'Вопросы к интервью
17 июля 2019
Z Трансформаторы Все выпуски

Инновации в здравохранении и законодательство


Время выхода в эфир: 17 июля 2019, 13:10

17 июля 2019 года.

Я. Розова Елена Брызгалина, специалист по биоэтике, заведующая кафедрой философии образования Философского факультета МГУ. Наш гость – Артур Исаев, основатель и председатель совета директоров Института Стволовых Клеток Человека.

Е. Брызгалина И, конечно, с нами Яна Розова. И сегодня мы обсуждаем тему: «Инновации в здравоохранении и законодательство».

А. Исаев Здравствуйте!

Е. Брызгалина Здравствуйте, Артур!

Я. Розова А почему мы решили вообще затронуть эту тему?

Е. Брызгалина Как известно, инновации – это нечто новое; новые практически применимые результаты, которые являются конечным результатом творческой деятельности человека: творческого процесса, открытий, изобретений. И вот, когда наши слушатели в соцсетях, видя анонс нашей программы, формулировали свои вопросы, первый вопрос, который они задали: «А как вообще можно законодательно регулировать то, чего пока еще нет как нового продукта?» Поэтому, наверное, первый вопрос, который мы адресуем Артуру, это вопрос: вообще как связаны инновации и законодательство? Какую роль в развитии инноваций играет законодательство?

А. Исаев На самом деле, не во всех областях законодательство как-то серьезно касается тех или иных инноваций. В большинстве областей инновации – это некоторые улучшения жизни, услуг, продукции, чего-то произведенного, процесса производства, которые, по сути, акцептуют бизнес, общество, потребители. И в большинстве случаев все эти инновации не очень касаются каких-то барьеров административных и каких-то регуляторных особенностей.

С другой стороны, есть направления, связанные со стимулированием, когда компания (или коллектив, или команда, или группа ученых, разработчиков), которая работает в каком-то направлении, получает какую-то поддержку; когда инвесторы получают какую-то поддержку от государства. Поэтому здесь есть два крупных блока, связанных с регуляторикой, с законодательством.

Первое – то, что касается стимулирования, развития рынка, капитала и условий, связанных с инвестициями, с вложениями, с развитием.

Вторая часть – регуляторная, когда те или иные услуги касаются регулируемых областей. Например, это может быть связь, безопасность, телекоммуникации, в том числе здравоохранение (та область, которая ко мне имеет прямое отношение). И здесь, конечно, услуги и направления невозможны без регуляторики.

Это не та область, где инвестор легко будет вкладывать по принципу: раз не запрещено, значит разрешено. Области, связанные со здоровьем людей, связаны и с какими-то рисками. И они нуждаются в регуляции. А когда эта регуляторика есть, она может быть либо ограничивающая какие-то направления либо стимулирующая.

Я. Розова Но если мы говорим все-таки о генетике.

Е. Брызгалина И о России. Насколько российская законодательная база здесь развита, насколько она полна, насколько она помогает (или мешает) регулировать?

А. Исаев Я хочу сказать, что очень большой скачок и успех, который был сделан за последние, наверное, 11 лет, начиная где-то с 2008-го года – это развитие различных институтов; развитие, которое направлено на поддержку венчурного рынка, компаний на начальных этапах. Это целый блок институтов – так называемый инновационный лифт – который помогает развиваться инновациям от начала исследований через различные целевые программы РНФ, Минобразования и различные гранты.

Это различные фонды, которые поддерживают разработчиков типа Фонда поддержки малых предприятий в научно-технической сфере. Это «Сколково», который, по сути, давая льготы, дает некие субсидии, этим самым вкладывает свою часть денег в развитие этих инновационных проектов.

Это «Российская Венчурная Компания», которая, по сути, является венчурной компанией, но туда положило государство капитал для того, чтобы она инвестировала умным способом вместе с частными инвесторами в эти направления. Это «Роснано» и многие другие институты, которые, по сути, сейчас сделали уже очень хорошую среду. Вложенные деньги в эти институты – это не только заработанные деньги на компаниях, но это также специалисты, которые за 10-11-12 лет прошли путь проб, ошибок, успехов. И поэтому вот в этой части…

Я. Розова Все хорошо.

А. Исаев И законодательство… Ну, там есть моменты, над которыми надо работать. В этой части – хорошо.

Е. Брызгалина Ну вот они созданы. Как они работают?

А. Исаев Инновационный лифт, например, в нашей области останавливается на этаже, который называется «здравоохранение» и «практическое здравоохранение».

И здесь, конечно, несмотря на то, что задача такая, в общем, была сформулирована, получалась парадоксальная ситуация, что, с одной стороны, государство инвестирует в разработчиков; с другой стороны, нет работающих законов по клеточным технологиям, нет различных процедур ускоренной регистрации в генетической диагностике и в новых видах лабораторной диагностики. Полностью нелояльное, неработающее, отсутствующее законодательство, которое позволяло бы инвесторам спокойно вкладывать в эти области и разработчикам уверенно двигаться к рынку и к целям.

Поэтому в этой области, к сожалению, очень большой пробел. И мне кажется, что это один из основных рисков того, что все усилия, которые были сделаны в течение последних лет, могут не привести ни к каким результатам (ну, или к минимальному результату).

Я. Розова Ну подождите, до начала эфира вы говорили о законе, который был принят несколько лет назад. В чем его суть и в чем там основные проблемы?

Е. Брызгалина Это закон 2016-го года «О биомедицинских клеточных продуктах», правильно?

А. Исаев Да. Я хочу сказать, что это такая, знаете, поучительная тоже история. Клеточные продукты и клеточные технологии начали развиваться в начале 2000-х. И в Европе появилось законодательство. Сначала оно было жесткое. Потом увидели, что по жесткому законодательству никаких продуктов не регистрируют, никто не инвестирует. И начиная уже с 2009-го – 2010-го года начали делать процедуру ускоренной регистрации, упрощая для части продуктов.

У нас же все произошло таким образом. Где-то в 2005-м году был первый Административный регламент. Но он не очень хорошо работал. В 2007-м году его обновили – и начали регистрировать технологии. Около 40 различных клеточных технологий было зарегистрировано. Но к 2007-му году регулятор решил, что недостаточно этого объема регулирования и надо разработать закон. И вот с 2011-го по 2016-й год – это, получается, 6 лет – разрабатывался закон.

Причем когда закон в 2015– 2016 годах разрабатывался, мы активно старались принимать участие в его разработке. И очень много дискуссий было проведено и в Думе, и писем Минздраву написано, что закон не будет работать в таком состоянии, он очень тяжелый, что разработчиков не будет. Но, в 2016-м его приняли. Сейчас 2019-й год: этот закон до сих пор не работает. То есть фактически получается, что с 2011 по 2019 год в соответствии с законом никто не может регистрировать никакие продукты в области клеточных технологий.

Я. Розова Ну, например?

А. Исаев Любые. То есть речь идет о буллезном эпидермолизе, использовании фибробластов, речь идет о сахарном диабете, речь идет о хрящах различных, речь идет о кроветворных клетках в использовании для различных технологий (таких как химерные антигенные рецепторы).

Я. Розова То есть то, что может помочь больным.

А. Исаев То, что может помочь, и то, что уже во многих странах работает и помогает, и то, что, например, некоторые учреждения уже здесь используют. Но это лежит за рамками закона на сегодняшний день, к сожалению. Потому что закон не работает, он сделан сложный, дорогой. И я думаю, что этот закон придется в конечном итоге, скорее всего, либо отменять, либо переделывать. Но зарегистрировать по нему что-то коммерческое будет невозможно. Ну разве что опять же за государственные деньги кто-то будет пробовать решать сложности этого закона.

Е. Брызгалина То есть этот закон, если мы возьмем те сферы, которые он должен регулировать – сферу разработки, сферу исследований, сферу регистрации – больше всего барьеров, правильно ли мы поняли, именно в сфере регистрации формулирует?

А. Исаев Да, она просто стала невыполнимая с точки зрения объема, с точки зрения размера рынка и с точки зрения… Ну, вообще, в принципе, к этому закону должно было быть около 60 или 70 подзаконных актов. А они до сих пор не приняты. То есть, по сути дела, с 2011 по2019 год интерес и возможность работать в этой области отсутствуют. Вся отрасль лежит. То есть ее не стало.

Я. Розова А как же вы-то работаете?

А. Исаев У нас были две технологии, которые мы зарегистрировали до 2011-го года. И я скажу, что это непростая история. И кроме того, что ты зарегистрировал, их нужно внедрить. И все остальные технологии, которые у нас были запущены с 2009 по 2011 год, мы вынуждены были остановить. Хотя у нас есть сейчас большое желание работать в области лечения буллезного эпидермолиза с клеточными продуктами, но, к сожалению, нет никаких лицензированных производств.

Должна быть отрасль. Сейчас нет клинических центров и экспертных организаций нормальных. Вот там уже 2,5 года идет речь, что вот-вот доработают, но по факту… Я, просто, хочу сказать, что это пример. Это не единственная область, где существуют проблемы. Потому что, к сожалению, за своими заботами текущими, я не знаю, их, возможно, много в Министерстве здравоохранения, коллеги не слышат и их не интересует область, связанная с внедрением разработок.

Мало того, никто не несет ответственности за то, что 2 года разрабатывали закон, в Думе его принимали, и он не работает 2,5 года. И дальше он не будет работать, понимаете. И вот такая ситуация приводит к тому, что ты можешь сколько угодно долго разрабатывать, проводить какие-то клинические исследования, разработки. Когда ты приходишь к реальному рынку, то ты там встречаешься с тем, что реально среда не работает.

Это тот вопрос, который вы задали: зачем нужен закон? Законы нужны для того, чтобы была работающая среда, понятные, прозрачные правила, стимулирующие желание у инвесторов вкладывать. И я не скажу, что это единственная проблема. Есть еще проблемы с тем, что у нас здравоохранение очень дешевое и у нас падает процент ВВП, связанный с расходами на здравоохранение. За последние 10-15 лет он упал с 6-7% до текущих, которые есть. Ну и вообще, в принципе, даже если он вырастет, все равно у нас здравоохранение не будет такое дорогое. Но среда – здесь должно быть все прозрачно, просто и понятно.

Я могу перечислить. На самом деле, были сделаны очень большие усилия. И я хотел бы здесь отметить, что была организована Научно-технологическая инициатива. В 2015 -2016 годах. И надо сказать спасибо тем людям, которые ее организовывали. И президент ее активно поддержал. В итоге они собрали людей по разным направлениям. Я, в частности, за медицинскую генетику отвечал. Люди были по биотехнологиям. И, по идее, были идентифицированы основные барьеры, которые мешают развитию.

После этого Правительство приняло «дорожную карту» и поручения различным министерствам для преодоления этих барьеров. До конца года многие должны быть преодолены. Но то, как идет сейчас этот процесс, без коммуникаций с разработчиками, я вижу, что опять, возможно, эффективных механизмов не будет. Ну, надежда есть, что новые люди сейчас в Минздраве этим занимаются. Надежда есть, что это будет работать.

Я. Розова Но машина серьезная, да. Преодолеть это трудно.

Е. Брызгалина Но, конечно, для генных технологий и для регенеративной медицины как таких инновационных в целом отраслей соединения науки и технологий временные параметры не работающих законов очень важны. А если сравнивать нашу отечественную ситуацию законодательную с зарубежной, насколько есть синхронизация? Ведь регенеративная медицина – это перспективный глобальный рынок продуктов и технологий. И вот если сравнивать, в чем существенно наше законодательство отстает?

А. Исаев Оно отстает в целом ряде вещей. То есть скажу так, что, например, во многих развитых экономиках есть понятие ускоренной регистрации (fast track так называемый), когда то или иное направление, например, генные технологии и генная терапия, клеточные технологии, орфанные заболевания, имеют процедуру ускоренной регистрации, имеют процедуру приоритета. Вот организация, которая разрабатывает технологию, даже если она не имеет патента, ей дается возможность…

Я. Розова Вы говорите «технология». Имеете в виду препараты, да?

А. Исаев Это препараты могут быть. Это могут быть изделия медицинского назначения. Это могут быть действительно какие-то технологии, когда клетку трансфицируют геном в лаборатории и делают химерные рецепторы для лечения раков различных. И, собственно говоря, вот этого нет. Отсутствует, например, процедура общения с Минздравом. Ты делаешь клинический протокол, досье для регистрации препарата. И во многих странах перед тем, как ты его подаешь, ты приходишь, общаешься с регулятором, говоришь: «Мы подаем такие документы…». Они смотрят, говорят: «Мы примем ваши документы при таких-то условиях».

Е. Брызгалина Доработайте.

А. Исаев Это все записывается. И это дает возможность не обращаться 10 раз. У нас же такого общения нет. У нас вообще невозможно пообщаться с экспертами, с регулятором. Ты приносишь комплект документов. И потом получаешь ответ… Например, с ишемической болезнью сердца и с нашим препаратом по этой нозологии, мы 3 раза подавали досье. Мы до сих пор не можем понять детально, что не так, потому что вот этого способа нет. А это необходимо. Нет, например, лицензии по тестам, разработанным в лабораториях (LDT, Laboratory Developed Test).

Е. Брызгалина Поясните, пожалуйста, что это такое.

Я. Розова И для чего это нужно?

А. Исаев: В 2011м году был принят закон «Об охране здоровья граждан». В нем было сказано, что любые диагностические услуги можно оказывать, если есть регистрационные удостоверения на все элементы, которые создаются. И это, в общем, очень хороший элемент для контроля производителей, которые тебе поставляют прибор, куда ты капнул что-то – и он тебе выдал результат.

Но есть часть лабораторий, которые делают тест-систему только для одного пациента один раз, для одной семьи или 100 семей. И вся эта разработка, оборудование, химия, которая используется, материалы, их нельзя зарегистрировать просто экономически. Это персонализированные тесты.

Вторая часть. Некоторые лаборатории занимаются разработкой – это все, что касается секвенирования генома, NGS, различная пренатальная диагностика и прочее. И ты когда это делаешь, ты даже не знаешь производителя. Ты купил его оборудование, ты купил химию, ты разрабатываешь новый тест. Ты его не продаешь никому и оказываешь эти услуги. Это и есть, в общем-то, этот вид деятельности. Вот этот вид деятельности вне закона по всей стране. Всю продвинутую генетическую диагностику, одним легким движением сейчас Росздравнадзор может запретить, потому что вообще в принципе нет никаких типов лицензий и возможностей ее развивать.

Я. Розова То есть те, что сейчас этим занимаются, они делают это вне закона, по идее.

А. Исаев Да. И, знаете, это налоговые риски. Потому что если ты осуществляешь какой-то немедицинский вид деятельности, значит тогда у тебя нет льгот по налогу на прибыль, значит ты должен платить НДС. Это все — риски для инвестора и для разработчиков. И как туда инвестировать? Кто туда пойдет? Но, к сожалению, пока такой документ (и такой вид лицензии) для лабораторий, которые разрабатывают собственные тесты или персонализированные тесты, отсутствует.

Е. Брызгалина То есть для развития персонифицированной медицины (персонализированной медицины), которая сейчас объявляется как тренд общемировой системы здравоохранения и медицины как науки, в нашей стране это существенный барьер?

А. Исаев Да, это существенный барьер. У меня большая надежда, что он будет преодолен с исполнением Распоряжения Правительства, которое связано с «дорожной картой» НТИ.

Е. Брызгалина Это поручение Правительства Российской Федерации 2018-го года о том, что нужно совершенствовать законодательство и снимать административные барьеры для реализации направления НРЗБ государства, заинтересованного в Национальной технологической инициативе по этому направлению.

А. Исаев Да.

Я. Розова Артур Исаев, основатель и председатель совета директоров Института стволовых клеток человека. Мы продолжим сразу после новостей.

НОВОСТИ/РЕКЛАМА

Я. Розова Наш гость – Артур Исаев, основатель и председатель совета директоров Института Стволовых Клеток Человека. Мы говорим об инновациях в здравоохранении.

Е. Брызгалина Мы говорим о том, как на инновации в здравоохранении влияет законодательство. Как известно, в мире делается акцент либо на регулирование продуктов, либо на регулирование технологий, либо есть какие-то попытки в законодательном регулировании, особенно инновационных сфер, к которым конечно же относятся современная регенеративная медицина, все генетические технологии, совместить эти подходы. Артур, вот в нашей стране на что делается акцент – на регулирование продуктов или на регулирование технологий? Или мы какую-то промежуточную занимаем позицию?

А. Исаев Мне кажется, здесь эта дискуссия была как раз в начале 2000 годов – регистрация технологий, продуктов и так далее. И она была, в общем-то, наверное, правильно решена, что продукт конкретный, лекарственное средство, изделие медицинского назначения или какие-то биомедицинские клеточные продукты. И это правильно.

Вообще, технологии нельзя контролировать и говорить, что нужна такая технология или другая, потому что технология – это как раз та часть, которая меняется для того, чтобы все продукты, препараты улучшать и усовершенствовать. Поэтому регулирование практически везде в конечном счете касается, с одной стороны, конечных продуктов; с другой стороны, процесса их производства, выпуска, оборота и безопасности.

Е. Брызгалина В одной из предыдущих программ мы обсуждали конкретные технологии – технологии преимплантационной генетической диагностики, преимплантационного генетического скрининга. И технологии секвенирования нового поколения. Вот для конкретно этих технологий с какими трудностями регулирования вы сталкиваетесь в своей деятельности?

А. Исаев Наверное, тут пример центра «Genetico» не очень будет корректен, потому что мы — резиденты «Сколково» и часть вопросов решили за счет этого. Скажу так. Когда ты выполняешь эти услуги на мировом и международном уровне, ты всегда думаешь и стараешься, чтобы у тебя все было лучшим образом, в том числе регуляторная составляющая.

На сегодняшний день все эти услуги выглядят как персонализированные исследования и не всегда имеют статус медицинских услуг. Хотя, в общем-то, там можно поспорить и сказать, что часть персонализированных услуг в связи с нашим законом не обязана проходить в полном объеме регистрацию.

Я скажу, что на сегодняшний день эти направления очень востребованы. Они стали востребованными, потому что это эффективный инструмент для врачей. И в ближайшее время, конечно, компании, которые производят оборудование или такие компании, как «Genetico», будут регистрировать эти изделия для того, чтобы они появлялись не в одной лаборатории, а в нескольких.

Е. Брызгалина Массовое.

А. Исаев Уже сейчас есть несколько разработчиков, которые… Да, массово во многих лабораториях. Вот то, что касается преимплантационного генетического скрининга. Это очень эффективный инструмент для репродуктологов. Во время ЭКО эмбрионы скринируются на наличие хромосомных аномалий. И врач не вслепую имплантирует во время ЭКО тот или иной из 10 оплодотворенных эмбрионов, а понимает его характеристики.

Я. Розова И ребенок родится здоровым.

А. Исаев Нет, даже не ребенок. Что беременность вообще появится. Основная часть – чтобы появилась беременность. Потому что 55% эмбрионов…

Я. Розова Не приживаются.

А. Исаев Они просто имеют некие хромосомные изменения. Не каждый оплодотворенный эмбрион развивается в плод. И это увеличивает в 2-3 раза эффективность вот этих процедур переноса и наступления беременности. Естественно, репродуктологи активно начали это использовать. Естественно, пациенты хотят. Пока пациенты платят за свой счет.

Но, по факту, это огромное увеличение эффективности самого процесса ЭКО и траты денег для государства, которое финансирует ЭКО. И, по сути, получается, за те же 60 тысяч циклов можно достичь не 20 тысяч, а 30 тысяч беременностей. Но пока этого нет в Стандартах, пока государство это не финансирует, и люди платят за это самостоятельно.

Второе направление – это секвенирование генома, расшифровка генома, экзома – оно очень важно для целого ряда пациентов. Иногда эти случаи бывают очень экстренные. Родился ребенок новорожденный, его только отсоединили от мамы, у него собственный кровоток включился. И вдруг выясняется… Ну, что-то с ним происходит. Возможно, у него не работает какой-то фермент. Не могут выяснить стандартными методами. И тут срочное секвенирование может помочь установить более точный диагноз и причину и найти способ лечения. Я просто привел какой-то пример. Даже есть экстренные, скоропомощные вещи.

Для многих пациентов расшифровка генома стала чуть ли не единственной возможностью установить точный диагноз. Это пациенты с орфанными заболеваниями (с редкими). Для части пациентов с онкологическими заболеваниями это способ подбора правильной, более эффективной терапии онкологических заболеваний. Это направление сейчас тоже очень востребовано, поскольку это инструмент для врачей и возможность для пациентов более эффективно лечить онкологические заболевания.

Следующее направление – пренатальный скрининг. Это технология, которая находится сейчас во внедрении. Опять же все эти технологии внедряют несколько коллективов по стране. Весь рынок заинтересован, чтобы для них был тот тип лаборатории, который первые 5 лет разработки и внедрения даст возможность, например, государственным ЛПУ закупать эти услуги. Потому что сейчас без этого типа лицензии государственные ЛПУ не могут нормально закупать такие услуги.

Так вот, неинвазивная пренатальная диагностика – это способ скрининга синдрома Дауна. Его делают вместе с УЗИ. Такой тренд везде во всех странах идет. Это— первая линия. И если его вместе с ультразвуковым исследованием и с биохимическим делать на первой линии, то результат скрининга, эффективность его, повысится в 200 раз до 99% и выше, то есть практически все хромосомные аномалии грубые будут ловиться. А в дальнейшем, может быть, и различные микроделеции и так далее. Эта технология тоже сейчас на этапе разработки.

Но поскольку мы «сколковский» резидент и у нас есть и лицензии, и разрешения «Сколково», мы эти услуги можем оказывать. Но не все компании готовы нормально с ними работать. И какая-то крупная лаборатория сразу говорит: «Ну, коллеги, нужно, чтобы были регистрационные удостоверения на все элементы. Иначе мы не можем работать». Лечебно-профилактическое учреждение – то же самое. Все это будет рано или поздно зарегистрировано, естественно.

Е. Брызгалина Но время идет.

А. Исаев Да. И сейчас вопрос лишь стоит в том, что на этот этап между началом внедрения и широким использованием – для разработчика должен быть специальный тип лицензии. Я призываю, чтобы Минздрав включился активно, стал участником создания инновационного лифта и не подходил к этим вопросам формально.

Я. Розова А что, власти не заинтересованы в развитии?

А. Исаев Нет, заинтересованы. Все заинтересованы. Просто, вероятно и очевидно, что у Минздрава куча других забот – пациенты, больницы.

Я. Розова И вы не в первых рядах.

А. Исаев Да. И разработка не стоит в первых рядах. Есть куча других забот и так далее. Вот очень хотелось бы, чтобы этому было уделено должное внимание и были все особенности для среды учтены. А большинство из них на сегодняшний день прописаны в Распоряжении Правительства. И мы со своей стороны готовы высказать. Потому что они скажут: «Ну хорошо, надо регулировать. Ну как, вот мы тут что-то поменяем, а поменяется куча еще всего другого». Здесь мы готовы к диалогу, готовы помогать, высказывать мнение. Мы тоже заинтересованы, чтобы не шел какой-то шлак на рынок.

Я. Розова Конечно.

А. Исаев То есть как и любые разработчики и компании, которые долгие годы работают на рынке.

Е. Брызгалина В этой связи вопрос. Если мы встанем на позицию пациента, не является ли отсутствие лицензии на подобные исследования, про которые вы рассказывали, сигналом о том, что эта технология еще недостаточно опробована, может быть опасна. Мы уже неоднократно говорили о том, что для многих людей в нашем российском обществе при условии достаточно низкого уровня генетических знаний все, что связано с генетикой – генно-терапевтические продукты, регенеративная медицина – все вызывает опасения. Вот насколько в законодательстве на сегодня учтены интересы людей?

А. Исаев Вы знаете, они учтены с точки зрения контроля по максимуму. Но этот контроль становится в каких-то моментах запретительный. И я об этом сейчас говорил. О том, что это уже сегодня нужно людям. И сейчас взять и отключить пациентам, которым генетический диагноз можно поставить только с использованием технологий секвенирования генома, вряд ли кто решится. Это с одной стороны.

С другой стороны, конечно, я еще раз повторяю, здравоохранение – это не та область, где все, что не запрещено, разрешено. То есть оно-то да с точки зрения закона, работает. Но в это никто не будет вкладывать серьезных, существенных средств. И я скажу, что да, конечно, многие пациенты смотрят на это. И важно, чтобы Минздрав это понимал, что это тоже в свою очередь останавливает. Конечно, есть другие инструменты, такие как «сколковская» резидентура, другие типы лицензий, которые имеет компания. И пациент должен на все это смотреть. И в первую очередь пациент должен смотреть на врача, который ему либо рекомендует, либо не рекомендует ту или иную процедуру.

Я. Розова Посоветуйтесь с врачом.

А. Исаев Конечно.

Е. Брызгалина И это вопрос о доверии системе здравоохранения, науке, технологиям, которые должны быть в обществе.

А. Исаев Мне кажется, что кредит доверия высоким технологиям большой.

Я. Розова Артур Исаев, основатель и председатель совета директоров Института стволовых клеток человека. Елена Брызгалина и Яна Розова. Всего доброго!



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире