19 июня 2019
Z Трансформаторы Все выпуски

Скрининги, направленные на предотвращение генетических заболеваний


Время выхода в эфир: 19 июня 2019, 13:14

Я. Розова В студии – Яна Розова и Елена Брызгалина, специалист по биоэтике, заведующая кафедрой философии образования Философского факультета МГУ.

Е. Брызгалина Добрый день!

Я. Розова Наш гость – Артур Исаев, основатель и председатель совета директоров Института стволовых клеток человека.

А. Исаев Здравствуйте!

ДЛЯ СПРАВКИ. Институт стволовых клеток человека был создан 16 лет назад. Основные направления деятельности: научные исследования, разработки и внедрение новых технологий в сфере регенеративной медицины, медицинской генетики (в том числе и репродуктивной), а также генной терапии, биострахования и биофармацевтики. В состав Института стволовых клеток человека входят банк персонального хранения стволовых клеток пуповинной крови, банк репродуктивных клеток человека и лаборатория «Genetico».

Я. Розова Тема программы: «Скрининги, направленные на предотвращение генетических заболеваний».

Е. Брызгалина Артур, скажите нам, пожалуйста, как давно ваши специалисты занимаются скринингами и что вообще это такое?

А. Исаев Вообще, скрининги – это некая концепция и подход, некая методика для предупреждения, профилактики, для раннего выявления тех или иных заболеваний или рисков тех или иных заболеваний. Это технологии и методики, которые в организации здравоохранения уже в том или ином виде внедрены и существуют. И многие люди (и слушатели «Эха Москвы») с этим сталкиваются в реальной жизни.

Есть несколько примеров, которые можно привести, которые уже существуют, работают и приносят конкретные плоды и пользу людям. Это, например, неонатальный скрининг. Когда рождается ребенок, делают скрининг на 5 основных заболеваний – тех, которые если выявить в момент его рождения, можно в том или ином виде как-то предупредить их развитие и какие-то пагубные последствия этих заболеваний. Но количество того, что можно выявить, профилактировать и предупреждать, сильно расширяется.

Следующий тип скрининга – пренатальный скрининг. Это скрининг на различных этапах беременности. И вот есть пренатальный скрининг, например, первого триместра, когда теми или иными методиками здравоохранение пробует уточнит риски и наличие хромосомных аномалий у плода, которые приводят либо к летальным заболеваниям, либо к заболеваниям с очень серьезной инвалидизацией. В основном речь идет о хромосомных аномалиях. Такой скрининг у нас был внедрен в стране на разных этапах в разном объеме.

В последние, наверное, лет 15, и даже более, этот скрининг внедрен в таком же объеме, как и во всем мире. Это ультразвуковое исследование, биохимические маркеры, программный анализ возраста, веса пациента и прочих параметров, которые в результате совокупно выдают какой-то риск. И после этого будущей маме делается инвазивная диагностика: берут плодную ткань, ворсины хориона или проводят кордоцентез (пункция пуповины). И смотрят ДНК плода, есть там какие-то хромосомные изменения или нет.

После этого беременной сообщают о том, увидели врачи какую-то проблему, какие-то хромосомные аномалии или нет. И тогда у женщины появляется возможность принять по медицинским показаниям решение: либо прервать беременность, либо ее оставить. Такой пренатальный скрининг активно распространен.

Е. Брызгалина Он входит в ОМС? Какие типы исследований входят в систему обязательного медицинского страхования, а какие – нет?

А. Исаев Я об этом скажу. Хотел еще рассказать про два типа скрининга, которые существует на практике. Это скрининг статуса носительства тех или иных заболеваний. Он анализирует вполне здоровых людей репродуктивного возраста на предмет того, какие конкретно у них есть мутации, потому что они у всех есть, и в теории могут нести…

Я. Розова Быть переданы детям.

А. Исаев Быть переданы детям и нести риск какого-то заболевания. Но в данном случае чтобы этот риск четко определить, как правило нужно проанализировать обоих будущих родителей. Такой скрининг очень распространен и внедряется во многих странах. У нас пока скрининг носительства или планирования беременности (мы в Генетико так его называем – скрининг планирования беременности), широкого распространения не получил.

И есть еще один скрининг, который тоже сейчас активно используется. Это скрининг предрасположенности к онкозаболеваниям. Есть понимание, что часть онкологических заболеваний имеют генетическую природу. И с очень высокой достоверностью можно предсказать, что эти заболевания появятся у человека. Это, например, ген BRCA1, BRCA2 и связанный с ним рак груди, рак яичников, рак простаты. Предварительный скрининг людей, у которых есть предположение повышенного риска, дает возможность определить генетическую причину и дальше принять какие-то профилактические меры.

Существует концепция профилактической, превентивной, предиктивной медицины (предсказательной), которая связана с тем, что легче, дешевле и выгоднее с медицинской точки зрения поймать заболевание на ранней стадии или предупредить, чем потом его лечить и в результате получить смертельный исход или инвалидизированного пациента.

Поэтому многие государства и системы здравоохранения страховой медицины это очень активно акцептуют. Потому что на более длительном, инвестиционном промежутке — это выгодно. Но, конечно, если расценивать один год, с точки зрения инвестиций, то на таких коротких промежутках времени это не всегда работает.

Е. Брызгалина А как вы относитесь к этим экономическим аргументам? Вообще оправданно ставить вопрос: что лучше для системы здравоохранения – через скрининги возможность предотвращать возникновение заболеваний или лечить по факту их возникновения?

А. Исаев В реальности тут нужно, конечно, считать, как быстро это работает. Я могу привести простой пример. Для тех, кто планирует беременность, у нас в «Genetico» есть услуга – планирование беременности. Она связана именно с выявлением статуса носительства генетических заболеваний, определением этих рисков. Мы начали делать экономические исследования. Посмотрели разные группы заболеваний, разных пациентов, на предмет того, а что будет, если потратить деньги на профилактику заболеваний в связи с расходами на его лечение потом.

Вот, например, гемофилия. Это заболевание, которое сейчас все лучше и лучше лечится, но тем не менее инвалидизация достаточно высокая, повреждаются суставы, человек постоянно принимает дорогостоящие препараты. И если мне не изменяет память, в 2016 или 2017 году бюджет Минздрава только на лекарственные препараты для пациентов с гемофилией составил порядка 11 млрд рублей. Сейчас, я предполагаю, больше.

Общественные лидеры, организации, пациентское сообщество добились хороших расходов здравоохранения. В России лечение гемофилии финансируется даже на уровне, может быть, лучше, чем в некоторых европейских странах. Это вот реальное достижение здравоохранения. Но другая сторона – это высокие расходы.

Но тут надо понимать, что гемофилия – это наследственное заболевание. И в семье каждая вторая сестра – носитель этого заболевания. А у нее каждый второй мальчик будет пациентом с гемофилией. Если для этого сообщества попробовать применить технологии, связанные со скринингом, с одной стороны, этих рисков; с другой стороны, применить преимплантационную диагностику на этапе ЭКО, или на уровне пренатальной диагностики управлять рисками, то мы можем посчитать экономику.

Мы вместе с пациентским сообществом опросили 86 семей с точки зрения того, планируют они рожать или нет (те, которые находятся в репродуктивном возрасте). Дальше опросили их на предмет, готовы ли они воспользоваться скринингом, поскольку эта вещь не может быть обязательной, она добровольная; готовы ли они потом сделать процедуру ЭКО, например, и преимплантационный генетический скрининг. Мы посчитали, сколько возникнет расходов, сколько из этих пациентов будут готовы, сколько – не готовы, сколько нужно будет потратить средств.

Если оценить период 10 лет, то на этих 86 семьях, с помощью скринговых методов можно к 10-му году, сэкономить порядка 130 млн рублей. И это достаточно весомая сумма.

Здесь должен быть умный подход в том смысле, что нужно определять группы рисков и считать…

Я. Розова А вы свои данные предоставляли Министерству здравоохранения?

А. Исаев Вы знаете, мы не опубликовали это исследование пока. Это действительно вопрос, потому что людям, которые в администрациях работают в субъектах Федерации или Минздраве, им не очевиден сразу этот вопрос. И если они увидят сумму, на которую на 3 года надо будет увеличить бюджет, то не акцептуют. А то, что будет экономия через 5 или 10 лет, что это инвестиционный процесс, это для них пока не аргумент.

Сначала чиновники, организаторы здравоохранения, врачи должны почувствовать медицинский эффект. Но как его почувствовать? Дело в том, что темпы роста наших расходов на орфанные заболевания не будут расти так быстро, как они сейчас растут. То есть фактически сейчас идет огромный рост расходов на орфанные заболевания.

США одни из первых идут по многим направлениям из-за большой стоимости здравоохранения. У них с 14-го по 17-й год объем лекарственных средств, которые они финансируют из всего бюджета на лекарственные средства, с 3,5% вырос до 7%. За 4 года — до 7%. И этот рост на орфанные заболевания, несмотря на то, что их мало, но они дорогие и появляются новое лечение.

Здесь в России происходит все тоже самое. Вот если посмотреть цифры по программе «24 нозологии», «7 нозологий», мы с вами откроем эти бюджеты и увидим, что на 15, 20, 25% в год эта статья растет интенсивней других. И будет расти дальше по двум причинам. Первая причина – это то, что будут появляться терапевтические средства и новые возможности для этих пациентов (и они будут недешевые). А вторая причина – то, что диагностика становится лучше. Врачи ставят больше правильных и корректных диагнозов и поэтому выявляемость улучшается.

Е. Брызгалина Но понятно, что за этим разговором об экономических эффектах должно стоять не только понимание людей, которые принимают решения в сфере здравоохранения. Это должна быть очень серьезная поддержка общества. Как по-вашему, не приведете ли развитие технологий скрининга по разным направлениям к расколу общества? Ведь не секрет, что найдутся люди, которые не захотят знать о своем будущем, не захотят планировать будущее своих детей.

Наверняка кто-то скажет, что нельзя вмешиваться в то, что предопределено природой или богом. Есть такие аргументы. И это очень серьезная биоэтическая проблема отсутствия единой позиции в силу того, что в обществе очень различная система ценностей. Как вы думаете, какие перспективы скрининга вот с точки зрения общественной солидарности?

А. Исаев Это хороший и важный вопрос, потому что его надо обсуждать. С одной стороны, у нас есть небольшой опыт. Мы в свое время в «Genetico» где-то в 12-м году начали показывать, какие у нас есть инструменты для врачей из генетики и также для пациентов. Проводили определенные опросы. И то, что касалось вот этих технологий планирования беременности, 65% врачей говорили: «Да это лучшее, что у вас есть и одно из самых полезных». Люди обычные и пользователи эти конечные – тоже где-то 23 отвечало, что все хорошо.

Но когда мы начали все это запускать, оно — не шло. И до сих пор не идет. Россия здесь очень сильно отстает от других стран с точки зрения планирования беременности и скрининга, связанного с планированием беременности. Но эта ситуация не только в России такая. Это совершенно верный аспект, что в некоторых странах и у некоторых людей в обществе может быть разное представление о том, что можно, а что нельзя. И некоторые представления продиктованы историей. И очень хороший пример здесь – Германия и Италия.

В Германии, например, генетический преимплантационный скрининг вообще является предметом запрета, потому что в этом генетическом скрининге нужно проводить селекцию эмбрионов. То есть, по факту, он определяет, жизнеспособный ли этот эмбрион, приведет к беременности или не приведет. Это в 3 раза увеличивает эффективность процедуры ЭКО.

Я. Розова А какие аргументы там против этого?

А. Исаев А там закон против, который был создан, что селекция и сам термин, и сам подход, что человек не должен выбирать, кому жить, а кому не жить, потому что мы же вот один раз выбирали… Но надо помнить и другое, что, в принципе, человечество и общество акцептовали и будут дальше акцептовать все, что полезно для человека; все, что не наносит вред кому-то и не мешает.

И нужно понимать, что любой инструмент – клеточные технологии, генетика, скрининг – может нести разные последствия. Я всегда привожу в пример нож. Им можно готовить еду и делать классные блюда, а можно нанести кому-то вред. Но это же не означает, что нож запрещен и что его не нужно использовать. Его нужно использовать там, где он приносит пользу человеку. То же самое с генетическим скринингом. И для того, чтобы понять, где есть польза и что есть польза, а где есть вред, это нужно действительно обсуждать и просвещать.

Потому что в случае, например, который я привел с процедурой ЭКО и с теми тестами, которые делает лаборатория «Genetico», это фактически инструмент для врача-репродуктолога сделать свою процедуру быстро и эффективно. И он действительно не наносит никакого вреда, потому что эти эмбрионы и не превратятся никогда в беременность.

Я. Розова Но у нас-то это не запрещено. Мы можем не переживать.

А. Исаев Нет, это в большинстве стран не запрещено. Я просто привел пример, как некие стигмы в обществе и предшествующая культура, события, влияют на развитие. И в итоге немецкие граждане лишены на сегодняшний день возможности получать эту процедуру.

Я. Розова Приедут к нам.

А. Исаев Они действительно ездят в Чехословакию и в другие страны. От этого никуда не денешься. И рано или поздно, поверьте, может быть, через год, через два, через пять мы за этим столом с вами будем обсуждать, что Германия наконец-таки освободилась от своих стигм, которые есть, и разрешила это делать. Но это же не одна ситуация. В Германии, например, запрещено семьям, у которых первый больной ребенок, проводить процедуру преимплантационной генетической диагностики, чтобы выбрать здорового ребенка, понимаете. И что делать этой семье? Да, у нее остается вариант усыновить, удочерить или взять донорскую яйцеклетку. Но своего здорового ребенка этот закон уже лишает их получить.

Поэтому когда стигмы начинают затрагивать реальные истории пациентов и реальные, конкретные жизненные ситуации, то человечество, люди и общество их начинают обсуждать и принимать какие-то правильные решения. То же самое было с ЭКО, когда его шельмили на всех углах, говорили, что это плохо. А сейчас, как говорит моя коллега (руководитель нашей лаборатории), что в каждой московской песочнице есть ребенок, который рожден «из пробирки». И это реальные жизни. Это люди, которые среди нас, общаются, нормальные люди, здоровые. Счастье в этих семьях. Естественно, и религиозная часть общества начинает это принимать, потому что это полезно человеку, ему хорошо от этого, не становится плохо.

Просто, другой вопрос, что у человека есть природный инстинкт самосохранения, который ему говорит, что то, в том, что он не понимает; то, чего он не знает, риски для него могут быть слишком высоки.

Я. Розова Прервемся здесь на новости, а потом продолжим.

НОВОСТИ/РЕКЛАМА

Я. Розова Наш гость – Артур Исаев, основатель и председатель совета директоров Института стволовых клеток человека.

Е. Брызгалина В первой части нашего разговора, Артур, вы говорили о разных видах скрининга, которые возможны. Давайте чуть подробнее поговорим о пренатальном скрининге. Какие это технологии? Что сегодня можно выявлять? С какой степенью доказательностью? Каковы перспективы этого метода?

А. Исаев Пренатальный скрининг – это, по сути дела, тот скрининг, который выявляет в первом триместре беременности синдром Дауна и некоторые хромосомные аномалии (синдром Эдвардса, Патау и так далее). Многие хромосомные аномалии связаны с заболеваниями, которые приводят к тяжелой инвалидизации, ранней детской смертности. Скрининг уже внедрен у нас в стране и в мире, но предыдущими технологиями. Это приводит к тому, что на этапе беременности первого триместра, если проходить все этапы внедренного скрининга, выявлялось до 79% этих вот хромосомных аномалий и, в частности, синдрома Дауна. Это означало, что из 1000 потенциальных синдромов Дауна выявлялось 800 и 201 не выявлялся.

Е. Брызгалина А сейчас?

А. Исаев Сейчас появились новые технологии. Например технология Пренетикс, которую мы внедряем, когда по крови матери мы анализируем ДНК ребенка. То есть здесь используются не косвенные методы в виде биохимических анализов или ультразвукового исследования, а прямой генетический метод, когда в крови матери мы уже видим ДНК ребенка, и с точностью 99,9 % можем выявлять синдром Дауна.

То есть если внедрить сочетание сегодняшнего скрининга вместе со скринингом Пренетикс, который лаборатория «Genetico» внедряет в практическое здравоохранение, то получится, что из 1000 синдромов Дауна будет выявляться 99%. То есть практически все.

Здесь есть важный момент, который связан с тем, что вот эта цифра выявляемости традиционным скринингом цифра – 79% — очень натянута. Это если женщина пройдет все этапы. Но дело в том, что уже внедренный в здравоохранение скрининг, обладает рядом вещей, которые приводят к тому, что не он проводится весь полностью. Например, этот скрининг дает большое количество ложноположительных результатов.

То есть, собственно говоря, на первом этапе беременная делает УЗИ, биохимические маркеры – и система показывает высокий риск. Что случается более чем у 5-10% беременных. И таких женщин направляют на следующий этап – на инвазивную диагностику, когда специальным методом прокалывают живот, и анализируют днк ребенка. Из 25, 30, 40 женщин только у одной в реальности есть какая-то хромосомная аномалия у плода.

Е. Брызгалина То есть в этом причина того, что если соцсети наполнены сообщениями, типа, врачи ошиблись и у меня родился здоровый ребенок, не надо доверять этой технологии вообще, коренится в том, что люди не проходят все этапы, которые сегодня возможно пройти с научной и технологической точки зрения?

А. Исаев Да. Но это приводит не только к этому. Это приводит еще к тому, что этот метод выглядит опасным (инвазивная диагностика). Он приводит где-то в 0,5% случаев к потере беременности. В зависимости от качества. А это приводит к тому, что многие беременные не идут на инвазивную диагностику. И в итоге не проходит скрининга полностью.

Я. Розова Почему?

А. Исаев Потому что 39 человек, которые прошли этот скрининг, ничего не получили. Потому что скрининг, вообще, должен быть значительно более точным.

Я. Розова Но, значит, он несовершенен, насколько я понимаю.

А. Исаев Об этом речь и идет.

Е. Брызгалина Поэтому Артур и рассказывал о методе, который дает выявление по синдрому Дауна свыше 99%.

А. Исаев Да.

Е. Брызгалина Важно, что появляются такие методы.

А. Исаев Да. И, в общем-то, собственно говоря, уже на сегодняшний день этот новый метод апробирован. И мы его активно внедряем в практическое здравоохранение. Но тут должны произойти определенные события, чтобы это все стало доступно большему количеству беременных женщин.

Во-первых, тут нужно посчитать экономику: насколько меньше с внедрением этого скрининга женщин будет идти на инвазивную диагностику и насколько она будет точнее. Это одна часть вопроса. Вторая часть вопроса связана с тем, а кому применять. Всем – это одна экономика. Если каким-то группам женщин, у которых больше риска (ну, с точки зрения возрастных характеристик) — экономика другая.

Но я расскажу, что происходит сейчас в мире пренатальному скринингу и как технологии, подобные Пренетиксу, развиваются за рубежом. Мы видим, что, страховая система (например, в Америке) считает, сколько будет стоить пропущенный синдром Дауна с точки зрения экономики этому пациенту, здравоохранению; сколько будет стоить инвалидизация; сколько пропущено рабочих мест. И в Соединенных Штатах Америки уже более 25-30% всех женщин проходят этот скрининг. Даже в Китае проходят порядка 10% всех женщин такой скрининг.

В России на сегодняшний день — около 1%. И пока эта технология широко не внедрена. Но должны произойти некоторые события.

Е. Брызгалина Скажите, пожалуйста, вот если сравнивать Россию с зарубежными практиками, у нас расширяется перечень заболеваний, по которым проводится скрининг? Мы в этом вопросе отстаем от других стран или мы опережаем?

А. Исаев Вы знаете, у нас тоже коллеги, которые занимаются разными направлениями, стараются расширять количество заболеваний по скринингу. Например, вот неонатальный скрининг. Мы принимаем активные усилия по тому, чтобы расширить этот неонатальный скрининг с 5 заболеваний до большего количества обменных заболеваний. И, по сути, тренд к этому идет. То есть расширение скрининга – это тот вопрос, который везде происходит и у нас тоже.

Е. Брызгалина И помимо расширения скрининга, конечно же, на распространение такой технологии повлияет уровень генетических знаний у россиян, который, как известно, сегодня достаточно низкий, как показывают те же опросы ВЦИОМа. Насколько, по вашему мнению, существует проблема адекватного восприятия женщинами, семьями, вообще людьми в целом генетической информации?

А. Исаев Да, конечно, с одной стороны, образование повлияет. Но у меня есть твердое убеждение, что здесь человек больше является заложником системы здравоохранения и врача. Потому что если проанализировать коммерческую всю медицину – это, во-первых, 4% в деньгах от объема всего здравоохранения – это одна сторона вопроса.

Но другая сторона вопроса связана даже не с деньгами, а связана с тем, что любое более-менее существенное решение – какую-то медицинскую процедуру и трату денег – пациент всегда принимает тогда, когда врач ему скажет, что это нужно. Я не беру в пример капли в нос. Или, какие-то вещи, которые многие уже прошли десяток раз и поэтому ему не нужно мнение врача.

А там, где пациент сталкивается один раз в жизни или это действительно не частая проблема, то в таком случае покупателем является врач, а пациент является плательщиком либо сам непосредственно, либо через систему страховой медицины и государственного здравоохранения.

Поэтому важно непрерывное образование врачей в первую очередь.

Е. Брызгалина Как вы их просвещаете?

А. Исаев На самом деле, то, что касается врачей, работаем не только мы. Есть факультеты усовершенствования врачей, есть специальные центры, где они обучаются. И это важная задача, которую все системы здравоохранения, включая российскую, начали менять. Дело в том, что изменения, происходящие в технологиях лечения, они идут значительно быстрее, чем появляются новые поколения врачей.

И врач, который учился 20 лет назад, 30 или 40, он, собственно говоря, живет в прошлой медицине, если не получает новых знаний. Поэтому сейчас существует концепция непрерывного медицинского образования. И это не только в медицине, во всех направлениях должно быть. Но то, как это реализуется пока, оставляет желать лучшего. Но мы работаем.

Есть еще один аспект. Дело в том, что врач и его образование и знания – это одна сторона вопроса. А есть другая сторона: врач, который работает в системе здравоохранения, по идее, должен назначать то, что есть в рекомендациях и в клинических стандартах лечения. То, что проверено, и работает. И особенно это касается государственных учреждений, где если врач, предположим, назначит то, что не в стандартах и пациент не может это получить за государственный счет, то пациент потом идет и пробует получить это где-то за коммерческий счет, а потом начинает обижаться на врача, что он ему назначил что-то, за что он должен заплатить деньги, и пишет же на этого врача жалобу. Это сложнейшая система.

Какие-то новые вещи ты не можешь внедрять без нормальной системы здравоохранения и без включения в стандарты. И это важно. Так и должно работать. Но синхронно. Стандарты должны обновляться. А стандарты зависят от конкретных сообществ, от конкретных людей, которые либо более погружены в эту тему, либо менее.

Если, предположим, на своем месте стоит главный специалист, который, собственно говоря, не считает, что нужно делать преимплантационную генетическую диагностику или пренатальный скрининг… то… По каким причинам, мы сейчас оставим в покое.

Е. Брызгалина Их множество.

А. Исаев Их множество. Он может вообще считать, что по экономическим причинам. Но он же не экономист, он врач. Он должен медицинскую пользу оценивать и вносить в стандарты. Но это главный специалист, поскольку его назначает Минздрав или кто-то всегда с оглядкой на Минздрав. А что Минздрав? Минздрав получает деньги, чтобы потушить тот пожар, который у него сегодня происходит. И сейчас любые разговоры о том, что давайте еще потратим деньги дополнительно, они, естественно, воспринимаются негативно.

И поэтому выигрывают только те направления, которые, несмотря на оперативные интересы здравоохранения, все равно пытаются лоббировать. Например, как гемофилия, я приводил пример. Потому что там есть умница Юрий Жулев – сам пациент с этим заболеванием, который сделал сообщество гемофилии и который лоббировал активно и лоббирует интересы пациентов в первую очередь.

Е. Брызгалина Когда мы обсуждаем проблему скрининга, у нас получается очень сложная картина взаимодействия между субъектами принятия решений в этой сфере. С одной стороны, государство, которое через систему здравоохранения заинтересовано и с точки зрения экономики здравоохранения, и с точки зрения качества жизни в получении массовых данных. С другой стороны, у нас есть исследователи и те, кто эти технологии внедряет. С третьей стороны, у нас есть конкретная женщина, конкретная семья.

И вот у каждого есть свой аспект, в котором тот или иной человек является специалистом. Каковы, на ваш взгляд, перспективы диалога, взаимодействия, чтобы вот эти локальные картины, связанные со скринингом, могли сложиться в некоторое общее понимание?

А. Исаев Я считаю, что это, с одной стороны, сложно, а с другой стороны, возможно. Сложно потому, что если посмотреть на статистику и процент здравоохранения некоторых стран, которые являются лидерами в области развития медицины, здравоохранения и биотехнологий, у них постоянно растет доля в ВВП здравоохранения. У нас, несмотря на то, что абсолютные цифры, в общем-то, растут, этот процент снижается. И мне кажется, что во многом это такая реактивная вещь.

Мы вот все время жалуемся на власть. Но в реальности это какой-то реактивный механизм. Нужно продвигать сообществом свои интересы, в том числе в здравоохранении. Просто, какие-то сообщества объединяются, а вот сообщество беременных вряд ли будет объединяться. Главное, что нам надо понимать и что немногие осознают, что инвестиции в здравоохранение – это одна из главных задач, которая растит реальный капитал в стране.

Человек, который здоров, работает больше. Он – реальная ценность. К сожалению, мы себе много каких-то препятствий в этом ставим и каких-то задач, которые кажутся важнее. И поэтому мое мнение, что нужно активно сдвигать фокус в область роста расходов на здравоохранение. Чем у нас будет больше денег в здравоохранении, тем больше будет возможностей у пациентов и у страны.

Я. Розова Артур Исаев, основатель и председатель совета директоров Института стволовых клеток человека был в студии «Эха». Спасибо вам большое! Елена Брызгалина, Яна Розова.



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире