04 ноября 2012
Z Непрошедшее время Все выпуски

Актриса и чтецкая профессия


Время выхода в эфир: 04 ноября 2012, 08:35

835640

835645

835644

835641

835642

835643

М. ПЕШКОВА: Ломала голову, как назвать « Непрошедшее время» с народной артисткой России Светланой Николаевной Крючковой. Прослушав запись, сделанную в лицейские дни в Санкт-Петербурге, решила назвать так: «Актриса и чтецкая профессия».

С. КРЮЧКОВА: Я всю жизнь пахала для завистников. Им все кажется, что мне с неба падает, это все трудом. В тот момент, когда они пили водку, я сидела и готовила программу. В момент перестройки никому не нужная поэзия, я сидела, читала стихи и готовила программы. Я это делала всегда. Это не делается так: сегодня выучил, завтра вышел. Сейчас стало модно: Крючкова выходит, и мы выйдем. Выучили, стали перед симфоническим оркестром, симфонический оркестр одно, они другое – так не получается. Так вы открытия никакого не делаете. Никому никакого автора вы не откроете. Хватают самые известные имена, просто, чтобы схватить известное имя. Почему читают Цветаеву и Ахматову? Потом что других не знают. Я говорю: « Девочки, есть еще Зинаида Гиппиус, пока начинайте с этого. Есть еще Аделаида Герцык, есть еще Рубина де Габриак, есть Алла Головина, Нина Берберова. Что вы хватаете Цветаеву и Ахматову? Вы что, голодали, умирали? У вас умирали близкие, вы их хоронили? Вы еще ничего не пережили. Вы выходите читать, будучи абсолютно пустыми. Нельзя этого делать. Надо пережить все. Надо пережить голод, холод, предательство от друзей и близких. Это все надо пережить, тогда ты имеешь право выйти, тогда ты получишь право выйти и читать эти стихи. Раннее творчество можно:

«Мама, милая, не мучь же!

Мы поедем или нет?»

Я большая,— мне семь лет,

Я упряма,— это лучше.

А то хватают, ударение не знают, где поставить, строчку не соблюдают. Сами ничего не понимают, а слушатели вообще не понимают, на каком они свете оказались. Артист должен переводить с поэтического на слушательский язык. Он должен прояснять поэта, прояснять его мысль, а себя вообще не показывать, убирать как можно дальше. Анатолий Михаилович Гелескул, всегда говорю это, приводил цитату какого-то испанского поэта, поскольку Анатолий Михайлович был испанист, но не только, он и польскую поэзию прекрасно переводил. Как мне сказала Наталья Родионовна Малиновская, вдова его, по смыслу фраза была такая: Поэт – это переводчик в разговоре человека с самим собой. Мы чувствуем, но озвучить и вербально оформить не можем. Поэт оформляет наши чувства, а артист – это переводчик в разговоре с поэтического языка на слушательский. Если ты переводить не умеешь, то не выходи ты на сцену. Я не знаю китайский, я же не выйду переводить китайский. Переводи то, что ты понимаешь, или ничего не переводи. Собери зал таких, как ты. Хватают имена, потому что модны, а не потому, что поняли что-то в них такое, что до них кто-то не понимал или просто не слышал. Я живу с этим с 18 лет, 44 года. Это правда. У меня есть все для того, чтобы написать докторскую диссертацию дома по Ахматовой, по Цветаевой. Все, что выходило, практически все. Это все прочитано, это все отмечено, помечено моими карандашными пометками и т.д. Я туда погружена с головой и вытянутыми вверх руками.

М. ПЕШКОВА: Тогда, в 60-е, как к вам попала Цветаева?

С. КРЮЧКОВА: Вы знаете, смешно, это был «Самиздат». Напечатано на листах А4, сложенные вдвое и вручную переплетены, а снаружи холщевая картонка и холстом обтянута. Там не очень пропечатанными буквами были стихи Цветаевой. «Лебидиный стан» у меня был еще смешнее. В сиреневой обложке, типа тетрадной, в внутри, раньше машинки печатали пять экземпляров, копирка была черная и синяя. Вот эта копирка была синяя. У меня «Лебединый стан» на синей копирке каким-то пятым экземпляром.

М. ПЕШКОВА: « Литературная Москва» вышла, вышла книга « Избранное», голубой томик. Конечно, большой том « Библиотеки поэта». Как вам достался этот том?

С. КРЮЧКОВА: Не поверите, в советское время у нас каким-то образом в нашем ленинградском кругу появился такой человек, он был австралиец, его звали К. Вилсон. Теперь уже можно сказать, потому что это было очень давно. Летом, когда мы познакомились, он ходил в кожаных через палец сандалиях, огромный, красивый такой. С двенадцати струнной гитарой и пел шотландские неприличные баллады. Он ходил по всем гостям, по всем нашим домам. Он пил с нами водку, он говорил хорошо по-русски. Он знал все советские фишки. Помню, он в один прекрасный момент появился в общежитии с мешком за плечами. Мешок был из магазина « Березка». Он этот мешок наклонил над полом, оттуда посыпались книги. Это был такой подарок! Через много лет, когда у меня родился ребенок, он заболел, наши врачи не могли даже его диагностировать к их стыду. Болезнь то была смешная, но кончилось не очень хорошо. Поему-то зашел разговор об Австралии, австралийское посольство в Москве. Выяснилось, что он посол Австралии. Это он так начинал внедряться в Советский Союз. Играл в простого рубаху парня.

М. ПЕШКОВА: Кода началось ваше явление на сцену с Цветаевой?

С. КРЮЧКОВА: Мое явление на сцену началось в 1995 году. Я читала стихи, я любила стихи. Когда мы садились за стол с друзьями, мы читали стихи, мы спорили. Я читала своим друзьям стихи на кухне. Я помню, Юрий Векслер, с которым мы жили тогда. Он ко мне всегда приставал: « Света, отстань ты от людей со своей Ахматовой и Цветаевой. Может быть, они их не любят?» Я говорила, что не может этого быть. В 1995 году на фестивале «Киношок» в день приезда председателя жюри Юрия Абрамовича Башмета у нас напился киномеханик. Все собрались в зале, делать было нечего. Полный зал народу, а кино смотреть не можем. У меня было такое настроение, Москва в основном сидела. Я говорю: « Ну что, господа москвичи, время занять не можете?» Кто-нибудь вышел бы на сцену, что-нибудь да сделал. На что мне сказали: « Выйди и сделай». Я сказала, что я выйду, и пошла на сцену. Я говорю, что стихи буду читать. Кого читаем? Мне там кто-то: « Пушкина». Я говорю: « Хорошо». Я периодически спрашивала, кого читать. А киномеханик то пришел. Я часа полтора читала стихи. Потом говорю: « Пришел механик?»— « Пришел, да бог с ним. Лучше ты читай». Я сказала, что я член жюри, мне смотреть кино надо. Я вдруг близко увидела Юрия Абрамовича Башмета. Он встал, поцеловал мне руку и сказал: «Я очень рад с вами познакомиться. Должен вам сказать, я терпеть не мог всю жизнь стихи. Когда я услышал, как вы читаете, я понял, что что-то прошло мимо меня». Вот эта его похвала дала мне основания полагать, что я имею право выйти на сцену и начать читать публично стихи. После этого в 95 году, вернувшись домой, я зашла в малый зал филармонии на Невском проспекте, меня увидела режиссер Ирина Альбертовна Смукул. Я зашла взять абонемент для моего пятилетнего сына. Она мне говорит: « Светлана Николаевна, а вы стихи читаете?». Я, окрыленная похвалой Башмета, говорю: « Конечно». – « А кого вы читаете?» – « А кого хотите? Боратынский, Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Бунин, Бродский, Цветаева. Ахматова». Она говорит: « Давайте сделаем ваш вечер?» — « Давайте». – « Давайте 19 ноября». Я сказала: « Хорошо». Она себе записала. Я говорю: « Вы мне напишите, кого я читаю». Она мне написала. Я пришла домой, посмотрела эту бумажку и сказала себе: « Господи, зачем я это сделала». Я испугалась насмерть. Начала усиленно готовиться к вечеру. Зал был полный, Малый зал филармонии, 95 год, 19 ноября. Первый раз я вышла с программой « Два века русской поэзии». Первое отделение – мужское, второе – женское. С тех пор я читаю стихи. Я уже не читаю их в Малом зале, потому что нагло полагаю, что там слишком мало народу. У меня есть еще один поэт, которого я читаю всю жизнь. Я осталась единственной, кто читает его большой программой. Могу читать его 2-3 часа. Это Давид Самойлов. Его читал Зиновий Гердт, его большой программой читал Миша Казаков. Я его читаю отдельной программой. Миша мой любимый, которого я считаю, как и Сергея Юрского, учителями моей чтецкой профессии, он читал из «Цыгановых», это гениальная поэма Самойловых. Он читал только последнюю главу « Смерть Цыганова». Я читаю всю поэму. Сейчас я не читала 4 главу, но мы созвонились с Галиной Ивановной Самойлов, с вдовой Давида Самойлова. Она меня благословила на чтение стихов, послушав, как я это делаю, она по телевизору слушала. Она благословила меня в том смысле, что я читаю, какие именно стихи я выбрала. Я с ней посоветовалась насчет 4 главы. Мне показалось, что не очень будет понятно. Там диалог, он думает про себя, потом говорит. Я прочитала своему сыну, он сказал, что все понятно. Я спросила у Галины Ивановны, можно ли четвертую главу. Она сказала: « Читайте, тогда будет полная поэта». Я читаю 1,2,3,5, но буду читать и четвертую. Я его очень люблю.

М. ПЕШКОВА: Народная артистка России Светлана Крючкова на « Эхо Москвы» в « Непрошедшем времени».

С. КРЮЧКОВА: Для меня в 89 году переводчик В.Топоров, мой сосед. Он жил напротив нас на площадке. Мы с ним сидели за бутылочкой красного вина. Еще была жива его мама. Он мне стал говорить о Марии Сергеевна Петровых. Он достал с полки книжку « Черта Горизонта». Я сходила за диктофоном. Он мне стал рассказывать о Марии Сергеевне. Я начала читать дома ее. Первый раз читала в « Союзе журналистов». Читала с книжки. Мне стали раздавать звонки с текстом: « Света, говорят, ты стала писать гениальные стихи». Я сказала, что не писать стала, а читать. С 89 года я ставлю себе в большую заслугу, что Петровых знает более широкий круг читателей, потому что я ее читаю большой программой. Если у меня программа сборная, то Мария Сергеевна Петровых там обязательно присутствует. Я читаю ее отдельной программой. Я читаю ее даже не по-русски. Недавно мы были в Калининграде, министерство культуры открывало там « Дни литературы». Это было 10 октября. Я читала Марину Цветаеву, Анну Ахматову, Марию Петровых. То, что они попросили. Попросили поменьше, покороче, без антракта. Я привела слова Бориса Пастернака о том, что часто переводчики думают о воспроизведении смысла и только, а тут важен тон переводчика, интонация. Как пример верного тона, я прочитала стихотворение Петровых. Я его прочитала по-польски, не предполагая, что в зале сидит генеральный консул Польши в Калининграде. Это было смешно, потому что он пришел ко мне, мы просидели целый вечер в кафе у друзей. Сейчас он был по долгу службы. Он провел целый вечер в нашем доме. Мы очень теперь подружились.

М. ПЕШКОВА: Мне хотелось спросить о польской поэзии. У нас разговор зашел про Анатолия Михаиловича Гелескула.

С. КРЮЧКОВА: Я знаю одно – жизнь короткая. Я – рак по гороскопу. Раки не любят вширь, раки любят вглубь. Лучше я буду знать одного поэта, но глубоко, чем я буду хватать. Мне жалко, что жизни не хватает. Сейчас Наталья Родионовна передала мне замечательные переводы с польского языка, но это надо делать отдельную программу. У меня так не бывает, что я села и за месяц сделала программу. Нет. Ахматову я делала почти четыре года, Цветаеву– всю жизнь. Я не могу так делать, жизни не хватает. Поскольку я женщина, а я очень женщина внутри. Есть женщины, которые не очень женщины внутри, а я очень. Со всеми материнскими гипертрофированными инстинктами, со всеми необходимыми для меня днями стояния у плиты. Я не могу стоять 365 дней. Но мне нужно этому тоже уделить время. Я люблю развешивать белье. Я люблю стирать. Я не люблю только убирать пыль и гладить, а все остальное женское я очень люблю. Я мир воспринимаю как женщина. Я очень хорошо чувствую женщин-поэтов. Мужчина так не почувствует. Пока я жива, я считаю, что я должна выполнить эту свою задачу. Я должна раскрыть это. Чаще всего я работаю в Москве. Я очень часто последние два года выступаю в « Гнезде глухаря». Поразительная вещь, когда я начала работать, я начала с творческого вечера. Я работаю в любой ситуации, я считаю, что актер должен везде уметь выступать. И я пришла туда и думаю, ну, вот, здесь едят, пьют, здесь я буду выступать. Я не учла одного, что это специальный клуб. Это бард-клуб, люди приходят раньше на полтора часа, они там поедят, попьют после работы. Ну, пьяницы туда не ходят, туда не ходят напиваться, туда ходят за другим. Там Вероника Аркадьевна Долина, которую я обожаю, она там выступает. Там и Лев Константинович Дуров, и Валя Гафт там выступает. И я вдруг поняла, что там чудесная публика. А арт-директор сказал: «Вы вообще привели другую публику. Они ходят слушать стихи». И я вот так вот вошла летом, у меня два вечера: Цветаева, Ахматова. Сегодня Цветаева, завтра Ахматова. И я вошла, смотрю, обыкновенные лица такие, сидят, едят. Я думаю, господи, как сейчас буду читать стихи. И там зал-то не только перед тобой, там и справа и слева немножко они видят уши твои, бок твой. Не то, что профиль, иногда даже затылок. Я начала читать – тишина. Чудесная публика, чудесная. И я читаю, практически каждый месяц. Сейчас в Москве у меня будет 4 вечера в ноябре. У меня еще будет два закрытых вечера, где я читаю стихи, понимаете? Есть вечера, где поют: «Русская водка, черный хлеб, селедка», а есть, где стихи слушают. Вы можете себе представить? Есть еще приличные люди, оказывается, и там, и в той среде. А 16 ноября у меня программа, называется «Не стараюсь угодить». Программа посвящена Булату Окуджаве. Я не пою с утра до вечера, то есть с самого начала до самого конца его песни, я читаю Окуджаву. Я читаю его стихи. Надо сказать, что иногда, не самые известные. Но это больше поэтическая, но иногда и песенная перекличка с его многолетними друзьями. Александр Володин, Исаак Шварц, Давид Самойлов. Смотрите, как смешно получается, Булат Окуджава Зиновию Гердту: «Божественной субботы глотнули мы глоток», Давид Самойлов Зиновию Гердту: «Артист совсем не то же, что актер». Александр Володин Зиновию Гердту: «Правда почему-то всегда торжествует». Понимаете? Они перекликаются, потому что у них единая нравственная система координат.

Совесть, Благородство и Достоинство —

вот оно, святое наше воинство.

Протяни ему свою ладонь,

за него не страшно и в огонь.



Лик его высок и удивителен.

Посвяти ему свой краткий век.

Может, и не станешь победителем,

но зато умрешь, как человек.

Понимаете? Идет такая перекличка! Вдруг, не могу сейчас вспомнить, потому что очень много в голове. На одну и ту же тему его стихотворения и Самойлова. Его посвящение Юлию Даниэлю, например.

«Не успел на жизнь обидеться —

Вся и кончилась почти.

Стало реже детство видеться,

Так, какие-то клочки».



Его посвящение Владимиру Высоцкому, Юлию Киму, Александру Галичу.

«Вечера французской песни

нынче в моде и в цене.

А своих-то нет, хоть тресни…

Где же наши шансонье?»

После этого я беру гитару в руки и, играя себе, аккомпанируя на семиструнной гитаре, пою «больничную цыганочку» Галича, например. Я читаю его стихи Станиславу Борисовичу Рассадину.

«Мой мальчик, нанося обиды,

о чем заботятся враги?

Чтоб ты не вылез недобитым,

на их нарвавшись кулаки».

Вот это поколение удивительное, Исаак Иосифович Шварц, 32 песни вместе. «Музыкант играл на скрипке — я в глаза его глядел». Последние его стихи, последних лет, которые не очень были популярны, тогда перестройка была. Не очень-то Окуджава был нужен. 1995-1997 год, не очень он был нужен тогда. И, вот в это время, он писал. «И родина − больное, родимое лицо». Конечно, «Прощание». Я не пою, а читаю Окуджаву. Его строчки, написанные Юнне Мориц перед её предполагаемым отъездом в Израиль. Этот отъезд не состоялся, но она написала стихи, и на эти стихи написал музыку ленинградский композитор. Я пою песню, которая называется «Израильская», а потом, сразу после неё, читаю стихи Булата Шаловича со словами «Еврей, о России тоскующий, на совести горькой моей». Понимаете? Там все связано. Вообще, все связано, все сплетено в судьбах у них. Они рассуждают на одни и те же темы, у них болит одно и то же. Поэтому я их объединила под общим названием «Не стараясь, угоди». А 17-го у меня творческий вечер. Есть люди, которым нравится, как я пою, и что я пою. Я пою тоже песни оригинальных композиторов, написанные композиторами, подаренные мне, их никто не поет. На прекрасные стихи Юнны Петровны Мориц. Я никогда не пою на плохие стихи. Или романс Пастернака, или на стихи Кедрина.

М.ПЕШКОВА: Про Кедрина, простите?

С.КРЮЧКОВА:

«Экой снег, какой глубокий!

Лошадь дышит горячо.

Глянет месяц одинокий,

Неужели на гулянку

С колокольцем под дугой

Понесется в тех же санках

Завтра кто-нибудь другой?

На погост он мельком глянет,

Где ограды да кресты.

Мельком глянет, нас помянет:

Жили-были я да ты!..»



Это тоже Пастернака. «И остались пересуды, а нас на свете нет. Но кто мы и откуда». У меня всегда стихи хорошие, я плохие стихи не пою. Я пою детские песни, если в зале есть дети, я пою из «Дюймовочки» песню мамы жабы. «Спи, мой жабик, ква-ква-ква, жёлтенький животик». Композитор − Крылатов, стихи −Ряшенцев. Песни из кинофильмов, это творческий вечер, что-то рассказываю. Это единственный вечер, когда я могу отвечать на вопросы, но только в первом отделении. Второе отделение традиционно у меня идет, хотите, не хотите, а обязательно стихи. Это Цветаева, Ахматова, Петровых, обрамленные классическими прекрасными гитарами, произведениями, которые играет мой сын, гитарист, лауреат двух международных конкурсов. Это Мауро Джулиани, это Барриос, это Вилла Лобос, это Бах. Там даже есть одно произведение Оззи Осборна. Но никто не знает, не понимает, что это Оззи Осборн. Просто те, кто любит «Black Sabbath» не ходит на мои вечера. Но это из «Black Sabbath». Очень точно Саша подобрал, предложил. Вот, такой вечер у меня будет 17 числа в доме художника. 18 каждый из нас выходит на сцену, чтобы поздравить с 85-летием Эльдара Александровича Рязанова, а 19 в Доме музыки в камерном зале будет вечер, который будет называться «Путем всея земли». 2 отделения по часу Анна Ахматова. Там очень много звучит стихов, которые, конечно, не публиковались еще и через 25 лет после её смерти. Я буду 5 декабря в «Гнезде глухаря» читать программу «Пушкин и Самойлов», а 6 декабря будет Марина Цветаева в «Гнезде глухаря».

М.ПЕШКОВА: Непременно хочу услышать все чтецкие программы Светланы Николаевны, и вас приглашаю их послушать. Народная артистка Светлана Крючкова в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы». Звукорежиссеры — Александр Смирнов и Марина Леликова. Я, Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире