02 января 2012
Z Непрошедшее время Все выпуски

Спецвыпуск


Время выхода в эфир: 02 января 2012, 12:08

М.ПЕШКОВА: В Ушедшем году вышли сразу две книги о Руфи Зерновой ленинградской писательницы и переводчицы. В НРЗБ в Москве воспоминания о ней названы «Четыре жизни» и в Иерусалиме воспоминания о ней, ее собственные рассказы. О ее семье с профессором Ильей Серманом, о котором Сергей Довлатов писал как «… об академическом филологе, классицисте, человеке широких интересов. В общем, о ленинградском профессоре широкой школы» Это конец цитаты Довлатова. Нужно писать об этой семье роман. Им обоим, осужденным на десять лет в сорок девятом за клевету на национальную политику советского правительства – так гласили бумаги об их аресте, пришлось пережить еще один шок – эмигрировать в Израиль. О родителях беседую с их дочерью Ниной Ставицкой.

М.ПЕШКОВА: Вы вышли замуж и уехали из Ленинграда, и это стало причиной тех негативных моментов, которые буквально поселили душу, ритм, состояние, все, что было связано с родителями и они то, что называется, поднялись и уехали. Это так?

Н.СТАВИЦКАЯ: К сожалению да, хотя я об этом узнала гораздо позже. Родители мне никогда ничего не говорили. Я, даже о том, что папу выгнали из Пушкинского дома, узнала от совершенно посторонних людей в Америке. В одних из воспоминаний, по-моему, Нины Королевой, говорится, что я им прислала какое-то письмецо о том, как мы в Италии, как нам замечательно, и мы смотрим прекрасные фильмы. И папа сказал: «Не слишком ли дорогая цена, чтобы Инночка посмотрела иностранные фильмы». Но мне никогда, ни слова не было сказано. И это, я думаю, очень много говорит о моих родителях.

М.ПЕШКОВА: Петербуржцы, я имею в виду, тех, кому сейчас шестьдесят – семьдесят, с огромной теплотой вспоминают дом ваших родителей. Это был профессорский дом. Центр, где могла жить, селилась крамольная мысль, и у ваших родителей на это были все основания, очень многое претерпели и в эпоху борьбы с космополитизмом и до этого в  тридцать седьмой год, когда дедушка… Я так понимаю, дедушка пострадал, мамин отец?

Н.СТАВИЦКАЯ: Слава Богу, нет. Мамин отец страдал раньше, слава богу…

М.ПЕШКОВА: Это было в то время, когда интеллигенцию высылали из Петербурга?

Н.СТАВИЦКАЯ: Нет, видите ли, у меня две ветви в семье. Мой папа родился в Витебске, потом жил в Москве. Кстати, его отрочество прошло в Москве с мамой, а потом уже стал ленинградцем. Мама же моя – одесситка. В Ленинград она попала в тридцать шестом году, когда после десятого класса уехала поступать в Ленинградский университет. Без знакомств, без протекции, без связей и без тех замечательных отметок, которые были для этого нужны. и поступила. Такой был первый, из ее невероятно решительных смелых шагов, которые определили ее жизнь, потому что другие ее сверстницы, может быть способные, образованные не менее чем она — не решились. Одна из тех, кто решилась, была Нина Сигал, ее школьная подруга, которая потом вышла замуж за Виктора Максимовича Жирмунского великого филолога. Поэтому Виктор Максимович для меня — воспоминание детства. Мы всегда ходили к его детям на Новые Года и на летние праздники.

М.ПЕШКОВА: Я прошу рассказать подробнее о жене академика Жирмунского о которой столько написано всего хорошего, теплого. Ни одной негативной черточки я не нашла когда речь шла о ней. Теперь, когда читаю Аствацатурова, ищу в каждой его строчке каковы же черты бабушки, что этот ребенок унес, что он унаследовал от нее

Н.СТАВИЦКАЯ: Я надеюсь, что он унаследовал от нее невероятную, естественную порядочность и невероятную образованность, тоже естественную. Она одновременно кончила французское и немецкое отделение, например. Она была красавица. Настоящая красавица, не хорошенькая, а красавица с таким античным профилем. И я ее считала в детстве своей крестной. Мне никто этого не говорил, и довольно трудно иметь крестную в еврейской семье, но я тогда об этом не думала, а просто я считала, что она Нина и я Нина, и она всегда приходила с шоколадкой, а это в годы, когда родителей не было. И она приходила часто, что уже само по себе великая вещь и всегда что-то такое приятное приносила и самое забавное, что читая воспоминания о маме, я узнала, что я, таки-да, была названа в ее честь. Так что это было правильно.

Что еще о ней сказать. Она была замечательный ученый, но об этом я не могу так хорошо судить. А про Виктора Максимовича я помню, что он был похож на большого, умного, замечательного слона. И что, это я не помню – я слышала рассказы… Нет, я даже слышала это сама на каком-то обеде за громадным столом, с прекрасной посудой он говорит: «Ниночка! А не У-ы-пить ли нам У-о-дочки?» Он так говорил. И выяснилось, что перед каждым обедом она так говорил и выпивал рюмку водки. Он очень помог моему папе в какой-то момент, когда папа оказался в Ташкенте…

М.ПЕШКОВА: Это в годы эвакуации?

Н.СТАВИЦКАЯ: Ведь папа воевал. Он ушел на фронт 25 декабря 41 года из блокадного Ленинграда. Как он сам объяснил, ему пришла повестка, которую можно было совершенно выбросить в мусорное ведро, потому что к тому времени все развалилось, вся система. Но он подумал и решил, что на фронте будут кормить, и ушел на фронт. И, в общем, оказался прав. Он говорит, что там кормили лучше, чем в блокадном Ленинграде. Его очень скоро контузило и, вероятно, это его спасло, потому что он оказался на Ленинградском фронте, где очень мало кто уцелел, а его отправили в госпиталь в Череповец, и оттуда он поехал в Ташкент, где были его родители. То есть его мать и отчим, которых вывезли из блокадного Ленинграда. Слава Богу, успели. По Дороге жизни, вероятно. И там он встретил мою маму, которую он, вероятно, немножко знал, потому что они учились в университете, только он был старше. Но тут их познакомили. И познакомил Александр Борисович Раскин — великий юморист, чудеснейший детский писатель, автор изумительной книжки «Как папа был маленьким», бессмертной, на мой взгляд. Который был к  тому времени женат – так все совпадает – на Фриде Вигдоровой, которая с моим папой училась в одной школе в параллельных классах. А с Александром Борисовичем они познакомились в книжном техникуме Московском, куда папа ушел, по-моему, после восьмого класса, так было тогда принято. Так что эта дружба началась с незапамятных имен и продолжилась, во всяком случае, во втором поколении, потому что дочка Фриды Вигдоровой и Александра Борисовича — Саша Раскина моя ближайшая подруга с детства и до сих пор.

М.ПЕШКОВА: Я хочу вернуться к годам в Испании. В той книжке, которая вышла и Иерусалиме, которую издал замечательный человек господин НРЗБ, я прочитала рассказ «Скользкая тропа». Я так поняла, что предисловие к этому рассказу написала Лидия Борисовна Лебединская. Забегая еще куда-то вперед или назад — я потеряла счет, хочу спросить о взаимоотношениях вашей мамы и Лидии Борисовны.

Н.СТАВИЦКАЯ: Они очень подружились. К сожалению, поздно — уже в Израиле. Но мама всегда говорила, что Лидия Борисовна чудесный, замечательный, восхитительный человек. И когда я увидела ее один-единственный раз, я убедилась, что это правда, а потом я прочла ее предисловие к журнальной публикации рассказа «Скользкая тропа» и еще раз убедилась в том, какой восхитительный человек написал это предисловие, и как она правильно понимает время. Это ведь очень нелегко. Она не оправдывается, не защищает ничего, что происходило и в то же время не изображает дело так, как будто это была сплошная «чернуха», ужас, мрак и ничего другого.

Есть такой анекдот про чукчу:
 — Чукча, когда тебе лучше всего жилось? При Сталине, при Хрущеве, при Брежневе, при Горбачеве?
Он говорит: — «При Сталине»
 — Как? Почему?
 -Чукча молодой был, его девушки любили!

И вот это ощущение молодости и жизни никуда ведь не денешь и слава Богу. Ты молод в то время, когда ты молод и тебе от этого хорошо. Вот об этом Лидия Борисовна написала. И о том, что война в Испании была частью какого-то огромного, неизвестного, цветного, яркого мира, который был на пороге их сознания. Я думаю, что для мамы было также – она хотела в Испанию, потому что она хотела увидеть мир во всем его многообразии. Это был второе из ее кардинальных и по-моему очень правильных решений. Потому что поездка в Испанию и все что с ней связано невероятно расширили ее горизонты

М.ПЕШКОВА: Ее отговаривал отец ее подруги. Отец Нины ей не посоветовал

Н.СТАВИЦКАЯ: Да, он отозвал ее в соседнюю комнату, когда она приехала в Одессу прощаться с родителями…

М.ПЕШКОВА: А в комнатах никого ведь не было?

Н.СТАВИЦКАЯ: Тем не менее, все равно. … И сказал, надеюсь, ты понимаешь, что едешь сражаться за гнилое дело. И я думаю, она и понимала и не понимала. Это человеку свойственно. Если даже она и понимала это, то это была возможность увидеть мир, доказать себе, что она чего-то стоит и вообще вырваться откуда-то, вырваться из обычной колеи. Она была такой человек, и она второй раз в жизни сделала.

М.ПЕШКОВА: А первый раз когда?

Н.СТАВИЦКАЯ: А первый раз, когда уехала из Одессы в Ленинград. Это было очень большое решение, очень нелегкое. И я думаю, что ей первые годы в Ленинграде приходилось тяжело.

М.ПЕШКОВА: Об известных ленинградских филологах Руфи Зерновой и Илье Сермане рассказывает их дочь Нина Ставицкая на «Эхо Москвы»
Она была из обеспеченной семьи?

Н.СТАВИЦКАЯ: Вы знаете, она была бы из обеспеченной семьи, если бы не революция. Моя бабушка любила рассказывать, как она вышла замуж за многообещающего юриста, студента, и они купили квартиру у присяжного поверенного. Для меня все эти слова были тогда ну, как… ирокезский язык. И квартира была изумительная, мама в ней выросла, но произошло это бракосочетание в 1917 году и дальнейшая история бабушкиной жизни да, и тетиной – это история уплотнения квартиры. Сначала у них отняли одну комнату – поселили в них жильцов, потом другую – поселили в ней жильцов и так далее — и так далее. А потом, после войны, когда они вернулись из эвакуации, квартиры вообще не было, и их поселили в комнатке при цирке. Ну, не знаю… три метра на сколько-то… Где слышалось по ночам, а иногда и по вечерам рычание львов и на стене были тени от акробатов, прыгунов на трапеции и так далее… Я помню это, потому что, когда родители были в лагере, то когда их арестовали, моего младшего брата которому было два с половиной, я думаю или может два просто… отвезли к бабушке в Одессу, к родителям мамы. А я осталась с ленинградской бабушкой — с матерью моего отца, которая была лучшим человеком на свете и была революционеркой.

Меня возили в Одессу каждое лето, мы с Мариком встречались, и я помню эту комнатку, и меня в ней тоже поселяли, и я спала на какой-то громаднейшей кровати. И в комнате была только громадная кровать с шишечками, старинная и приемник — такое у меня воспоминание, — к которому лицом, а спиной к комнате всегда сидел дедушка и крутил настройку. Знаете – такой жуткий звук! У-у-у…

Вот я это очень хорошо помню. И разные языки. Которые тоже давали представление об огромном, где-то существующем мире. Дедушка, мамин отец, Александр Борисович был человеком необыкновенного ума. Маме его всегда страшно уважала. Он был пикейным жилетом, рассуждал о политике, и видимо он обладал даром провидения. Либо он просто очень хорошо понимал происходящее, потому что, когда началась война, мама рассказывала, что она в ужасе сказала при нем: «Ну, где же их остановят». Имея в виду немцев. Он сказал: «У Моздока».

А вообще же он говорил, что у него с большевиками только расхождение – по аграрному вопросу: Большевики хотят, чтобы он был в земле, а он наоборот. Он читал всю жизнь Толстого и Чехова, у него был прекрасный русский язык. И он напоминал Жана Габена. Видом и голосом.

М.ПЕШКОВА: Это не тот ли дедушка, который в Ташкенте, где-то на рынке купил совсем потрепанную «Войну и мир», продолжал его читать. У него было всего два любимых автора Чехов и Толстой. Это тот дедушка?

Н.СТАВИЦКАЯ: Думаю, что да. Да. Они тоже все, слава Богу, съехались в эвакуации в Ташкент и там мои родители поженились в 43-м году. В 93-м году они отпраздновали свое пятидесятилетие, а в 2003 они бы отпраздновали бы шестидесятилетие, но мама уже была больна. У нее в 2001 году случился инсульт, после которого она перестала говорить и прожила еще три года.

М.ПЕШКОВА: Я верну вас к Испанским моментам. В доме говорили об Испании. Мать вспоминала ее? Руфь Александровна.

Н.СТАВИЦКАЯ: Да, она вспоминала и для нее Испания была как-то особенно важна. Но это были какие-то обрывки. Правда, я помню, один раз пришел мой знакомый молодой. Это были шестидесятые годы. И они завели разговор об Испании – что-то он ее спросил  — и она сказала: «Да, но мы же понимали, что сражаемся за неправое дело». Но с другой стороны, в воспоминаниях, по-моему, Глебовой НРЗБ, которая писала об Испании, сказано, что она кому-то сказала иначе, что правда была у обеих сторон. И, я думаю, это и есть всегда правда о гражданской войне. И, я думаю, Франко сделал великое дело, поставив в Испании, вероятно в Мадриде, памятник всем погибшим. И с той стороны, и с другой.

М.ПЕШКОВА: Маму забрали прямо из института переводчиком на испанскую войну. Что она об этом говорила?

Н.СТАВИЦКАЯ: Ее не забрали. Она очень хотела поехать.

М. ПЕШКОВА: Она добровольцем пошла?

Н.СТАВИЦКАЯ: Конечно! В том-то и дело. Там набирали, значит, студентов филфака. Она пошла специально на испанские курсы, потому что она училась на французском отделении или на немецком – вот это я тоже боюсь соврать. Французский у нее был с детства. Она пошла на испанские курсы. В какой-то момент казалось, что ее не возьмут, потому что она не вовремя уехала в Одессу, и вроде набор кончился. И помог ей какой-то человек по фамилии… полковник Шпилевский, какой-то начальник, к которому она пошла просить, и он согласился и сделал так, чтобы ее взяли. И она была благодарна ему всю жизнь, и когда вернулась, пришла, чтобы выразить свою благодарность, там были чужие люди и ей сказали: «Его нет». И все стало понятно. За то время, что она была в Испании, арестовали не только его, а еще громадное количество людей, занимавших различные посты. И им все время передавали как-то: «В Советском Союзе свирепствует насморк – спасения нет!» А один из ее начальников, так называемых военных советников, говорил: «Вот мы тут воюем, а нас, может быть, уже давно посадили».

Так что вот этот фон был все время, и, конечно, он мешал жить… и не мешал. Потому, что жизнь была громадной и полной и страшно интересной. В этом самом рассказе «Скользкая тропа» она говорит о Карлосе. Я помню это имя. Я к сожалению не видела его никогда, но это имя Карлос как-то прострочило нашу жизнь. Это был испанец, который после разгрома республиканцев уехал в Советский Союз, где жизнь его была страшная, тяжелая. И потом не смог вернуться. Какая-то там произошла ужасная история. Ему приписали чужую личность, какого-то уголовника и запретили въезд. И таких трагедий, я думаю, было множество.

Знаете, в фильме Тарковского «Зеркало» показаны испанские дети, как они идут по трапу, нет, как они спускаются, из вагонов выходят с маленькими чемоданчиками. Я до сих пор помню это. А потом их показывают взрослыми. Русские люди, но с испанской кровью. С чем-то испанским на плечах.

М.ПЕШКОВА: После Испании как складывалась ее жизнь, судьба? Она вернулась в университет, да?

Н.СТАВИЦКАЯ: Вы знаете, тут есть какие-то пробелы. Она работала в наркомате Морского Флота. Это я знаю. Потом она попала в Ташкент, может быть, даже с фронта. Потом она там работала в ТАСС, а потом после войны они вернулись в Ленинград уже с папой и со мной маленькой восьмимесячной. И она закончила университет.

М.ПЕШКОВА: О встречах в Ташкенте. Что мама рассказывала? Кто бывали гостями ее дома. Я так понимаю, что гостеприимный дом, каким он был в Ленинграде, он пролонгировался и на Ташкент.

Н.СТАВИЦКАЯ: Я думаю, что да. Я знаю что вот, Нина Сигал, которая, как раз там в Ташкенте вышла замуж за Виктора Максимовича Жирмунского. Что они с ними встречались. Много встречались с Раскиными. То есть с Фридой Вигдоровой И Александром Борисовичем. Что-то мама рассказывала про Ахматову. В то время Ахматова жила в Ташкенте тоже. И она рассказывала, что у них с Раневской и с какой-то еще дамой, на троих была одна шляпа.

М.ПЕШКОВА: Наверное, с Еленой Сергеевной Булгаковой? Нет?

Н.СТАВИЦКАЯ: Очень может быть. Хотя Елена Сергеевна Булгакова не носила одну шляпу на троих. Но все может быть. Ну, не знаю, общались ли они с ней там. Дело в том, что они все жили в одном и том же здании, которое называлось Тамара Ханум. Это в высшей степени странное название. Ну, Тамара Ханум была такая великая узбекская танцовщица. Я поехала недавно туда и была в ее музее. А здание было то ли балетного училища, то ли чего-то еще и его приспособили к эвакуированным или, как сказано в одной книжке, «выковыренных». И там жила и Ахматова в каком-то месте. Но с Ахматовой у мамы были особые отношения. Когда она в 36-м году приехала и поступила, она нашла в справочном адрес Анны Андреевны Горенко и пошла к ней. И открыл ей потом, как она поняла, Пунин. Она спросила, здесь ли живет Анна Андреевна Горенко. Он спросил: почему Вы ее называете девичьей фамилией? Но провел. Там была Ахматова, которая в это время болела базедовой болезнью, очень плохо выглядела…

М.ПЕШКОВА: Жду приезда из Иерусалима Нины Ставицкой, чтобы услышать дальше рассказы о ее родителях: писательнице и переводчице Руфи Зерновой и об известном филологе Илье Сермане. Звукорежиссер Наталья Квасова. И я, Майя Пешкова. Спецвыпуск «Непрошедшего времени» на «Эхо Москвы».

Комментарии

0

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

(комментарий скрыт)

(комментарий скрыт)

(комментарий скрыт)

(комментарий скрыт)

(комментарий скрыт)

(комментарий скрыт)

(комментарий скрыт)

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире