08 марта 2011
Z Непрошедшее время Все выпуски

Сталин и писатели. Часть 2


Время выхода в эфир: 08 марта 2011, 12:08

М. ПЕШКОВА: Четвертая книга критика и литературоведа Бенедикта Сарнова «Сталин и писатели» увидит свет в апреле в издательстве «Эксмо». В завершающем томе действующими лицами стали Бабель, Симонов, Фадеев и Эрдман. Бенедикт Сарнов о Николае Эрдмане, продолжение программы «Непрошедшее время», спецпроект.

Б. САРНОВ: И вот, значит, он произносит эту свою фразу: «Ты знаешь, мне кажется, что за мной опять пришли». По другой версии эта фраза звучала, его острота звучала иначе, и мне она, как говорится, ближе по душе. И, во всяком случае, из нее я смог извлечь гораздо более серьезный смысл, чем из первого варианта. А этот второй вариант звучал так: «Мне кажется, что я сам себя конвоирую». Почему? Я не знаю в точности, как это было. Может быть, первый вариант даже остроумнее, но, по сути дела, действительно, трагедия Эрдмана… это тоже, как у Симонова свой сюжет, так у Эрдмана свой оказался сюжет. Он сам стал собственным конвоиром. Вот я привожу в связи с этим знаменитые стихи из «За далью даль» Твардовского о внутреннем редакторе, как Твардовский дал название этому явлению, самоцензуре, да? Так же вот можно к Эрдману… это более страшная, усиленная форма внутреннего редактора – внутренний конвоир. Человек, который сам себя конвоирует. Ничего больше. Как Грибоедов, которого тоже тягали, вы знаете, после разгрома декабристского восстания. Он испытал довольно сильный шок – я об этом тоже пишу. Так и для Эрдмана вся эта история, несмотря на то, что продолжал острить, стала таким сильным шоком, что… Мастерства не утратил, блистательные репризы, переводы, вернее, переделки текстов оперетт, там, «Летучая мышь», да, сценарии, «Волга-Волга» — любимый фильм Сталина. Сейчас в титрах он восстановлен – тогда его даже в титрах не могли упоминать. Стал лауреатом Сталинской премии, но ничего больше не написал. В книге Зорина, мемуарной его книге «Авансцена», есть такой рассказ. Ему рассказал это Швейцер. Он задумал такую пьесу, Эрдман, ее писал на протяжении нескольких лет. «Гипнотизер» она называлась. Это мог бы стать, если не «Горе от ума», так «Ревизор» 20-го века, поскольку талант, как говорится, не иссяк. И вот в Ялте, кажется, приезжает к нему Швейцер в номер гостиницы… стопка рукописей… «Что, пьесу пишете?» «Да-с, милостивый государь, пьесу, именно пьесу». «Комедию?» «Да-с, именно, комедию». «А газеты сегодня вы читали?» Он говорит: «Нет, а что?» Тот ему дает «Правду», а там постановление ЦК о Зощенко и Ахматовой. Ни слова не говоря, они переглянулись, он взял эту стопку со стола, убрал, открыл чемодан, кинул ее в чемодан, закрыл – и все, и на этом все кончилось. Вот такой сюжет.

М. ПЕШКОВА: Воспоминание Дороша: Эрдман и Вольпин были в Ташкенте и решили навестить Ахматову, которая жила…

Б. САРНОВ: Да, да, да. Об этом пишет, между прочим, и знаете, кто? Надежда Яковлевна, по-моему, об этом в своих воспоминаниях о Ташкенте пишет.

М. ПЕШКОВА: А потом, когда они вышли, все соседи шептались: «Надо же, какие люди приходят к Ахматовой!».

Б. САРНОВ: Они были в военной форме, то они решили чуть ли не с этими… (смеется) голубыми петличками. Они думали, что это просто за ней пришли. Да-да, это было, это было. Надежда Яковлевна о них как-то несколько пренебрежительно вспоминает. Ну, она же обо всех пренебрежительно, это ж вы знаете.

М. ПЕШКОВА: Вы пишете новую главу о Фадееве, ведь Фадеев у вас является фигурантом в делах многих ваших авторов.

Б. САРНОВ: Да, во всяком случае, в главе о Платонове Фадееву принадлежит очень большое место, да.

М. ПЕШКОВА: А здесь что? О Фадееве что собрано новое?

Б. САРНОВ: Ну, во-первых, конечно, без платоновского сюжета тоже не обошлось. О нем большая литература существует, о Платонове. Так вот, значит, Фадеев. Ну, во-первых, вся вот его, так сказать, карьера. Некоторые сюжеты, связанные с войной, некоторые сюжеты, ну, связанные с эвакуацией, с его отстранением, с его пьянками, с тем, как Сталин его ласкал, любил. Во всяком случае, так сказать, мирволил разными его… Однажды, знаете, однажды сказал: «Товарищ Фадеев, а вот вас не могли разыскать, вы мне были нужны. Где вы были? Вас нигде не могли найти». Он сказал: «Я был в запое, товарищ Сталин». Честно признался со всей большевистской прямотой. «А часто у вас это бывает?» Он: «Ну, примерно так, несколько раз, два-три раза в год», «И сколько у вас на это уходит?» «Неделя-две-три». «А не могли бы вы в порядке партийной дисциплины сократить этот срок, скажем, до одной недели?» — сказал Сталин. Ну, это милостиво вообще, да? Вот. Ну, вот много всякого такого там.

Но там дело в том, что там интересный очень есть такой момент. Был такой замечательный писатель Борис Левин, прославившийся в то время своим романом «Юноша». В этом романе Левина сохранилась записка Бухарина Сталину, где он пишет ему: «Я посылаю тебе вот роман Левина «Юноша», прочти, прогляди. Там изображены Фадеев и Авербах – тебе, там, может быть, будет интересно». И там, действительно, есть очень близкий к натуре портрет и того, и другого. И я, в связи с этим, нацеленный этой бухаринской запиской, я открыл этот роман и много там любопытного обнаружил. А второй раз Фадеев стал персонажем, героем другого художественного произведения – это героем романа Александра Бека «Новое назначение». Там уже просто портретное сходство очень. Там вся история… ведь история «Черной металлургии» Фадеева, этот роман, который должен был написать Фадеев, и у него был полный крах с этим романом, получился, потому что его навели на этот роман, ему заказал его непосредственно Сталин через Маленкова. Маленков его вызвал, сказал ему, что вот у товарища Сталина есть такая идея относительно тебя, что вот хорошо бы вот такой роман. Сейчас произошло замечательное открытие в области черной металлургии, а там вредительство, а там эти тормозили, а эти мешали, а эти, значит, вот героически сражались за это изобретение. И Фадеев увлекся, и он понимал, конечно, что, когда этот роман будет написан, он сразу будет объявлен одним из выдающихся свершений и достижений современной советской литературы. Когда все выяснилось, что все было ровно наоборот, оказался у разбитого корыта. А тут, значит, он пожаловался Эренбургу. Эренбург пишет об этом в своих мемуарах, что «… вот, я просто… я в такой беде, вы знаете. Вот писал, писал…» Он говорит: «Так я читал в «Огоньке» главы, это же написано, в общем. Продолжайте, — он говорит, — не все ли вам равно, кто там что изобретает? Важны человеческие отношения! Вы же писатель». Тот разозлился, сказал: «Это вам все равно, кто чем занимается, вам важно, что Маша любит Петю, Петя любит Машу, а у меня по-другому, у меня они все в своей профессии, в своем деле. Для меня это крах полный». И так этот роман и не смог написать, не написал, не закончил, хотя пытался. А этот роман, как я пишу, написал другой писатель, и об этом псевдооткрытии. Это вот Александр Альфредович Бек. Вот это один из сюжетов, и это была одна из причин. Этот творческий крах, помимо человеческого краха, был одной из причин его самоубийства. Потом, очень важным сюжетом фадеевским, который я там раньше не рассматривал, а здесь рассматриваю подробно – это «Молодая гвардия». Как Сталин… тоже там какая-то загадка в начале, понимаете? В этом самом «Александровском централе», о котором я говорил, в том же самом номере, в каком была напечатана разгромная статья о романе Симонова, там же была вот подвергнута погрому первая редакция, первый вариант «Молодой гвардии». Хотя она уже имела Сталинскую премию. Тут, с одной стороны, Сталинская премия, а с другой стороны – разгром. Ну, Эренбург пишет в своих воспоминаниях, что, по-видимому, это было так. Сделал Герасимов фильм, было множество инсценировок, она шла во всех театрах страны, «Молодая гвардия», был блестящий, кстати, спектакль у Охлопкова, фильм Герасимова. В фильме, — пишет Эренбург, — вся схема, скелет обнажился, и вот это отсутствие партийного руководства, оно как бы вылезло на первый план. И поэтому Сталин, значит, вот распорядился, дать ему по рукам, по мозгам, я уж не знаю, по чему. Ну, вы знаете, это тоже как-то не очень укладывается в реальную ситуацию, потому что и фильм получил Сталинскую премию. Что же тут произошло, что же случилось? Видимо, была какая-то интрига. Сталина накрутили. Кто это сделал? Тот же Жданов – скорее всего, именно он. Во всяком случае, вот, Сталин распорядился, что надо роман переделать, и Фадеев переделал его, сильно его испортив, ухудшив. Делал он это без души, в порядке партийной дисциплины. И так прямо об этом в одном письме написал: «Занят тем, что переделываю «Молодую гвардию» на старую». Этот сюжет у меня так и называется: «Переделываю «Молодую гвардию» на старую». Вот это один из важных сюжетов, конечно. Попутно я анализирую…

М. ПЕШКОВА: Писатель и литературовед Бенедикт Сарнов о подготовке к печати очередной книги «Сталин и писатели».

Б. САРНОВ: Там еще есть один сюжет, свершено феноменальный. Ему очень понравился роман Гроссмана «За правое дело». Он очень способствовал тому, чтобы этот роман был опубликован в «Новом мире» Твардовского. Без санкции Фадеева и без поддержки Фадеева Твардовский, который очень хотел этот роман опубликовать, не смог бы это сделать. И как только роман был опубликован, Фадеев тут же выдвинул его на Сталинскую премию. Ну, это был уже даже не 52-й, это было уже начало 53-го года. И в «Правде» появилась разгромная статья того же Бубеннова, которого я упоминал. Эта статья появилась через 10 дней после появления сообщения ТАСС об аресте врачей-убийц. И эта статья была не просто направлена против Гроссмана, она была развитием этого сюжета. Статья эта, помимо того, что она носила явный, несомненно политический, отнюдь не литературный характер, там еще была одна странность. В ней было сделано примечание: «Редакция «Правды» целиком присоединяется к оценкам товарищам Бубеннова». «Правда» никогда таких примечаний не делала. Если редакция «Правды» печатает, как вы понимаете, статью…

М. ПЕШКОВА: Значит, она уже согласна.

Б. САРНОВ: Это «Правда», это же центральный орган партии. Каждая статья в «Правде» — это почти постановление ЦК. Значит, ясно совершенно, что эта статья была либо инспирирована Сталиным, либо Сталиным одобрена. В общем, она пришлась Сталину очень кстати. И тут сразу все рухнуло, Фадеев сделал доклад … и вот, представляете себе, что происходит? Тут у меня как раз с хронологией все хорошо, потому что тут очень памятные даты. 5 марта умирает Сталин. Или умирает, или умер, там, на день раньше. Сообщили нам об этом 5 марта. Это неважно. А статьи, фельетоны с еврейскими фамилиями перестали печатать в «Правде» уже 1 марта. В «Правде» и во всех советских газетах как отрезало. Кто это сделал, почему, был ли уже Сталин в бессознательном состоянии, и это сделали наследники, или он сам что-то успел решить, перерешить – ничего, глухо. Но факт остается фактом. И Фадеев, как человек политический, он не мог не понимать, что это прекращение означает и крах дела врачей, конец всей этой антисемитской кампании, как не раз уже бывало, как бывало в 49-м году. Кстати, Фадеев был одним из авторов той статьи против космополитов – тоже один из моих сюжетов. Вместе с Заславским они написали, да, по заказу Сталина. Там подробно все это исследовано, проанализировано, первоисточник этой статьи, там, известен, все это известно. Так вот, это происходит 1 марта, 5 марта уже известно, что Сталин мертв. То есть, сообщили нам об этом шестого, я уж не помню, то ли седьмого. Шестого, наверное. А дата официальная смерти – 5 марта. А 24-го марта, то есть, уже через 20 дней после смерти Сталина, через три недели, во всяком случае, после смерти Сталина, Фадеев делает доклад, в котором громит напропалую, камня на камне не оставляет от романа Гроссмана «За правое дело». В чем уже не было необходимости. И он пришел после этого к Эренбургу… да, в те же дни, если не в тот же день, он пишет и направляет Хрущеву – повторяю: через три недели после смерти Сталина – он пишет и направляет Хрущеву, — подписывает он, генеральный секретарь, и еще два секретаря Сурков и Симонов, — о балласте в Союзе писателей, о том, что Союз писателей перегружен балластом, и надо произвести чистку, выгнав оттуда, исключив из Союза писателей таких-то, таких-то, таких-то — сплошь еврейские фамилии. И что перегружен евреями – прямо так в этой записке. После смерти Сталина, когда уже никакой необходимости в этом, вроде, нет.

И вот он приходит к Эренбургу и говорит ему: «Илья Григорьевич, вы не будете меня осуждать? Поймите меня». Он говорит: «Ну, почему потом? Почему уже после того, как Сталин был мертв?» «Я просто-напросто испугался». И в другом случае, другому своему собеседнику рассказал о том, что испугался он потому, что главной фигурой в тот момент был Берия, именно он же… и реабилитация врачей была инспирирована им, Лаврентием. Почему я так говорю? Помимо того, что есть документы, что он был инициатором, теперь уже… вот яковлевский том, посвященный Берии, там просто есть докладная записка Берии в ЦК на этот счет. Ну, и тогда это было очевидно, потому что о врачах-убийцах было сообщение ТАСС, а о реабилитации врачей было сообщение из Министерства внутренних дел. То есть, это как бы была акция. А министром в это время, объединенного к тому времени министерства из двух министерств, МГБ и МВД, министром стал Берия. Так что все было в высшей степени неясно. У него с Берией были, у Фадеева, особые отношения. Тот его ненавидел, потому что был такой эпизод. Сталин послал Фадеева и Павленко в Тбилиси на какой-то партийный грузинский съезд. И сказал, значит: «Вот напиши там о своих впечатлениях потом», Фадеев написал, написал и они подписали вдвоем, он и Павленко. Что, ну, не понравилось, что когда на съезде появился Берия, весь зал встал, что был там где-то бюст уже установлен Берии. То есть, в общем, там, вот о своих этих сомнениях он прямо…

М. ПЕШКОВА: Изложил на бумаге, изложил на бумаге.

Б. САРНОВ: Да, изложил на бумаге и представил Сталину. А Сталин на одном из застолий интимном со своими соратниками сказал: «Что-то там, Лаврентий, про тебя говорят, что ты там вот распустился совсем, бюсты свои устанавливаешь, там, культ свой, и все»… Даже не показал ему эту записку фадеевскую. И он даже рассказал однажды, Фадеев, — не знаю, насколько достоверно, — но история о том, как Берия… они рассорились, как Берия хотел его, значит, убить, и что за ним гналась машина с погашенными фарами, что он еле-еле как-то сбежал и все такое. В общем, у него были основания, было чего бояться. Ситуация была… это только кажется, что вот… хотя десталинизация началась очень быстро. Она практически для людей осведомленных началась сразу. Вот несколько раз рассказывал эту историю, которую мне рассказывал Володя Лакшин, а ему Твардовский рассказал. Что они сидели, все писатели, а Сурков бегал наверх и время от времени приносил… это когда Сталин умер. Они сидели и ждали распоряжений, известий. Они не знали, как что будет. А он бегал и возвращался, бегал и возвращался. И однажды, вернувшись, сказал: «Я был там, — показал пальцем в потолок, — сказали плакать, но не слишком». Понимаете? Так что было более или менее понятно, куда клонится дело. Кстати, я забыл упомянуть очень важный момент в связи с Симоновым. Дело в том, что Симонов, хотя он знал, конечно, насчет распоряжения плакать, но не слишком, но спустя, там, короткое время после смерти Сталина, тоже недели через две, в «Литературной газете», главным редактором которой он был, он написал и опубликовал передовую статью, в которой было прямо сказано, что главной задачей всей советской литературы является сейчас изображение во всем его величии образа гениального полководца, нашего любимого вождя и учителя Иосифа Виссарионовича Сталина. Прочитав эту передовую – кто-то подсунул, конечно, ему – Хрущев пришел в ярость и сказал, что такой человек не может быть главным редактором «Литературной газеты», снять его. И распорядился, чтобы газету Симонов больше не подписывал. Ее подписал, очередной номер, Сурков тогда. Ну, потом как-то это рассосалось, обошлось. За Симонова вступились, тот же Сурков вступился, и на первых порах обошлось. Но Хрущев ему это не забыл, как вы понимаете. Вот такой еще маленький, микросюжет. Таких микросюжетов там много.

М. ПЕШКОВА: «Жизнь показала, — утверждает Бенедикт Сарнов, — что Сталин никак не хочет умирать, усилиями тех, кто пытается его реанимировать», этим обусловлено, что работа над изданием растянулась на шесть лет. В послесловии ко всем четырем томам, названном «Что вытекает»… название пришло со слов Юлия Кима, рассказавшего на презентации очередного тома, что однажды на спектакле в Большом в ложу к Сталину вошел порученец и что-то долго шептал вождю на ухо. «Не вытекает» — ответил Сталин, и порученец так же неожиданно, как и вошел, испарился. Пытаясь понять, что же имел в виду Юлий Ким, приятель спросил Бенедикта Михайловича: «Так что же вытекает? Ведь в книге страшный Карабас-Барабас Сталин дергает писателей за веревочки, дергает цвет нашей страны, цвет нации, цвет интеллигенции. Какая страшная и грандиозная фигура этот Сталин!» На что Сарнов ответил: «Он хотел создать управляемую литературу, а у него из этого ничего не получилось». Он остался с Бубенновым, с Бабаевским, с Павленко – со всей этой камарильей. А вот когда удалось изнасиловать, например, Алексей Толстого, то Алексей Толстой написал повесть «Хлеб», которая на уровне того же Бубеннова, или стихи Ахматовой, которые на уровне того же «Лебедева-Кумача». Об этом обо всем в книге-расследовании Бенедикта Сарнова «Сталин и писатели», в программах «Непрошедшее время» от 6 марта и в спецприложении к «Непрошедшему времени» от 7 марта на «Эхо Москвы». Звукорежиссировал программу Александр Смирнов. Я — Майя Пешкова. Спецпрограмма «Непрошедшего времени» в эфире «Эхо Москвы».


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире