13 февраля 2011
Z Непрошедшее время Все выпуски

Памяти петербургской поэтессы Елены Шварц


Время выхода в эфир: 13 февраля 2011, 08:35






М. ПЕШКОВА: «…Февраль. Достать чернил и плакать! Писать о феврале навзрыд…» Скорбный месяц – февраль. Не вдаваясь в звуки пастернаковских строк, печаль ухода дорогих людей, их оборванных судеб. На этой неделе 11-го февраля год назад не стало Елены Шварц, замечательного питерского поэта. И сегодня вспоминаем Елену Андреевну с известным поэтом и искусствоведом Юрием Кублановским.

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Знакомство и дружба с Еленой Шварц — одно из самых значительных событий в моей жизни. Дружба с Александром Исаевичем Солженицыным, хорошее доброе знакомство с Иосифом Бродским и близкая дружба с Еленой Шварц – это из того же ряда, я так скажу. А познакомился я с ней через питерского поэта Дмитрия Бобышева, который даже одно время был ее женихом, правда, брак не состоялся. Когда я поехал в Питер, познакомившись перед тем в Москве с Евгением Рейном, он направил меня в Бобышеву. У Бобышева я нашел самиздатовский гроссбух стихов Шварц. Бобышев сразу сказал: «ой, тебе не понравится, москвичи такого не любят». И ошибся. Я открыл эту толстую книжку с бледной машинописью малоразборчивой и сразу окунулся в этот чудесный причудливый невероятный мир. Я сразу понял, что имею дело с неординарным явлением. Открыл, помню, на стихах, посвященных Вите Кривулину, стихи «Бурлюк» «О русский Полифем! Гармонии стрекало твой выжгло глаз, музыка дивная нам очи разъедала, как мыло, и твой мык не слышен был для нас…» Это написала девочка в 19 лет! Весь русский футуризм в этом стихотворении Лены Шварц. Я просто ей позвонил, сказал, что я приятель Бобышева, что прочитал ее стихи и хотел бы с ней познакомиться. Так произошло наше знакомство, которое переросло в такую тесную дружбу, что, порою, я по два – по три раза в месяц ездил в Питер, хотя и жил в большой бедности, работал сторожем. Но, благо, билеты были очень дешевые. Такова была моя потребность видеть Лену. Приезжал к ней, буквально, иногда на ночь, на сутки. В соседней комнате лежала ее больная тетка, мама замечательная приходила из Товстоноговского театра, где была в течение многих и многих лет заведующей литературной частью. А в соседней комнатке – это была хрущоба на улице Школьной над Черной речкой — мы с Леной пили водку, беседовали обо всем на свете. Потом поехали с ней однажды даже на Валаам, что было очень непросто, Лену вообще трудно было вытащить из ее норы, и с ее, так сказать, проверенных, исхоженных троп. Так мы, например, всегда белой ночью гуляли на Стрелке, там надо было ехать в парк, кажется, имени Кирова, где любимое ею было здание буддистского храма, которое она прекрасно сравнила с золотой пломбой в зубе. И вот там мы гуляли на Стрелке, обычно белыми ночами. Но тут я ее уговорил совершить поездку на Валаам, что было очень непросто еще и потому, что ее любимый пудель Яшка не мог без нее, и очень трудно было его пристроить. Пристроили к прозаику, тоже ныне покойному, Белле Улановской. И замечательно съездили на Валаам. Про эту поездку она написала чудесное, по-моему, стихотворение. И я польщен, что она мне его посвятила. Помню одну последнюю строфу, которая не вошла, кстати, в канонический текст этого стихотворения, что мы на валаамской колокольне, и эта строфа была такая: «И если нам отсюда вниз сойти не суждено, мы братний хлеб привыкнем есть, пить сестрино вино». Вот, это я вам эксклюзивно читаю, этой строфы никто не знает.

М. ПЕШКОВА: Мне хотелось узнать, какой она была?

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Взрывной. Со мной она была, как шелковая. Прямо скажу. Почему – не знаю. Может быть, потому, что я – человек, в общем-то, покладистый, она чувствовала, как бескорыстно, серьезно я ее люблю. И совершенно, так сказать, не претендую на то, чтобы она считала меня, там, гениальным, не выпендриваюсь никогда. Со мной не было никогда у нас, за столько лет общения, ни одного скандала, ни одной ссоры. Но рассказывали про нее много всяких, так сказать, историй и мифов, как, выпив, она могла устроить, что называется, дебош, как и устроила его однажды на квартире у стихотворца Сергея Стратановского. При мне же, повторяю, она всегда вела себя нормально, здраво и мило.

М. ПЕШКОВА: Знаю, что Лена училась на филфаке. Проучившись год, она перешла в институт театра, музыки и кино. Почему это случилось? Что, ей не мила была чистая филология?

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Я думаю, что все-таки, в доме, благодаря маме, настолько все было пропитано театром, настолько она сызмала росла вообще за кулисами театра товстоноговского, что это была в большей степени ее стихия, чем собственно филология. Она перешла туда, в чем жила с детства.

М. ПЕШКОВА: Ее дружба. С кем она дружила?

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Из москвичей она дружила с замечательным художником Михаилом Шварцманом, с Ольгой Седоковой, вот, со мной, — что на поверхности. В Питере у ней всегда были полудрузья – полупоклонники. Так это сохранялось и до самых последних дней, насколько я знаю, ее жизни. Надо сказать, что у ней были ее апологеты, ее поклонники, которые просто фетишизировали и ее творчество, и ее саму. И Сергея Стратановского, тоже скончавшегося уже после нее через несколько месяцев, замечательного неоцененного стихотворца Александра Миронова.

М. ПЕШКОВА: Юрий Михайлович, ее женская судьба, мне кажется, была очень непростая.

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Да, дважды она была замужем, каждый раз не вполне удачно. Ее невозможно представить в роли супруги, моющей посуду, готовящей щи… Ее мужу я бы и не позавидовал. Очевидно, поэтому Дима Бобышев – у них уже было заявление подано, по-моему, в ЗАГС – в последний момент и соскочил, что испугался. Потому что сам-то он – человек, чрезвычайно аккуратный в быту. Так что, что ж, она не была, конечно, и не могла быть женой, не могла быть супругой. И, очевидно, и не могла быть и матерью, в общепринятом смысле этого слова. Она вся была сосредоточена на себе. Но не на себе, как, так сказать, эгоцентричной особи, а на себе, как на поэте, на своей поэзии. Ее жизнь – это бескорыстное служение, каждая минута жизни была подчинена поэтической лирической задаче. В этом смысле она была фанатично предана лирике, поэзии именно. Муж, дети – это не ее стихия.

М. ПЕШКОВА: Судьба очень жестоко обошлась с Еленой Андреевной, сделав горький подарок в виде болезни, от которой ой, как трудно пока излечиться.

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Да, и как раз в тот момент, когда, впервые за свою жизнь, у ней появились собственные деньги, она могла бы немножко вздохнуть и пожить, не думая о завтрашнем дне, поскольку несколько проектов тогда осуществилось и принесло ей средства. Но, видите, ей как не везло, вот, даже и с деньгами: только она получила премию «Триумф», — ну, казалось бы, все-таки, немалые деньги для нас; для какого-то, конечно, нового русского это копейки, но для нас, литераторов, это много, — как сразу у ней сгорела квартира и все ушло на ремонт квартиры, да еще она и  должна осталась. Представляете, что надо было пережить: она сидела в ванной и вдруг почувствовала запах, вышла: все горело, сгорели ведь все ее архивы, все ее фотографии, иконы — все, что было дорого. Пережить такой шок! Все деньги ушли на это. Она говорила мне, что если бы не «Триумф» и не деньги «Триумф», она вообще уже умерла бы, не выжила бы. К концу как раз стало ей материально немножко везти, широко признал ее Запад. Она могла бы пожить, как профессиональный литератор на достойном уровне. Но, видите, русский бог беспощаден, так сказать. Очевидно, такая умеренная и жизнь в достатке была не для нее. Ее скрутило – я узнал об этом — осенью, а уже, вот видите, меньше, чем через полгода ее не стало. Я ее не видел больной, но мы переписывались, несколько раз перезванивались. Для меня это стало – смерть ее – внутренней большой катастрофой. Сейчас в скором времени в марте к годовщине ее смерти в красноярском журнале «День и ночь» будут мои записи о Елене Шварц за много лет, за 15, за 20 лет напечатаны. Они уже напечатаны во фрагментах в дальневосточном журнале «Рубеж», альманахе «Рубеж». Там они будут в более полном виде. В третьем номере «Нового мира» будет цикл стихов на годовщину смерти Елены Шварц. К тому же, в «Вестнике христианского движения», который издает в Париже Никита Струве, будет моя небольшая статья-некролог о Лене, вот-вот выйдет. Главное, я все время с ее четырьмя томиками ее текстов, стихов и эссе. Как эссеистка она мне вообще открылась уже после смерти. Весь этот год прошел для меня под знаменем этой беды, для меня очень большой и личной, и культурной.

М. ПЕШКОВА: Как вы оцениваете ее собрание сочинений, которое выпустил Пушкинский фонд?

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Я про этот четырехтомничек и говорю: его удобно держать в руках, удобно читать, подготовлен он достаточно грамотно. Так что, я считаю, что это большое достижение Пушкинского фонда – издание такого четырехтомничка.

М. ПЕШКОВА: Елена Шварц у нас стала издаваться только в конце 80-х, полагаю, причина понятна.

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Ну, потому, что ее поэзия – это настоящий андеграунд. Понимаете? Если меня, допустим, не печатали в значительной степени в силу темы моей поэтической, где очень сильна была именно христианская составляющая, то ее не печатали потому, что она была авангардистка, попросту говоря. Сюрреалистка, футуристка. А, в-третьих, она никогда бы и не стала околачивать редакции советских журналов. Это настоящий андеграунд. Мы с ней оба принадлежим андеграунду. И все друзья наши поэты – тоже из андеграунда. Мы не сотрудничали с советской литературой и с советскими заведениями, связанными с публикацией стихов.

М. ПЕШКОВА: Памяти Елены Шварц ее друг, поэт Юрий Кублановский вспоминает в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы»

Первый сборник стихов Елены Андреевны вышел за рубежом, и это было начало.

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Печататься, ну, вот как вы и сказали, она начала в 80-е годы. Когда мы с ней общались, тогда впервые появилась наша совместная публикация в литературном альманахе «Глагол» в Анн Арборе, в «Ардисе» вышел не ее сборничек, а там мы были вместе в «Глаголе» напечатаны, вот в этом альманахе, который подготовил, кажется, Лев Лосев и Игорь Ефимов. Вот это была наша совместная первая публикация, и для меня, и для нее. До этого я немножко печатался однажды в «Дне поэзии», где-то один стишок или два мелькнуло, и ее тут… но это все было, так сказать, такое, преходящее.

М. ПЕШКОВА: А первая публикация датируется 85-м годом. Это нью-йоркское издательство «Руссика».

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Да, «Танцующий Давид», я помню прекрасно этот… ну, так я же в то время еще жил в эмиграции и я писал об этой книге.

М. ПЕШКОВА: Что вы написали тогда?

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Написал, какой яркий причудливый мир у ней и предрекал, что у этого мира будут свои поклонники, свои читатели, и будет круг гораздо шире, чем пока она самиздатчица. Так и происходит.

М. ПЕШКОВА: Если говорить о прозе Елены Шварц, именно Пушкинский фонд преимущественно выпускал ее произведения. «Определение в дурную погоду» в 97-м вышла эта прозаическая книга. Знаю, что у вас есть все книги Елены Андреевны. Что, на ваш взгляд, самое главное в ее прозе, эссеистике: рассуждения о коллегах или воспоминания? Это дом или мама? Что можно выделить, на ваш взгляд, самое-самое яркое?

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Самое яркое – это короткие жизненные этюды, связанные с детством, с мамой, и даже с такими пикантными темами, как приход к девочке месячных, например. Она замечательно и поразительно это описала и, по-моему, первая в русской литературе, если не в мировой. Это зарисовки, сдобренные юмором, добротой и большой мудростью, причем мудрость не выпячивается, а она рассыпана, как жемчуг, так сказать. Только поблескивает для тех, кто имеет уши и глаза.

М. ПЕШКОВА: А что она написала о маме, Дине Шварц? Когда говорят о Товстоногове, то непременно добавляют имя Дины Шварц.

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Да, кстати, ее однажды не пустили с Товстоноговым заграницу именно из-за дружбы Лены со мной. Товстоногов ходил в большой дом на Литейный спрашивать, почему Дину не отпускают. Ему так и сказали: у Елены Шварц, у ее дочери дурные друзья, в частности, вот, Юрий Кублановский. Но, несмотря на это, мать ее никогда не предъявляла ко мне никаких претензий, всегда относилась с добротой, с нежностью, старалась усадить и угостить. Ведь Лена с мамой похоронена в одной могиле, под одной плитой они лежат на Волковом кладбище. Понимаете? Когда похоронили маму, в каменной плите осталась такая небольшая полосочка земли, туда и опустили урну с прахом Лены. Так что, они лежат вместе. В последний раз, когда я там был, еще не было на этой плите второй надписи про Лену. Сейчас вот, наверное, я поеду, уже все это будет. Они были связаны просто неразрывными нитями жизненными, культурными. Ведь она же случайно совсем появилась у Дины, она – дитя курортного романа, понимаете? И ни до, ни после у мамы Лениной не было мужчин. Это результат чуть ли не единственной ее ночи. Так что, это тоже просто какое-то чудо – Ленино рождение.

М. ПЕШКОВА: Слышала, что мужья споили Лену Шварц. Это легенда, да?

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Чепуха. Она сама, кого хочешь, могла споить.

М. ПЕШКОВА: Были ли у нее произведения для детей? Она похожа была на большую девочку.

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Специально для детей не было. Хотя, в ней самой всегда жил ребенок большой. Отчасти и культивировала в себе этот образ. Вот, почему так мучительно переживала она старение, у нее есть пронзительные стихи о ее старении, что ей страшно смотреть на себя, например, в витрину магазина, где есть ее отражение, и так далее. Что лучше бы она увидела выпрыгивающего оттуда зверя, чем то, как она сейчас выглядит. В общем, это было для нее тяжело, потому что, действительно, немножко в ней был всегда такой детский инфантилизм, и это придавало особый шарм ее женственности. И во многих стихах заметны вот эти детские мотивы. В частности, в стихотворении «Плавание», в гениальном стихотворении, которое, за исключением последней строфы, почти целиком ей приснилось. Она записала его, проснувшись. Тотчас, вообще, так сказать, стенографически записала. Но последнюю строфу забыла. И уже придумала ее от себя, так она мне рассказывала.

М. ПЕШКОВА: Елена Шварц писала о том, как стала сочинять стихи: шла по коридору своей коммуналки, в руках были ключи, она отбивала ключами такт. Потом, придя в комнату, легла на кровать прямо в школьной форме, – помните, коричневой, с черным передником, – легла и стала о железную спинку кровати отбивать такт. Так родился ритм, а затем и рифмы. Это были ее первые стихи.

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Одно из первых ее стихов сразу стало афористичным «о, море Черное, тебя пересолили». Эту строчку повторили все, но написала ее Лена в 14.

М. ПЕШКОВА: Тут хотелось спросить о переводах Елены Андреевны, зная, что она много очень переводила. Пьесы в ее переводах шли в петербургских театрах, говорят, и по сей день они идут.

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: И сейчас идут. При советской власти не шли, конечно. Это было невозможно, последние годы, да, да. Отчасти, для нее это был заработок. Отчасти, для нее это было интересно. Она, вообще, была вундеркинд. Ей легко давались языки. На нескольких языках она читала, у нее была замечательная память. Я, например, тоже всю жизнь читаю книги каждый день по многу часов, но я чувствовал, что я уступал ей в интеллекте, в том плане уступал, что просто и память у меня хуже, и не так я могу проводить разные ассоциативные культурные ряды, как она это умела делать. У меня были свои, возможно, какие-то достоинства, которых не было в ее поэзии: это большая ответственность, понимаете, перед словом, перед читателем. Иногда ее стихи, все-таки, напоминают какие-то такие камлания, и не всегда ее сюрреализм имеет должную смысловую подоплеку. Но, все равно, по заряду воображения, по свободе воображения, я всегда снимал перед ней шапку и понимал, что я так не сумею.

М. ПЕШКОВА: В библиографии Елены Шварц фигурируют публикации на других языках. Что публиковали, ее стихи или прозу?

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Стихи. Стихи, в основном, да. С какого-то момента стали русисты интересоваться ее поэзией. Она ведь жила в Риме на вилле Медичи, получила эту стипендию, и завязала большие связи в русистских кругах за рубежом. Гораздо больше, например, чем я, хотя я там гораздо больше жил, чем она. Мне просто, как-то неинтересно мне видеть свои стихи на иностранных языках. Они все, все-таки, настолько адресованы русскому человеку. Она ведь гораздо более космополитичный поэт, чем я, условно говоря. Поэтому ничего удивительного, что она так заинтересовала иностранных переводчиков, так связанных, в общем-то, все-таки, с модернизмом.

М. ПЕШКОВА: Судя по библиографии, она звучит и на сербском, и по-норвежски, и по-итальянски, и на иврите. Испытывала ли Елена Андреевна какое-то притяжение к своей национальности?

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Нет, этого не было. Этого я не видел, кстати, и в Бродском. За счет языка они были совершенно русифицированы оба.

М. ПЕШКОВА: Считала ли она себя поэтом или утверждала, что она – литератор?

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Нет, она считала себя великим поэтом, безусловно, так сказать. Как выражается Юз Олешковский, Манька Величкина у нее была, и в значительной степени оправданная. Андеграунд – это ведь, так сказать, определяется не литературным стилем, а нашим состоянием, нашей деклассированностью при советском режиме. Мы оба, в общем-то, были деклассированные люди. Я работал церковным сторожем, а она вообще подрабатывала кое-как, а в основном жила, собственно, на мамины деньги. Так что, вот, за счет этой деклассированности мы понимали, что мы никак не вписаны в советский социум, отсюда и андеграунд. Понимаете? Были поэты ведь в Питере и есть, которые публиковались, и поэты превосходные. Достаточно Сашу Кушнера назвать, прекрасный русский поэт. Но это другая судьба, другая поэтика, другой лирический темперамент. А Лена была вот такая. Читала она превосходно, приятная была такая хрипотца в ее голосе. И завораживающее впечатление производило ее чтение, когда она была в форме и была «заведена», что называется на чтение.

М. ПЕШКОВА: Маленькая, хрупкая, и откуда…

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: И, при этом, такая, да, да, невероятная мощь и невероятное сюрреалистическое воображение. Это тайна, это чудо.

М. ПЕШКОВА: Войдет ли Елена Шварц в школьную программу, как вы думаете?

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Трудно сказать. Я думаю, что для старших классов я бы, например, мог предложить несколько ее стихотворений, на которые молодежь, даже неопытная в чтении стихов, могла бы откликнуться. Гениальные «Элегии на стороны света», например. Это классическое, я считаю, поэтическое произведение. Да и много чего еще. Конечно, Елена Шварц, так сказать, не поэт для масс, не поэт для народа. Это достаточно элитарное явление. Но в этой элитарности были и крупицы того, что может быть понятно всем, так же, как они были у Иннокентия Анненского, и у многих корифеев Серебряного века.

М. ПЕШКОВА: Юрий Михайлович, вы знаете стихи Лены, хоть одно наизусть, какое-то любимое вами?

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Вы знаете, стихи Лены мне трудно читать наизусть, потому что они очень большие, громоздкие, с постоянной переменой ритма. Она мне говорила: «Ну, как можно писать в одном ритме? Вот, смотри, я смотрю сейчас сюда – это одно, поворачиваю голову – сразу ритм меняется». Я открываю их для себя со страницы. Отдельные строчки люблю бубнить.

М. ПЕШКОВА: Какие, например?

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Бабье лето – мертвых весна. Замечательно.

М. ПЕШКОВА: Да.

Ю. КУБЛАНОВСКИЙ: Да, много. Просто у меня еще ее уход не отболел в душе, понимаете? Я несу его в себе, как занозу. И даже страшно приезжать стало в Питер мне, где ее нет. Питер кажется каким-то осиротевшим. Большая беда для нашей литературы.

М. ПЕШКОВА: Поэт Юрий Кублановский о своем друге Елене Шварц в программе «Непрошедшее время» на «Эхо Москвы». Звукорежиссер – Наталья Квасова, я – Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».

Комментарии

4

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

nicoli 13 февраля 2011 | 01:42

Венедиктова знаю. Елену Шварц - ни. Вопрос: Кто историю делает.


mila_yastreb 13 февраля 2011 | 03:39

день смерти елены шварц - 11 марта


13 февраля 2011 | 10:28

Спасибо,Майя, всегда с нетерпением и интересом жду ваших передач. К сожалению,не в пример другим,менее интересным, их никогда не повторяют на эхе.
Про Елену Шварц было очень интересно слушать, т.к. недавно прочитала "Дневники и заметки" Дины Шварц,составленные Еленой Шварц,ее дочерью.Понятно,откуда появилась поэт Елена Шварц, вся ее среда обитания этому способствовала.
Еще раз,спасибо,дорогая Майя.


С уважением,
Марина Борисовна
из Санкт-Петербурга


irene 13 февраля 2011 | 11:15

Непрошедшее время.
_ Очень интересная передача.
Замечательный , оригинальный Гость - с тёплыми личными воспоминаниями.

Спасибо!

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире