30 января 2011
Z Непрошедшее время Все выпуски

О Мандельштаме устные заметки


Время выхода в эфир: 30 января 2011, 08:35

М. ПЕШКОВА: «О Мандельштаме устные заметки» — назвала бы так вторую передачу с Ириной Сурат, доктором филологии, автором ряда книг, в том числе и книги «Мандельштам и Пушкин».

И. СУРАТ: Я хочу рассказать еще про те книжки, которые вышли. Какие-то первые сигнальные экземпляры, во всяком случае, в продажу они не поступили. Она называется «Аверинцев и Мандельштам». То есть, не Аверинцев о Мандельштаме, а Аверинцев и Мандельштам. Название отражает некоторую соприродность двух этих фигур. Это тот удивительный случай, когда исследовательская личность совпадает с предметом.

М. ПЕШКОВА: Именно Сергей Сергеевич был первым руководителем Мандельштамовского общества.

И. СУРАТ: Он был первым председателем Мандельштамовского общества, вслед за ним председателем был Михаил Леонтьевич. Уже ни того, ни другого нет. И сегодня председателем Мандельштамовского общества является Павел Маркович Нерлер, который, по-моему, очень хорошо справляется со своими обязанностями. Аверинцев первый заговорил о Мандельштаме на таком языке, который по своей сложности адекватен мандельштамовской поэтике. И работы Аверинцева о Мандельштаме, их, в общем, не так-то много. Они достаточно хорошо известны, но они нам сегодня дают пищу для размышлений о том, как писать о Мандельштаме, что надо помнить, а что надо, может быть, и забыть. Я бы предложила, как ни странно, забыть несколько важных понятий. Забыть понятие «лирический герой», забыть понятие «семантическая поэтика», «субъектно-объектный метод» и, самое главное, забыть понятие «интертекстуальность». И не интерпретировать, а пытаться понять. Усилие исследовательское над мандельштамовским текстом должно быть очень большим. Это усилие культурное, интеллектуальное, усилие понимания. Оно должно быть чем-то обеспечено. Добавлю еще, что в этой книжке, составленной Джамилей Мамедовой и Павлом Нерлером, содержатся не только работы Мандельштама об Аверинцеве, но и библиография Аверинцева, и записи его лекций, которые слушатели какие-то, значит, зафиксировали, и запись вечера памяти Сергея Сергеевича Аверинцева в 2004-м году. В общем, замечательная книжка. Обидно только одно, и совершенно невозможно это понять: она вышла тиражом 300 экземпляров. С одной стороны, огромное спасибо издательству РГГУ, которое поддерживает Мандельштамовское общество, без которого Мандельштамовское общество вообще не могло бы существовать, оно выпускает записки Мандельштамовского общества, все его книги и так далее.

М. ПЕШКОВА: Уже сколько записок вышло, томов?

И. СУРАТ: 14, 15, 16… что-то такое. Вот. Да плюс еще отдельно выходят и «Мандельштамовские чтения». И вот эти книги и так далее, но тираж 300 экземпляров, обидный тираж. Я думаю, что эта книга разошлась бы совсем другим тиражом. Вы знаете, буквально в последние дни перед самым юбилеем вышла еще одна книжка, о которой мне хочется сказать несколько слов. Это книжка замечательного специалиста Леонида Михайловича Видгофа «Статьи о Мандельштаме». Тоже вышла в издательстве РГГУ. Леонид Михайлович известен как знаток мандельштамовской Москвы. У него была книга «Москва Мандельштама», которая переиздана была. Он водит экскурсии автобусные, пешие по мандельштамовской Москве. Лучше его никто это не знает. Но эта книга другого рода. Она, собственно, литературоведческая. Это его статьи о Мандельштаме, написанные в последние годы. Тоже, к сожалению, тиражом 300 экземпляров. Но спасибо, что выпустили.

М. ПЕШКОВА: Сергей Аверинцев, я хочу вновь вернуться к его книге, книге, которую замечательно назвали. Не сказали: «Аверинцев о Мандельштаме», а «Аверинцев и Мандельштам». Вот в этой книге, мне кажется, самое главное, всегда серьезный Сергей Аверинцев, которого мы знаем академическим ученым, в нем сочеталась серьезность и смешливость. Так ли это?

И. СУРАТ: Совершенно верно. Я тогда сначала несколько слов скажу вам про серьезность. А в отношении его смешливости есть у меня одна интересная история, в моей памяти. Мне кажется, что эта книжка, вообще-то, вышла очень вовремя. Вот через 20 лет после появления этой принципиальной статьи о судьбе и вести Осипа Мандельштама, мне кажется, нам пора возвращаться к тому языку, на котором говорил Аверинцев о поэзии. Нам пора опять начинать говорить заново, после нескольких десятилетий господства постмодернистского языка литературоведения, пора возвращаться к языку философии и просто к человеческому языку в разговорах о поэзии. Когда-то, открывая миру Михаила Михайловича Бахтина как великого филолога и философа, теоретик современного постмодернистского литературоведения Юлия Кристева, при этом возмущалась его языком. Она говорила: «Ну как можно, говоря о литературе, употреблять слова «душа», «судьба»?» Вот мне кажется, что новая книжка Аверинцева, сборник старых его статей снова поможет нам говорить о Мандельштаме, о поэзии вообще, употребляя слова «душа» и «судьба». Потому что, если не говорить об этом, то зачем тогда нужна филология? Что касается смешливости Сергея Сергеевича, вспоминается мне одна забавная история, произошедшая, насколько я помню, как раз вот зимой 91-го – 92-го годов, то есть, той зимой, когда мы отмечали столетие Мандельштама. И в Институте мировой литературы проходила мандельштамовская конференция. Ну, я на нее зашла, послушала один доклад, другой доклад, но все мое восприятие затмил доклад Ральфа Дутли, а вернее то, как реагировала на этот доклад тогдашняя аудитория. Доклад был на самом деле очень интересный, и назывался он «Образы еды в поэзии Мандельштама». Я напомню нашим молодым слушателям, которые не помнят некоторых особенностей нашего тогдашнего бытия, что это была, ну, не голодная, конечно, зима, но зима как раз перед тем, как Гайдар отпустил цены. В магазинах ничего, кроме хмели-сунели и уксуса на прилавках не было. И не то, чтобы аудитория в Институте мировой литературы мучилась от голода, но она испытывала явный дефицит вкусовых ощущений, а Ральф Дутли самозабвенно развивал свою, очень вкусную, тему. «И боги не ведают — что он возьмет: алмазные сливки иль вафлю с начинкой?» Сначала по залу прошел легкий смешок, потом волны смеха стали нарастать. И Ральф совершенно не понимал, почему его такой серьезный и такой, в общем-то, успешный доклад вызывает такую неадекватную реакцию аудитории. Надо сказать, что сошел с кафедры он уже под гомерический хохот и, я думаю, до конца дней своих не разгадал эту загадку. Через несколько месяцев после этого Сергей Сергеевич как-то пригласил меня на дачу. А они приехали из Германии с лечения, и попросил рассказать, что было вот на этой конференции интересного. И я, значит, вот стала пересказывать ему этот доклад. Сергей Сергеевич мгновенно оценил весь комизм этой ситуации и залился таким гомерическим хохотом, что хохот этот перешел, к моему великому сожалению, в астматический приступ, я рвала на себе волосы, а Наталия Петровна побежала за ингалятором. Это к вопросу о серьезности и смешливости, и о занимательном мандельштамоведении.

М. ПЕШКОВА: Что еще увидело свет?

И. СУРАТ: Мне хочется сказать о двух книгах, которые вышли в прошлом, а одна – в позапрошлом году. Книга немецкого исследователя с русскими корнями Генриха Киршбаума, очень интересная. В 2010-м году вышла в издательстве «НЛО», называется «Валгаллы белое вино». Немецкая тема в поэзии Мандельштама. Ну, это такая классическая европейская диссертация. Подробная, но при этом не узкоспециальная, это хорошая интересная книжка, в которой полностью, так сказать, вспахана вот эта самая делянка, да? Немецкая тема в поэзии Мандельштама. И еще одна книжка, не менее замечательная, вышла в 2009-м году, насколько я помню, в конце года, Дмитрия Владимировича Фролова. Он известный востоковед, специалист по иудаике, но, оказывается, что всю жизнь он занимался Мандельштамом и написал книгу о ранних стихотворениях Осипа Мандельштама. Вот такие прицельные исследования конкретной темы очень важны. Если каждая тема, каждая отрасль поэтики Мандельштама будет исследована так же подробно, как вот теперь у нас исследованы ранние стихи Осипа Мандельштама… там и стиховедческий анализ, и там показано, насколько Мандельштам был вдохновлен лекциями Вячеслава Иванова, которые он тогда слушал. Вот такая замечательная книжка.

М. ПЕШКОВА: Интернет пестрит сообщениями о том, как отмечалось 120-летие со дня рождения Мандельштама. Вот, за последнее время, о каких событиях вам бы хотелось рассказать?

И. СУРАТ: Вы знаете, самое главное невероятное событие, о котором, мне кажется, мало кто знает – это открытие музея Мандельштама, первого в мире музея Мандельштама в подмосковном городе Фрязино. Ну, конечно, можно сказать: это не музей в точном смысле слова, это некая экспозиция. Ну, а какой музей может быть у Мандельштама? Когда не сохранилось ни мемориальных вещей, нет никакого места, где можно было бы по-настоящему организовать этот музей, потому что нет той точки во Вселенной, к которой он оказался как-либо прикреплен. Это действительно основание будущего музея. Замечательная экспозиция, автором-создателем которой является мандельштамовед, собиратель Сергей Васильевич Василенко. Настоящий подвижник. Кто-то вот заметил, что в нашей стране при отсутствии всякого рода социальных государственных институций необходимых, оказывается, что личность играет какую-то невероятную роль. По личной инициативе происходят замечательные вещи. Лет, наверное, 40, мне кажется, Сергей Васильевич собирает все, что касается жизни и творчества Мандельштама. Он был знаком с Надеждой Яковлевной, он пользовался ее доверием. Она передавала ему и имеющиеся у нее списки, машинопись, материалы, фотографии, авторизованную машинопись своих книг, и он вот на основе этой создавшейся тогда еще у него коллекции постепенно собрал то, что лишь частично сегодня выставлено в городской библиотеке города Фрязино. Я, вы знаете, когда туда ехала, на открытие вот этой экспозиции, блуждая, так сказать, по этим самым нашим подмосковным дорогам, — знаете ли, не так просто вырулить, куда надо, — думаю: «Господи, да что ж такое происходит? Это какой-то просто, ну, невероятный прорыв исторический, да, с одной стороны? Могли ли мы когда-нибудь думать о том, что вот мы будем открывать музей Мандельштама!» Значит, что собрал Сергей Васильевич? Ну, во-первых, все, что касается текстов Мандельштама. Ну, как все? Ну, то, что он мог собрать за эти годы постоянного труда. Значит, это списки, это машинописи, авторитетные… мнения авторитетные, это фотографии. А дальше по расширяющимся кругам: это книги, которые читал Мандельштам, это те учебники, по которым его учили в Тенишевском училище, это сборники, журналы, газеты, альманахи, в которых при жизни печатался Мандельштам. Дальше: это все, какие он мог собрать исследования творчества Мандельштама. Это, наконец, открытки тех мест и того времени, когда в этих местах бывал Мандельштам. Получается грандиозное собрание. Конечно, нужно поблагодарить и тех, кто поддержал его, тех, кто присылал ему материалы с разных концов света, и тех, кто предоставил ему сейчас в этой библиотеке место для экспозиции, и администрацию города Фрязино, которая все это разрешила. Да не будут они все на меня в обиде, я бы хотела, все-таки, видеть эту экспозицию в Москве, в месте более доступном, более, простите меня, охраняемом, в месте, которое могли бы посещать студенты и школьники, и все, кому это интересно. Но пока это живет во Фрязино, и вот если кто хочет, значит, надо как-то договариваться через Мандельштамовское общество, Сергей Васильевич периодически проводит экскурсии по этому своему собранию, потому что без него там делать нечего. Но, повторяю, это только малая часть экспозиции.

М. ПЕШКОВА: Ирина Сурат, доктор филологии, автор книг и эссе о Мандельштаме, удостоенных премий журнала «Звезда» и «Новый мир», в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы».

И. СУРАТ: В последнее время, как мы знаем, появились памятники Мандельштаму, и их уже немало. Первый памятник вот так же появился, как вот это собрание Василенко: по личной инициативе человека, инициативе, совершенно ничем не обеспеченной и никем не поддержанной. Скульптор Ненаживин захотел создать памятник Мандельштаму во Владивостоке. Он его просто сделал. И прошло немало лет, прежде чем он нашел поддержку у людей более влиятельных. Битов ему помог, и этот памятник был во Владивостоке установлен. Но должна сказать, что не все так благостно: два раза этот памятник был разгромлен, осквернен, разбит, облит краской. Открывали его три раза. В результате сейчас он стоит под прикрытием одного владивостокского университета, на его территории. Ну, памятник в Воронеже все знают, Лазаря Гадаева, а я очень полюбила наш московский. Вы знаете, не сразу так как-то я к нему привыкла. Памятник, который сделали Шаховской и Мунц, который стоит на углу Старосадского переулка и улицы Забелина, ну, там, где находится дом, сохранившийся дом, в котором у брата Шуры жил в начале 30-х годов Мандельштам. Но с этим памятником какая-то удивительная получилась история, которую никто в таком виде не придумывал, но это так вышло. Оказалось, что он поставлен не просто в хорошем уголке старой Москвы, не просто рядом с домом, в котором жил Мандельштам у брата, но в какой-то провиденциальной точке, равноудаленной от лютеранского костела, Ивановского монастыря, в котором была тюрьма, когда Мандельштам жил в этом доме, и синагоги. Вот вам, пожалуйста, символ судьбы Мандельштама. Ну, еще и открыт памятник, такой не фигуративный, но очень интересный, поразительный, стела такая, значит, разбитая стела во дворе Фонтанного дома в Санкт-Петербурге. Мне хочется сказать об одной стороне деятельности Мандельштамовского общества, а именно об усилиях создания виртуального архива Мандельштама. Это грандиозный замысел, грандиозный замысел, который, конечно, далек от завершения. Ну, Мандельштамовское общество инициировало это и предложило архивохранилищам различным, государственным, частным, выкладывать свои материалы на сайт Мандельштамовского общества. И вы знаете, этот процесс идет, и мы там можем увидеть материалы из архивов ФСБ, из архивов МВД. То есть, увидеть те материалы, о существовании даже которых мы не могли подозревать какое-то время назад. Кроме того, Мандельштамовское общество ведет работу по подготовке мандельштамовской энциклопедии. Тоже, конечно, дело это трудное, но конец все-таки, мне кажется, виден, какая-то часть статей готова, и я думаю, что когда-нибудь эта работа будет закончена. Составляется библиография усилиями и Павла Марковича Нерлера и многих помогающих ему сотрудников составляется библиография Мандельштама, проводятся конференции, выходят сборники, выходят записки Мандельштамовского общества. Последний вот вышел интересный сборник в Перми. Это четвертые мандельштамовские чтения, которые там проходили в 2009-м году, и на их основе был издан сборник. К сожалению, опять же, тиражом 250 экземпляров. Вы знаете, несколько лет назад меня поразила одна история, поразила какой-то своей символичностью. Прошло сообщение о том, что во время прокладки трассы или, там, какого-то расширения дороги, в общем, каких-то дорожных работ, ковш экскаватора наткнулся на человеческие останки, и когда стали разбираться с этим делом, оказалось, что это колоссальное массовое захоронение. И дальше выяснилось, что захоронение это вполне могло принадлежать вот этому лагерю Второй речки. Выяснять, лежит ли в этой общей яме Мандельштам, мне кажется, не нужно. Это та самая могила неизвестного солдата, которой посвящено его лучшее стихотворение. Вот он, один из многих, с гурьбой и гуртом, в этой самой яме на краю земли. И принадлежит он все равно всему миру. Кости его, может быть, лежат там, а может быть, не там лежат. И вот это символизирует как-то его судьбу. Иногда бывают совпадения такого рода, которые нельзя объяснить никаким влиянием. Просто, скажем, это стихи Мандельштама и стихи Ахматовой, связанные с гибелью Гумилева. Это стихи содержат одни и те же образы. И точно совершенно Мандельштам не знал тогда о стихотворении Ахматовой, а Ахматова не знала стихотворение Мандельштама. Просто отклик, который вызвало это событие, у них вылился в сходные поэтические формы. Это говорит о какой-то невероятной внутренней близости и внутреннем родстве. Внутреннем родстве, которое на самом деле у поэтов – это очень сильный фактор. Причем надо сказать, что это родство, оно бывает поверх границ языка, поверх хронологических каких-то границ эпохи, понимаете? У Пушкина было вот такое глубинное родство, скажем, с Горацием, да? А у того же Мандельштама совершенно очевидно было глубинное родство с Пушкиным. И даже вот есть несколько таких эпизодов его биографии, которые по-разному интерпретируют. Вот говорят, что в молодости он играл на некотором внешнем сходстве. Ну, известно же, что прислуга Георгия Иванова видела портрет Пушкина у него на стене и говорила, что опять Оськину богомерзкую морду повесили. Зачем здесь Оськину богомерзкую морду повесили? Даже рассказывают вот, есть мемуары, которые содержат рассказ о том, как Мандельштам появлялся в каком-то, так сказать, собрании, на каком-то костюмированном вечере якобы в костюме Пушкина. Ну, не мог он, конечно, никакой костюм Пушкина себе по-настоящему соорудить. Да, бакенбарды, там, и какой-то фрак нашел. Другие говорят, что это был образ Онегина, что в образе Онегина он явился. Но дело же не в этом. Имя Пушкина, как и имя матери, мы знаем, Мандельштам старался не произносить, настолько эта связь была глубинной, важной для него. Тут я могла бы много рассказывать, но не буду, написав книжку на тему «Мандельштам и Пушкин». И, вы знаете, ну, иногда вот это вот глубинное родство, оно действительно каким-то странным внешним сходством вдруг обнаруживается. Сходством, скажем, Бродского с Мандельштамом, ну, Мандельштама вот с Пушкиным. Мне кажется, что эти три поэта стоят в какой-то одной цепочке в истории нашей поэзии, но об этом еще предстоит думать и, может быть, написать.

М. ПЕШКОВА: Два петербуржца, петербуржца не по рождению, а по месту условности территории, где они проживали, город, которым они дышали: Пушкин и Мандельштам. Что общего, что роднит их?

И. СУРАТ: Действительно, у Мандельштама к Пушкину было какое-то невероятное отношение. Как сформулировала Анна Андреевна Ахматова в листах из дневника, отношение это было почти грозное. И она даже назвала его «венцом сверхчеловеческого целомудрия». При этом она говорила, что всякий пушкинизм был ему противен. Под пушкинизмом что имеется в виду? Отношение к Пушкину как к объекту. Сама-то Ахматова была профессиональной пушкинисткой, и мы обязаны ей несколькими пушкиноведческими открытиями. Мандельштам Пушкина не мог изучать, он не изучал его. Он с ним жил, прожил всю жизнь. И в поэзии очень много этого следов, и биография Пушкина, судьба Пушкина явилась для него предметом личных переживаний. На протяжении всей своей жизни он переживал пушкинскую смерть. Один из ранних текстов Мандельштама, который, вероятнее всего, является докладом, а не статьей, то есть, предназначен был для устного произнесения, условно этот текст называется «Пушкин и Скрябин» или «Скрябин и христианство». И вот теперь он печатается. На самом деле он был утрачен, и Надежда Яковлевна нашла его совершенно случайно, могла бы не найти, и мы не узнали бы очень важных слов Мандельштама о Пушкине. Он там, откликаясь на смерть Скрябина, сравнивает, — Скрябин был для него важнейшей тоже фигурой в это время, — сравнивает ее со смертью Пушкина, говорит: «Это два превращения одного солнца, два превращения одного сердца. Они умерли полной смертью, как живут полной жизнью. Их личность, умирая, расширилась до символа целого народа». Вы понимаете, смерть Пушкина воспринималась им не как биографическое событие жизни отдельного человека, пусть и великого, а как некое событие мировой истории, символическое событие. Он говорил, что если сорвать покров времени творческой жизни художника, она будет свободно вытекать из своей причины – смерти. Вот так вот для него жизнь Пушкина как будто вытекала из вот этой самой причины, смерти. И смерть Пушкина устойчиво связывается в его поэзии с одним из центральных его образов, кочующих из стихотворения в стихотворение, с образом черного солнца, ночного солнца. Вот об этом догадалась когда-то Ахматова. Она имела в виду стихотворение известное 20-го года: «Сестры — тяжесть и нежность — одинаковы ваши приметы. Медуницы и осы тяжелую розу сосут.

Человек умирает. Песок остывает согретый, И вчерашнее солнце на черных носилках несут» Ахматова прочно привязала этот образ к Пушкину. А Надежда Яковлевна не возражала, и она говорила: «Ну, Ахматова слишком, так сказать, определенно говорит об этих строчках». Любой человек для Мандельштама был солнцем, то есть, центром притяжения, пока он жив. А когда он умирал, он превращался в мертвое или вчерашнее солнце. Вчерашнее солнце – не Пушкин, а просто любой человек. Конечно, ни один образ Мандельштама нельзя прочно привязать к какому-то определенному смыслу. Это заведомо будет неверное толкование. И все-таки вот этот образ вчерашнего черного умирающего солнца связывается с судьбой Пушкина ведь не одним Мандельштамом. На самом деле нужно иметь в виду, память образа – это метафора возникла в самый день смерти Пушкина. Мы знаем, она появилась в некрологе Владимира Федоровича Одоевского: «Солнце нашей поэзии закатилось». А вот уже в мандельштамовское время в начале 20-го века Владислав Ходасевич в своей знаменитой речи «Колеблемый треножник» 21-го года говорит о затмении пушкинского солнца. Ахматова, говоря о смерти Блока, тоже прибегает вот к этой метафоре: «Наше солнце, в муке погасшее, – Александра, лебедя чистого»

М. ПЕШКОВА: Насколько биографические моменты трансформированы у Мандельштама в его стихах, в его прозе?

И. СУРАТ: Дело в том, что биография поэта – это его стихи. Поэт проживает свою жизнь особенным образом. Он не отдельно ее проживает, а потом отражает в стихах и прозе, а он проживает ее в стихах. Вот это мое глубокое филологическое убеждение. Так что вот это событие тоже было прожито в целом ряде стихотворений Мандельштама. Я имею в виду, смерть Пушкина. Но Мандельштам совершил один удивительный поступок, который зафиксирован мемуаристами, но о котором мало знают. В феврале 21-го года в Петербурге прошло несколько вечеров, посвященных годовщине смерти Пушкина. На одном из таких вечеров в Доме литераторов Блок произнес свою знаменитую речь о назначении поэта, ставшую его завещанием. Ходасевич тоже на одном из этих вечеров произнес вот эту речь «Колеблемый треножник» о затмении пушкинского солнца. Он говорил, что в будущем мы будем именем Пушкина аукаться в наступающем мраке. Вот мне иногда кажется, что и нам только и остается, что аукаться именем Пушкина в этом надвигающемся мраке. Мандельштам речей не говорил, — он присутствовал на этих вечерах, — а совершил удивительный поступок, о котором рассказали те, кто в этом тогда участвовал. 14 февраля 21-го года он собрал своих друзей, предложил им пойти в Исаакиевский собор, то есть, туда, где в 1837-м году не состоялось отпевание Пушкина. Ну, вы знаете: Пушкина должны были отпевать в Исаакиевском соборе, но по указанию Третьего отделения ночью тело его было тайно перенесено в Конюшенную церковь во избежание, значит, беспорядков. Мандельштам переживал это событие как несостоявшееся. И он решил осуществить отпевание Пушкина в Исаакиевском соборе. Он собрал своих друзей из Дома искусства, где все они тогда жили, предложил им отслужить панихиду по Пушкину. Раздал свечи. И участники события говорят, что они никогда не забудут, как это было величественно и трогательно. Вот после этого особенное звучание приобретают строчки, которые Мандельштам написал годом раньше: «В Петербурге мы сойдемся снова, словно солнце мы похоронили в нем». Он осуществил то, что не осуществилось в 1837-м году. Но вы знаете, удивительно, что именно с этого момента черное солнце навсегда уходит из его поэзии, он как будто освободился от этого образа. И в 1937-м году в Воронеже, когда страна отмечала столетие смерти Пушкина, Мандельштам в ссылке заново переживает это событие, пишет удивительно пронзительное стихотворение: «Куда мне деться в этом январе? Открытый город сумасбродно цепок». Помните, да? И там вот последняя строфа: «А я за ними ахаю, крича в какой-то мерзлый деревянный короб: «Читателя! Советчика! Врача!» На лестнице колючей – разговора б!» Мы слышим какой-то отчаянный крик одиночества, обращенный неизвестно куда. Ну, в том числе и в то самое историческое пространство, в котором ровно за сто лет до этого произошла смерть Пушкина. Ведь это стихотворение подписано первым февраля 1937-го года. Первого февраля 1837-го года тело Пушкина было вывезено из Петербурга, чтобы быть похороненным в Святогорском монастыре.

М. ПЕШКОВА: Ирина Сурат, доктор филологии, автор книги «Мандельштам и Пушкин», а также ряда эссе об Осипе Эмильевиче в «Новом мире» и «Звезде», за что получила награды этих изданий. Они были погодками, поэты Серебряного века. Впереди еще много юбилейных дат. Наталья Квасова, Алексей Нарышкин — звукорежиссеры, я -Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».

Комментарии

1

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

commander_45 31 января 2011 | 20:20

Спасибо Ирине и Майе за две замечательные передачи! Очень надеюсь на продолжение.
С наилучшими пожеланиями,
Андрей

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире