09 января 2011
Z Непрошедшее время Все выпуски

К 100-летию художника Александра Васильева


Время выхода в эфир: 09 января 2011, 08:35


Татьяна Васильева(Гулевич)


Работа Александра Павловича Васильева


Александр Александрович Васильев

М. ПЕШКОВА: С историком моды, художником Александром Васильевым встретились в Академии художеств, где проходит выставка о моде 60-х из его коллекции. Но разговор был не о тенденциях в одежде, стиле нарядов 50-летней давности, а о об Александре Павловиче Васильеве, отце собеседника, известном театральном художнике, чье 100-летие — на следующей неделе. Александр Павлович оформил три сотни спектаклей, в том числе «Петербургские сновидения» в театре Моссовета, где Раскольникова играл Геннадий Бортников. Многолетняя дружба связывала Александра Васильева-старшего с Юрием Завадским. Он работал над костюмами для Раневской, Орловой, Милашкиной. Вы сможете выиграть одну из книг Александра Васильева-младшего, сына юбиляра, про русский интерьер, русский Голливуд или русскую моду, выпущенных издательством «Слово», если ответите на вопрос по номеру 8-985-970-45-45. А вопрос звучит так: как назывался спектакль, в котором Геннадий Бортников играл роль Раскольникова? Александр Васильев к 100-летию отца.

Первые воспоминания об отце, какими они были?

А. ВАСИЛЬЕВ: Радужные и очень позитивные. Папа был старше мамы на почти 13 лет, он мне казался очень взрослым и очень важным, и очень занятым человеком, потому что мой папа безумно много работал в мастерской, очень много был занят в театре. В ту пору, когда я родился, мой папа занимал должность главного художника театра имени Моссовета, где играли такие корифеи, как Ростислав Плятт, как Фаина Раневская, как Вера Марецкая, как Любовь Орлова, как Бортников – это были все звезды самой первой величины…

М. ПЕШКОВА: А главным режиссером был Завадский.

А. ВАСИЛЬЕВ: Юрий Александрович Завадский был его режиссером, и, естественно, папа должен был быть по долгу службы каждый день в театре, каждый день у него были какие-то монтировки, было очень много новых спектаклей, их было очень много новых, постановок было очень много, выставок было очень много новых, выездов, потому что он часто ездил за границу, а в советское время это была большая редкость. Я помню, как папа мог поехать и в Англию, и во Францию, как он работал в Германии, потом в Японии – это все казалось совершенно немыслимым для советской эпохи периодом. Как это так: работать в таких странах и так много выезжать? Он был очень востребованным художником. Жили мы, тем не менее, очень скромно, в небольшой двухкомнатной квартирке на Фрунзенской набережной, где я и родился. Я родился, правда, в родильном Грауэрмана, где все родились, я думаю, потому что это был очень модный тогда и, может быть, один из лучших, наверное, родильных домов…

М. ПЕШКОВА: И все это Арбатская сторона.

А. ВАСИЛЬЕВ: И все это Арбатская сторона, но жили мы на Фрунзенской набережной в доме 40, квартира 177 на 14-м этаже, в доме, который тогда только построили. Это была уже хрущевская постройка, но построенная была еще так, что с излишествами не начали бороться, поэтому на доме еще были остатки лепнины, а в квартире уже не было лепнин под потолком. Потому что был такой период, когда Никита Сергеевич сказал, что надо бороться с излишеством в архитектуре, и если мы боремся с излишествами в архитектуре, то, соответственно, никаких роскошных элементов там не надо, соответственно, ставить.

М. ПЕШКОВА: Но я запомнила ваш коридор, мне он показался большим.

А. ВАСИЛЬЕВ: Вы бывали, наверно, совсем в другой квартире. Вы бывали в квартире, в которую мы переехали в 71-м году, а это была уже 3-я Фрунзенская, и он был огромен, этот коридор был огромен. Это была бывшая квартира народного артиста СССР Белокурова, который играл, по-моему, Чкалова – сейчас я уже…

М. ПЕШКОВА: Чкалова, да.

А. ВАСИЛЬЕВ: Чкалова, да. И квартира была по тем стандартам огромная, потому что она раньше была генеральская. И дом был очень солидный, с лепнинами, как раз построенный в самом начале 50-х годов. Но наш дом, как я сказал, был скромный, квартирка была метров 45, все это было очень маленькое. Папа с мамой жили в большой комнате, я с сестрой, с моей старшей сестрой Наташей, жил в маленькой. У нас была няня, что считалось очень хорошо, потому что оплатить няню в ту пору, вообще завести няню… Мебель у нас была самая простая, немецкая. Думаю, что или сразу послевоенная, или, может быть, даже 40-х годов. Она была чуть-чуть полированная. И вообще мой папа сначала тяготел очень к модернизму. У нас были очень красивые, как тогда казалось, английские занавески с набивным рисунком в стиле конца 50-х годов. Мама одевалась очень элегантно, и папа был строен и одевался очень славно. Вообще он в ту пору был очень нерасточительным человеком, потому что все время проводил в мастерской, тратился исключительно на мамины наряды и подарки, как мне казалось, на книги – у нас их было очень много. Обычно ничего не коллекционировал. Питались мы при папе очень скромно. Я помню, я был ребенком, и мама говорила про Хрущева: «Вот он ездит с американцами по Москве, а мне апельсины ребенку негде купить». Действительно, это тогда было невозможно. Мандарины, апельсины – все это казалось, ну, каким-то таким роскошным удовольствием!.. И под нашим домом находился магазин «Диета», которую родители прозвали «голодная диета», потому что там были черные куски мяса. Они на меня в детстве, — мне было, может быть, годика 4, — производили дикое впечатление. Мне их хотелось съесть, мне явно не хватало мяса. Но мама говорила: «Они же так обветрены, что они черные». А я говорил: «Мама, а если их сварить в супе, они не будут лучше?» «Может быть, они и будут лучше». Когда привозили курочку, это считалось таким роскошным яством… И, если я не ошибаюсь, курочка, — ее тогда называли «синяя птица», — была просто вещь ярко-синего такого голубоватого цвета. Было впечатление, что цыпленок умер своей смертью, совершенно не было впечатления, что это все было приготовлено для еды.

Мы очень много играли. Папа делал для меня замечательные игрушки, потому что игрушек тоже было почти невозможно приобрести в те годы. И я помню, что из коробки, в которой продавался пылесос, папа сделал мне пряничный домик, домик, который он расписал темперными красками, и он напоминал маленький немецкий очень хорошенький домик, где были маленькие окошечки, двери. Ну, мы понимаем, какого размера пылесос, значит, какого размера был я, что я туда прекрасным образом помещался. И я был безумно рад этому приобретению. Так как я часто ходил в театр, чаще в мамин театр, Центральный детский, чем в папин…

М. ПЕШКОВА: С двух лет вы ходили в театр.

А. ВАСИЛЬЕВ: Я думаю, с годовалого возраста я ходил в театр. Эта театральная жизнь мне была очень близка, я часто был в гримуборной, за кулисами. Очень тихо себя вел, меня пускали всегда за кулисы, и я сидел на масенькой табуреточке, смотрел на все на все эти спектакли. И вот хочу сказать, мне так понравился спектакль «Конек-Горбунок», что я попросил: «Папа, ты мог бы мне сделать осетров?» И он мне сделал из картона очень красивых осетров с тайной коробочкой, куда я клал маленькое колечко и какую-то браслетку, и говорил: «Эй вы, рыбы, тварь морская, осетров могучих стая!..» И вот они приплывали на веревочке над диваном, эти осетры, и я все время изображал, что я Иван, который опять за океан, который герой ершовской сказки «Конек-Горбунок». Главным местом моей игры был папин диван. У папы с мамой был, тогда считалось, шикарный немецкий двуспальный диван, который я сохранил до сих пор. И в одном из моих домов сейчас в Восточной Пруссии этот диван стоит как реликвия. Я вообще никогда не мог выкинуть никакие вещи родителей, очень трогательно к этому относился. До такой степени, что когда в Париж много лет спустя мой папа приезжал в 82-м году ко мне, по своим делам, но ночевал у меня как-то раз на маленьком таком лежачке – я никогда этот лежачок не выкину, он у меня сейчас стоит в имении в Аверне, это называется «Папин лежачок». Это реликвия большая. Хотя мне все говорят: «Там, наверно, живут микробы». Может быть, и живут – им же тоже надо где-то жить. Но это реликвия, я пока не собираюсь с ней расставаться. Просто не вижу необходимости – столько лет хранил, сейчас не буду расставаться. Так что, в принципе, я считаю, что очень ценно, когда человек хранит не только добрые воспоминания о родителях, но вот их личные вещи. Я сохранил несколько костюмов папы, его кисти. Но большая часть его предметов сейчас находится в Самарском музее. Ведь он родился в Самаре, в доме, который стоит до сих пор. Сейчас на нем висит доска, что он родился в этом доме. Дом построен в псевдорусском стиле из красного кирпича. Мне удалось однажды побывать в квартире, где родился папа. Это огромная, даже на теперешний взгляд, думаю, что семикомнатная квартира, скорее такого, знаете, как тогда говорили, буржуазного плана, с большой залой, с большим коридором, с дедушкиным кабинетом, спальней, спальней родителей, спальней детей, бабушкиной комнатой, комнатой для прислуги, большой столовой, очень большой кухней. Потом она стала коммуналкой, потом они ее бросили в 18-м году, когда большевики стали наступать, и мой папа вместе со своими родителями, со своим братом, Петром Павловичем Васильевым, режиссером, и Ириной Павловной Васильевой, которая стала затем концертмейстером, бежали из Самары в Сибирь вместе с войском Колчака. Добежали до Красноярска и там, собственно, они замерзли, и дальше бежать было некуда. И когда Гражданская война утихла, они постепенно переехали в центр России, в Москву, потому что у них там были связи. Родная сестра моего дедушки, то есть папиного папы, Екатерина Петровна Васильева была замужем за Михаилом Нестеровым, очень знаменитым художником начала века. И, соответственно, они каким-то образом, ну, оказали им помощь. Я думаю, может быть, моральную, может быть, материальную. И моя семья потом поселилась в Орликовом переулке в угловом доме с Садовым кольцом, в сером большом доме, где им дали две маленькие комнаты тоже в барской квартире, но которая стала уже коммунальная. Я один раз бывал в этой квартире, где вот жил в детстве мой папа. Может быть, и не один раз, потому что там потом жила Ирина Павловна со своим мужем Серафимом Константиновичем Казанским, профессором Московской консерватории.

М. ПЕШКОВА: Историк моды и художник Александр Васильев, к 100-летию отца, народного художника Александра Павловича Васильева, в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы».

А. ВАСИЛЬЕВ: То есть, конечно, было прекрасно. Одно детское воспоминание, связанное с моим папой, осталось мне навсегда. Я как-то ходил в мамин театр, где моя мама играла сестру Ленина. Был какой-то юбилейный спектакль, думаю, в 1970-м году. Мне было, наверное, 12 лет. Это, если я не ошибаюсь, было что-то, посвященное 100-летию Ильича. И там была какая-то такая мелодрама о молодости Ильича в Симбирске: сестры, братья – масса всяких участников. Мне это показалось очень забавно, в любом случае. Выходили на сцену гимназистки и пели «Боже, царя храни». И я пришел домой и сказал: «Папа, вот в спектакле пели «Боже, царя храни» — какая сложная мелодия!» Папа сказал: «Ничего не сложная. Народная мелодия, для народа русского написанная». И я запомнил на всю жизнь. Потому что папа был монархистом, он ненавидел советских…

М. ПЕШКОВА: У него были основания.

А. ВАСИЛЬЕВ: У него были основания, потому что папа его был репрессирован. Я никогда не знал моего деда, никогда не знал моей бабушки, потому что бабушка покончила с собой в момент репрессий из-за того, что из нее сделали лишенку, и ей надо было покинуть в кратчайшие сроки город с тремя детьми на руках без средств к существованию. Может быть, это не лучший способ уйти от проблем. Сейчас, будучи человеком взрослым, я понимаю, что оставить троих детей… ну, не мне судить, потому что я не жил в ту эпоху и я совершенно не знаю, каким гонениям конкретно подвергалась моя бабушка, чтобы это ее толкнуло на такой отчаянный шаг в тот момент, когда дети еще были подростками, не грудными, конечно. И самое трагичное в этой истории, что за отличную работу на стройке Беломоро-Балтийского канала моего дедушку досрочно освобождают в тот момент, когда бабушка лежит в больнице в агонии, отравившись уксусом. Это ужасная история, и она умирает у него на руках. Я представляю. Потом дедушку опять репрессировали, еще раз сослали, на сей раз в Кострому, где он как раз стал хормейстером, между прочим, в музыкальной школе в Костроме. Там он и скончался, моя тетка Ирина его ездила туда хоронить. Могилы не осталось, кладбище уничтожено – ну, в общем, обычная советская история для людей, которые должны все забыть о прошлом, все забыть о своих корнях. Папа в этом смысле был человеком очень стойким и очень целеустремленным. Он был большим художником, очень большим энтузиастом театрального дела. И, как ни странно, он прожил такую большую насыщенную жизнь, никогда не вступая в члены КПСС. При этом он стал народным художником России и членом-корреспондентом Академии художеств. На мой взгляд, это, конечно, довольно редкий факт, потому что мы все помним, что такое партийная доктрина в советское время, как важно было следовать заветам генеральной линии. Так вот мой папа никогда не следовал заветам. Мало того, мама никогда не вступала в партию, а стала профессором. То есть, я хочу сказать, даже в ту пору были, видимо, какие-то лазейки, какие-то исключения, какого-то рода возможности, которые мне сейчас объяснить нельзя. Потому что я никогда не думал, что мой папа был бы, скажем, неуспешен и нелюбим. У него были все-таки ордена. Ему дали «Знак Почета», по-моему, даже «Дружбу Народов»…

М. ПЕШКОВА: И множество медалей.

А. ВАСИЛЬЕВ: И множество медалей, и Академия художеств…

М. ПЕШКОВА: И 300 спектаклей…

А. ВАСИЛЬЕВ: И 300 спектаклей…

М. ПЕШКОВА: Да, на которых он был сценографом.

А. ВАСИЛЬЕВ: И 300 спектаклей, на которых он был сценографом. Он создал огромное количество картин. Он писал приблизительно по картине в день. И это было так много, эти картины пользовались огромным успехом. Они, во-первых, очень хорошо раскупались. В ту пору цены на папины картины были просто фантасмагорические. То есть, при советской зарплате… напомню вам, в 100-120 рублей в месяц – вот что получали люди, не надо преувеличивать. 150 – считалось, роскошная зарплата. 200 получали единицы, а 300 рублей – это только министры, вот что-то такое запредельное, правда? Так вот папина картина стоила 1000 рублей в закупке в советское время. И он очень много этих картин продавал в художественный фонд, их распределяли по музеям. И вот часто, путешествуя по стране, я в художественных музеях вижу то там, то там папины картины. Это очень приятно. Здесь тоже есть они в Академии художеств: портрет мой, потому что папа меня часто писал, портрет сестры, ну, и масса других интересных людей своей эпохи.

Кроме этого, я хочу сказать, что как сценограф он, конечно, очень много работал с великими корифеями своей эпохи. Его знаменитые спектакли – это «Петербургские сновидения» вместе с Юрием Александровичем Завадским, который считался в 60-е годы одним из лучших спектаклей Москвы…

М. ПЕШКОВА: Где играл Бортников?

А. ВАСИЛЬЕВ: Бортников играл Раскольникова. Люди стремились попасть, это было что-то уникальное. Это была эпоха, когда люди бежали в театры. Я не могу сказать, что они сейчас не бегут, просто театры делали постановки гораздо солиднее. Во-первых, у них были госбюджеты. Они могли выделить на декорации, на костюмы, на длительные репетиции. Сейчас появилось очень много антрепризных театров со скудным бюджетом, где просто в черных кулисах и при трех стульях и одной двери можно сыграть какую-то бульварную пьеску, а в ней будет участвовать, скажем, два или три известных актера и, скажем, трое еще малоизвестных. Вот и весь расклад. Тогда, конечно, спектакли были удивительные. Во-первых, в эпоху папы была такая вещь, которая называется «массовка», которой сейчас не бывает. (смеется) Были эпизоды. В Большом театре выезжали иногда на сцену кони, ослики. Это все ушло в далекое очень прошлое. Папа очень боролся с театром рутинным, но обожал театр живописный. И, как ни странно, в своей борьбе со штампами в 70-е годы он абсолютно перешел от сценографии объемной к сценографии плоскостной и живописной. Он был единственным и первым из всех художников уже в советскую эпоху, которые возвели живопись, театральную живопись, которая бытовала в 19-м веке, в ранг очень большого искусства. Затем за ним последовали уже такие художники как Левенталь, Серебровский, которые тоже прибегали к этому методу. А папа был, конечно, во многом последователь, возможно, Дмитриева и, возможно, Вильямса – это были ему очень близкие по духу. И Рындин – он очень уважал его работу. Но, в принципе, это искусство еще домирискусстническое. Из всех, я думаю, драматургов выше всего он любил Островского. Он считал, что Волга – его родная река…

М. ПЕШКОВА: Стихия его, Волга, этот размах…

А. ВАСИЛЬЕВ: … что эпоха Островского – это его родная эпоха. И то, что меня всегда поражало, он всегда говорил: «Я знаю, какие были стулья, я знаю, какие были кресла. Я знаю, как одевались тогда, из чего ели». И думаю, что это была часть его детских воспоминаний. Ведь все-таки, поверьте, мой папа был чистым продуктом царской России. Он родился в 11-м году, все-таки за хороших 6 лет до революции. То есть, в детстве он впитал совсем другой быт. Они бывали в гостях. В Самаре у них, кроме квартиры вот этой большой семикомнатной, которую я описал, была еще дача, дача-пост, которая находилась на Барбашиной поляне. Туда они ездили. Ездили как на кораблике служебном, который назывался «Александр», кстати, — думаю, что в честь папы – ну, так мне сдается, — и также как-то на конке.

М. ПЕШКОВА: А дедушка имел прямое отношение к пароходству?

А. ВАСИЛЬЕВ: Да, дедушка был инспектором Волжского императорского пароходства на участке Самара-Сызрань. Так как кораблей там ходило множество, это была большая должность. Он был чиновником, и, как ни странно, у него была очень важная чиновническая должность…

М. ПЕШКОВА: А до этого он был морским офицером в Кронштадте?

А. ВАСИЛЬЕВ: Да. Он был статским советником, и тогда это считалось очень… очень прекрасно. Кроме того, по материнской линии он был наследником очень известного рода адмирала Чичагова, который был морским министром при Екатерине Великой, а его сын командовал переправой при Березине в войну 12-го года, когда Наполеон улизнул, но 300 000 французов пошли под лед неокрепшей реки Березины. Это была дикая драма для французского народа, и когда я приехал во Францию, самым трагичным словом… так, может быть, вот для русских говорят, там, «блокада Ленинграда» или, скажем, «Сталинградская битва», «поле Куликово». Вот для французов «Березина». Они считают, что Березина… ну, еще Ватерлоо, правда. Березина и Ватерлоо – это самые большие драмы. И есть даже такое выражение на французском: «C’est la Bérézina». Это значит «наихудшее из того, что может случиться с человеком». И когда во Франции узнали, что это связано с именем моего отца и с моим, соответственно, они, конечно, были дико поражены, что вот прошлое так близко. Так что папа родился в очень интересной, на мой взгляд, семье. Его мама была Нина Александровна Брызжева, дочка тульского оружейника. И я нашел впоследствии в Интернете, что эти Брызжевы в Туле в изобилии до сих пор живут, только я не знаю, какое родство они мне составляют. Конечно, они мне родственники, безусловно, по прабабушкиной линии. Но только я никогда не знал бабушку, поэтому мне не с чем с ними даже поделиться. Я никаким образом не смогу. По некоторым ветвям мы нашли очень много. До какой степени? Ну, вот по линии Чичаговых нашли, по-моему, до 15-го столетия прямую ветвь, потому что они татарского рода. Если я не ошибаюсь, «чичак» — это вид головного убора вроде татарского шлема.

М. ПЕШКОВА: Продолжение рассказа о художнике Александре Павловиче Васильеве в следующее воскресное утро. Александр Смирнов и Наталья Квасова – звукорежиссеры, я — Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире