31 октября 2010
Z Непрошедшее время Все выпуски

Солдат французской армии. Маршал Малиновский


Время выхода в эфир: 31 октября 2010, 08:35





М. ПЕШКОВА: В этом году 2 сентября впервые отметили дату окончания Второй Мировой. А помним ли мы о Первой Мировой? О том, что 11 ноября 18-го года – дата ее окончания. Перекрестный год Россия – Франция подходит к концу. По случаю ли этого года, либо по случаю того, что историческую память не так-то просто предать забвению, если приказным порядком ее не стирать из памяти, в сентябре на территории Музея истории Первой Мировой войны «Форт Помпель» во Франции был открыт памятник русскому экспедиционному корпусу. Среди тех, кто направлен был во Францию в годы Первой Мировой, был и будущий министр обороны СССР, Родион Яковлевич Малиновский. Подробнее о солдате французской армии, маршале Малиновском, беседую с его дочерью, Натальей Малиновской.

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Как попали русские во Францию во время Первой Мировой войны? Еще в тысяча восемьсот… не скажу точно, 98-м или 96-м году… а может быть, и раньше, скорее даже, раньше, были заключены взаимные союзнические обязательства между Россией и Францией. Каждая страна обязалась помогать другой военным образом в случае агрессии третьей страны. Потом эти обязательства подтверждались всякий раз во время визитов главных действующих лиц в страны друг друга. Когда началась Первая Мировая война, то буквально с первых ее дней Франция запросила у России людей и достаточно беззастенчиво объяснила, что готова поставить такое-то и такое-то количество вооружения в обмен на 400 тысяч русских солдат. Ибо, как известно, наши людские запасы неисчерпаемы. В первый момент тогдашний военный министр был сильно шокирован моральной стороной проблемы, но, по здравом размышлении, понял, что деваться некуда. 400 тысяч человек, конечно, это нереально совершенно, но, тем не менее, вооружения нет, воевать с Германией надо, и, фактически, нашими людьми было решено заплатить долг. И чтобы вот не отказывать так прямо сразу, но, с другой стороны, невозможно исполнить обязательство в полной мере, послали для начала, да еще кружным путем, — так, что они более полугода ехали, — послали русский экспедиционный корпус из четырех бригад. Две добирались до Франции морским путем. Сначала их отправили из Москвы, где формировался первый полк первой бригады и из Самары, где формировался второй, их отправили в порт Дайрен, оттуда они на французских транспортах добирались через Азию, через восточные моря, через Суэцкий канал и Средиземное море до Марселя. А вторая группа, вторые две бригады уже северным морским путем были отправлены, это было существенно позже. Любопытно то, как подходило правительство к формированию этих бригад. Французы рассчитывали на необученных солдат, которых они собирались учить сами, а здесь было решено отправить им лучших. Было специальное предписание по отбору солдат. Значит, во-первых, это должны быть люди безукоризненно славянской внешности, не ниже 173-х, что ли, сантиметров. Но они должны были быть высокие, статные, симпатишные и, совершенно обязательно, грамотные и православные. Никаких инородцев не допускалось. Вот такими людьми и решили платить за снаряды. Там были наши офицеры и наши унтер-офицеры. К этому времени, – это осень 15-го года, когда начинают формироваться эти бригады, — отец мой получил уже Георгиевский Крест 4-й степени за бои в Польше. И был там ранен, и довольно долго провел, несколько месяцев, в госпитале, и вот после госпиталя его направили в эти самые особые бригады. Те, кто там собрались, понятия не имели, куда они едут, зачем они едут, вообще, что все это означает. Франция для них была абсолютно мифологической страной. Те, которые знали, где находится Франция, не могли взять в толк, почему, если они направляются во Францию, почему они для начала едут через всю Сибирь и куда-то… такое… в южные моря. Был чудесный совершенно эпизод в Дайрене, когда они отъезжали. На тот момент это японский город. За этим стоит недавно проигранная Японская война. Такой, очень живописный тип, полковник Нечволодов, начальник первой бригады, произносит речь. Японцы, естественно, не понимают, что он говорит. И перевод им, в конце концов, может быть, и принесут, но к тому времени, как корабли отплывут. Речь у него примерно такая: братцы, не забудем, что этот город выстроили мы, русские, а не те аборигены, которые здесь сейчас обретаются. Все лучшее, что есть в этом городе, оно наше! И мы сюда еще когда-нибудь вернемся! Кстати, это оказалось правдой. Одному из тех, кто слушал тогда речь, предстояло вернуться туда спустя 30 лет, уже во главе фронта и водрузить наше знамя над Дайреном.

М. ПЕШКОВА: Он уже тогда назывался Дальний?

Н. МАЛИНОВСКАЯ: У него менялись названия, на обороте всех фотографий так и написано: «Дайрен». Речь Нечволодова привела всех просто-таки в восторг, а уж какое было состояние у японцев, когда они получили перевод постфактум, это можно себе представить. Ехали они очень трудно. Ну, не говоря о том, что до этого через всю Сибирь, уже зимой, в этих самых телячьих вагонах, на которых была надпись, на каждом вагоне: 8 лошадей или 40 нижних чинов. Вот, на самом деле, не 40, а куда больше нижних чинов туда было втиснуто. А уж путешествие в этих вагонах показалось им просто-таки раем, если сравнивать его с тем, что ожидало их в морском путешествии. В Дайрене их ждали два французских транспорта. Один назывался «Гималаи», другой… не помню сейчас, как. Из двух слов что-то там такое «…Тревиль». Отец плыл на «Гималаях». Это грузовое транспортное судно. Их поместили в трюме; еще зима, в трюме лед, на стенах… иней на стенах, они мерзли невозможным образом. Они болели. Но, как только они вышли в южные моря, даже вот этот холод показался раем, потому что эти же самые трюмы превратились уже в сковородки. Это был совершенно ужасающий по издевательству над людьми путь. Но люди-то, в общем, молодые, ко всему привычные уже, и, в общем, безответные. И они радовались всему, чему только могли порадоваться. А самым удивительным, вот, было, — это чужие новые, удивительные земли, которые им открывались. Вот, они приехали в Сингапур. Они его повидали: их пустили на два часа походить по городу. Они потом оказались на Цейлоне. На Цейлоне по какой-то причине вздумалось начальству провести церемониальный марш. И вот, туземцы потрясенно наблюдали, как идут наши солдаты по улицам Коломбо и распевают «Соловей, соловей, пташечка». Жара страшная. И несколько человек от теплового удара повалились с ног. Папе тогда запомнилось очень, как появилась откуда-то английская «скорая помощь» военная, из нее выскочили санитары в замечательной тропической форме: в коротких таких брючках светленьких, с короткими рукавами форма, тропический шлем… вот, одним из его последствий, первым нововведением, когда он стал министром обороны, он ввел форму для наших южных округов. Вот, с этими шлемами, с короткими рукавами. Как ни забавно, но, как только он умер, эту форму ликвидировали. И все вернулось на круги своя. Очень тяжелое путешествие их во Францию длилось почти полгода. Они прошли Суэцкий канал, и там их перегрузили на «Лютецию». А «Лютеция» — это совсем другой лайнер: океанский, для богатых путешественников. Ну, собственно говоря, «Титаник». И для того, чтобы не запачкали красоты «Лютеции» наши солдаты, там все было застелено грубым таким солдатским сукном. Его подразделению досталось место в концертном зале, где они вповалку и спали. Расположился возле белого рояля. Страшный интерес взял солдат: а что ж там такое за пол в этом самом удивительном концертном зале? И они целую ночь проковыряли дырки в этом сукне, чтобы посмотреть и удостовериться, что там наборный паркет. Ну, собственно говоря, почти дети. Потрясающая встреча ожидала их в Марселе. Почему-то встречали их не просто радостно, но даже как-то экзальтированно. Есть кинохроника, она приведена в фильме «Они погибли за Францию», где видно, как они идут, и как их встречают. Марсель весь полон народу так, как будто они уже выиграли войну. Их забрасывают цветами, осыпают розовыми лепестками, кричат, как хороши русские солдаты и все такое… Хотя, в общем-то, их было так мало, что ничего их появление не могло решить. И они не сию минуточку отправлялись на фронт, а все-таки их нужно было как-то адаптировать к французским условиям. Чем, собственно говоря, первые 2-3 месяца и были заняты. А потом их отправили на фронт в Шампани. Практически все время, когда сражался во Франции корпус, он сражался именно в Шампани. И главное вот место их базирования – это район Мурмелона. Сначала их экзаменовали очень долго. У них были парадные проходы: то приедет принц Черногории, то французский премьер-министр, то французский министр обороны… Им уже осточертели эти парадные упражнения. Но, в конце концов, где-то уже летом 16-го года они приняли бои, и вот здесь французы, действительно, начали восхищаться тем, как они воюют, тем, как они умеют воевать. И вот этой, так удивившей почему-то французов, взаимовыручкой в бою. Сначала их посылали так, на пробу, не на самые тяжелые участки фронта. А потом, довольно скоро, появилось обыкновение использовать наш корпус на самых тяжелых участках фронта.



Георгиевский кавалер Родион Малиновский перед отъездом во Францию 1916 год. Польша.

М. ПЕШКОВА: Русский экспедиционный корпус, один из его представителей, солдат Родион Малиновский. Рассказывает дочь маршала, Наталья Малиновская на «Эхо Москвы».

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Так, значит, с весны 16-го года и до, примерно, марта 17-го года экспедиционный корпус во Франции воевал очень доблестно и к большому восхищению французов.

М. ПЕШКОВА: Известно, сколько человек погибло за тот период?

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Да, наверное, известно. Я просто не знаю. Знаю, что общим числом вот наших людей, которые были отправлены во Францию, их было около сорока пяти тысяч. Но сейчас не могу сказать, сколько.



Путь русского экспедиционного корпуса во Францию

М. ПЕШКОВА: То есть, в десять раз меньше, чем запрашивали французы, да?

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Да, конечно. Ну, и, соответственно, оружия, вооружения, французы доставили существенно меньше. И, когда здесь произошла февральская революция, в корпусе начались, как это сформулировали начальники, большие брожения. И это совершенно естественно. В конце концов, если не считать офицеров, которые знали и имели понятие о союзническом долге, я не думаю, что для солдат, в массе своей, понятие союзнического долга значило что-то очень важное. Да, было понятно: немцы — враги, с ними идет война. Но они воевали во Франции. И за этот год, в общем-то, все стали понимать, что французы жалеют своих. Что, видимо, естественно. И для них русские войска – это примерно то же самое, что войска Иностранного легиона. Достаточно сказать, что на самых тяжелых участках немецкого фронта у них воевали войска из Англии, австралийские, сформированные из австралийцев. И все колониальные войска Франции, где были африканцы, где были азиаты. И вот, с ними вместе — русский легион. А там, где полегче, — там воевали свои французы. Ну, наверное, естественное положение вещей. Но к концу этого первого года войны солдаты русские понимали, что они для французов, конечно, — пушечное мясо. И после французской революции дома они потребовали отправки домой.



Шампанский фронт. Р.Малиновский в каске. 1917 год

М. ПЕШКОВА: …после февральской революции…

Н. МАЛИНОВСКАЯ: … после февральской, да. Здесь еще есть один нюанс. Дело в том, что во Франции было очень много наших эмигрантов политического толка. И, естественно, они получили возможность контактировать с нашими солдатами. Особенно с теми, кто лежал в госпиталях, кто выздоравливал после госпиталей. Их отправляли иногда в Ниццу отдохнуть после госпиталя и до возвращения в строй. И там они имели возможность читать и издания, выходившие заграницей, издания самого разного толка, в том числе, и социалистического свойства, и даже большевистские издания. И это очень, конечно, имело свое действие. Но, кроме того, они близко увидели французскую жизнь. Они увидели французскую армию, которая была, все-таки, организована совершенно иначе. Где не было титулования «ваше высокоблагородие», где не было мордобойцев. Это термин такой вот солдатский.

М. ПЕШКОВА: Это по-нашему, дедовщина?



Шампанский фронт. Р.Малиновский слева. 1917 год

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Нет, это не дедовщина.

М. ПЕШКОВА: Это которые просто бьют наотмашь по лицу?

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Да. Это когда начальник бьет подчиненного, почем зря. У них очень хорошо было известно, какой лейтенант или капитан хороший, нормальный, добрый человек, а кто – мордобоец. Вот, «мордобоец» – это термин. И, что меня совершенно поразило: я не знаю, во всей ли русской армии во время войны, или только во французском, в русском корпусе во Франции, существовали телесные наказания.

М. ПЕШКОВА: То есть, шпицрутены у нас были до формирования Советской армии?

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Да. В папиной книге описывается совершенно конкретный случай с фамилией, именем. И описывается все, как это происходило. Тот, кому были назначены вот эти самые розги, накануне сам шел срезать их. И это было, конечно, ужасающим еще и вот моральным ударом. И вот тогда они стали создавать солдатские комитеты, как во всей армии в России, о чем они узнали, благодаря, вот, хорошей информированности через эти эмигрантские круги. Во французской армии никаких комитетов не было. Таким образом, здесь ее перещеголяли. Да, вот это зрелище телесных наказаний произвело совершенно катастрофическое впечатление на французов, которые просто не могли поверить своим глазам, что это бывает. Ну, еще нашим солдатам казалось замечательно демократичным вот это обращение во французской армии «мой лейтенант», «мой генерал» вместо «ваше высокоблагородие» и так далее. Так вот, они потребовали возвращения домой. А Временное правительство отказалось их принимать. Во-первых, у него было предостаточно своих смутьянов, во-вторых, почему-то, не хотелось искать для них транспорта. И вот, это им было причиной или предлогом: у нас транспорта нет… французы тоже не хотели искать транспорт. Когда надо было их везти во Францию, транспорт нашелся. Но их французы захотели отделить от своей армии, потому что почувствовали в них некую опасность. Опасность разложения морального духа. Они очень испугались, что во французской армии, подобно нашей, станут возникать комитеты солдатские и так далее.



Шампанский фронт. Р. Малиновский в последнем ряду, второй слева. 1917 год

М. ПЕШКОВА: Не дай господь случиться революции, как в России?

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Ну, там было как-то не совсем понятно, что случается. По крайней мере, их отвели с фронта и в лагере Ла-Куртин, в общем, изолировали от остальных. Папы на тот момент не было в лагере, потому что в последнем наступлении он был ранен, и он довольно долгое время провел в госпитале, у него была сильно повреждена рука, была угроза ампутации. И вот английский хирург, все-таки, спас ему руку. Так вот, в лагере Ла-Куртин, от наших солдат потребовали, во-первых, чтобы они сдали оружие и согласились на все требования, которые к ним были предъявлены начальством от имени Временного правительства. А именно, они должны были согласиться на то, что их отправят в Салоники на тамошний фронт. Ну, этого никто, естественно, не хотел. Само собой разумеется: или домой, или уж, так и быть, здесь, но с французскими начальниками, а не со своими, которые постоянно обманывают и говорят: вас отправят в Россию, а потом выясняется, что никакой России, а вот только Салоники. Французы не захотели менять командование с русского на свое и всячески настаивали на том, чтобы русские разобрались с русскими, потому что очень уж неизящно это было в глазах мирового общественного мнения, если французы начнут теперь притеснять тех, кто воевал за Францию, и прекрасно воевал целый год. И поэтому французы как-то устранялись. Очень долго устранялись. Занкевич, генерал, начальник вот всей этой самой группы войск во Франции, в конце концов, донес Временному правительству о том, что он не имеет сил привести к повиновению тех солдат, которые находятся в лагере Ла-Куртин, и в его распоряжении находится только часть солдат, правда, довольно большая, находящихся в лагере Курно. И он просил бы все-таки решить вопрос о судьбе этих войск. Временному правительству явно было не до наших войск во Франции, и постепенно, постепенно стали очень… вот эти войска, оказавшиеся в лагере Ла-Куртин, притеснять. Им урезали довольствие, урезали буквально каждую неделю. Наконец, у них едва ли не голод начался в лагере. Очень многие убегали из этого лагеря, вот, в лагерь соглашателей. Кстати, офицеров там практически не осталось. Всем управляли солдатские комитеты. И главою солдатского комитета, вот всей этой организации, был некто Афанасий Глоба, даже любопытно… может быть… я видела фотографию этого руководителя восстания…

М. ПЕШКОВА: … не предок Глобы, того самого предсказателя?

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Не знаю. Не знаю, но очень интересно. Я видела его фотографию: такой красавец чернявый с Украины. Все может быть, это надо уже спрашивать у Павла Глобы. Он вернулся когда из госпиталя, естественно, он был не самым пассивным человеком. Его выбрали председателем ротного солдатского комитета. Это было небольшое, но, все-таки, начальство. И вот первый солдатский комитет, все-таки, постановил поучаствовать в летнем наступлении французов, а потом уже мы едем в Россию и только в Россию. Это была вот такая единственная их уступка. Здесь папа опять был ранен и попал в госпиталь на тот момент, когда в Ла-Куртине произошло восстание. Восстание было спровоцировано, конечно, и голодом, и тем, что их практически содержали, как пленных. Лагерь оцепили. Всех, кто пытались спровоцировать между ними и местным населением всякие стычки. Ну, в общем, к ним очень неплохо относилось местное население. Там были довольно бедные крестьяне и как-то они жалели русских солдат, тем более, что успели с ними сдружиться до того. А они потом вспоминали о том, что вот русские – это такие забавные люди. Они как большие дети. Вот, у них медведь есть, они его из России привезли, они с ним играют. Вот, попросишь их – всегда готовы помочь. Приходят к нам, значит, детей конфетами угощают. И, в общем, у них были очень хорошие отношения с простыми людьми. И что еще очень удивительно из быта наших войск: они отведены на отдых, они выздоравливают после ранения госпитально. Вот, чем они заняты в чужой стране? У них есть самодеятельный театр, в котором они ставят пьесы: «Дни нашей жизни», «Власть тьмы», — не какие-нибудь просто там водевили…

М. ПЕШКОВА: …Островский…

Н. МАЛИНОВСКАЯ: …водевили тоже шли. Но просто поразительно, вообще, как это… Леонид Андреев… поразительно.

М. ПЕШКОВА: Ваш отец тоже участвовал в спектаклях?

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Да! И, более того, он был одним из авторов, которые писали разные интермедии, и даже вполне серьезные пьесы. У меня до сих пор хранится сочиненная им в госпитале пьеса о русском экспедиционном корпусе. То есть, вот он писал тогда о том, что происходило на его глазах.

М. ПЕШКОВА: …здесь… на дворе, что называется…

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Да.



Р. Малиновский (на фоне открытого окна) в Ницце, краткосрочный отпуск после госпиталя. 1917 год

М. ПЕШКОВА: «Есть в стане моем — офицерская прямость, есть в ребрах моих — офицерская честь. На всякую муку иду не упрямясь: терпенье солдатское есть!». Все время бубнила цветаевские строки, думая о солдатских судьбах россиян, оказавшихся на западном фронте. Это только название книги Ремарка красиво звучит: «На западном фронте без перемен». О солдате, ставшем маршалом, рассказывает дочь Родиона Яковлевича Наталья Малиновская на «Эхо Москвы». Продолжение следует. Анастасия Хлопкова, звукорежиссер. Я, Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».





Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире