20 июня 2010
Z Непрошедшее время Все выпуски

Маршальская жена — Раиса Малиновская в цикле «Победа. Одна на всех»


Время выхода в эфир: 20 июня 2010, 08:35


Сотрудницы районной библиотеки Лодейного поля, 1935 год (слева в первом ряду Раиса Кучеренко)


Раиса Кучеренко на отдыхе в Крыму. Май 1941 года


В Венском зоопарке. Май 1945 года


Р.Я. Малиновская с мужем и сыном Германом



М.ПЕШКОВА: 22 июня скоро. Готовя передачу о маршале Малиновском в цикле передач о 65-летии Победы, поинтересовалась у Натальи Родионовны, дочери маршала, о ее маме, маршальской жене, Раисе Яковлевне Малиновской, уроженке Украины, приехавшей перед войной к своей старшей сестре, офицерской жене, в Ленинград. Рассказывает Наталья Малиновская.

Н.МАЛИНОВСКАЯ: Моя мама очень хотела учиться, осталась с сестрой в Ленинграде и поступила учиться сначала на библиотечные курсы, потом в библиотечный институт. А к этому времени оказалось, что их куда-то переводят, и мама совсем 15-летней девчонкой осталась одна в Ленинграде. Ничего, не пропала. Выучилась, закончила библиотечные курсы, библиотечный институт, стала работать — сначала библиотечным инспектором по северу, в Мончегорск она ездила библиотечным инспектором, по деревням. Вот она говорит, что, как ни тяжко было на Украине, а она ведь и голод украинский тоже застала…

М.ПЕШКОВА: Голодомор на ее глазах был, да.

Н.МАЛИНОВСКАЯ: Да, и там у нее была первая дистрофия. Все-таки ей показалось, что как-то тяжелее люди жили вот там, на севере. Ощущение было немотивированное ничем. Может быть, просто потому что там места были родные и вроде бы юг, а там было так неуютно, так северно и так холодно. И вот на лошаденке они ездили с другим библиотечным инспектором с какими-то лекциями, ездили в 30-е годы бог знает по каким глухим деревням. Потом она обосновалась уже в прелестном, как она говорила, месте с красивым названием — Лодейное Поле, она уже была там заведующей библиотекой. Она фанатично любила свою работу, любила книги, любила работу такую, не просто выдавать книги, она устраивала читательские конференции. Она очень гордилась тем, что к ней на читательскую конференцию приезжали писатели из Ленинграда. Вот венец ее восторгов — это был приезд Юрия Германа. Сумела его уговорить, сумела устроить. И, в конце концов, она вышла замуж и уехала с мужем в Ленинград. И вот тут она оказалась в очень интеллигентной семье, где ее звали слегка пренебрежительно — «наша комсомолка Рая». Они все были люди очень образованные, архитекторы, переводчики, с университетским образованием далеко не в первом поколении, а вот она была как-то им совершенно не ко двору. Но так уж случилось. У нее родился сын, которого она назвала Германом в честь своей любимой оперы, «Пиковая дама». Это бедному моему брату доставило столько потом неприятностей в жизни. Ну представьте себе, мальчик 36-го года рождения, а его зовут Герман. Как Геринга. Он так хотел переименоваться в Александра. Полжизни хотел переименоваться в Александра. Война маму застает уже в Ленинграде. Она работает в библиотеке механического техникума. И, естественно, муж уходит на фронт сразу, и скоро она получает похоронку. Начинается блокада, и вся его многочисленная семья, там все были постарше ее, в блокаду вымирает у нее на руках. Она самая здоровая, она самая молодая. А сына у нее забирают, его эвакуируют вместе с детскими садами, как большинство детей Ленинграда, и ей не разрешают уехать вместе с ним. Но в тот момент еще никто не понимает, что происходит. Кажется, два месяца дети побудут где-то, пока здесь опасно, и вернутся. Они не могли себе представить, что они прощаются с детьми — кто навсегда, кто на долгие 4-5, может быть, больше, лет. Ведь потом еще нужно было найти друг друга. Об этой сцене она часто потом в старости вспоминала, как это было ужасно. Ни такие маленькие, совсем дети, и их увозят, и ей не разрешают уехать, и говорят: «А кто будет защищать Ленинград?» Боже мой, как я буду защищать Ленинград? Я библиотекарь. Что я буду делать? Но стало вскоре ясно, что — копать окопы, стоять на посту, потом хватать эти бомбы, совать их куда-то в песок.

Н.МАЛИНОВСКАЯ: О блокаде вспоминала нечасто. Я помню, когда вышла «Блокадная книга» Гранина, я еще очень долго думала, прочитав книгу, дать маме это или это будет как-то слишком для нее тяжело. В конце концов, я принесла ей «Блокадную книгу», потом приезжаю, говорю: «Ну как тебе это?» Она говорит: «Это все правда, но такая малая часть правды». Про «Блокадную книгу» больше ничего она не сказала. Потом какие-то невероятные совершенно детали иногда проскальзывали. Вот как фронтовики почти ничего не рассказывали, вот так она ничего не рассказывала о блокаде, почти ничего, и только один раз ее при мне кто-то спросил, она ведь потом была и на фронте, и на передовой: «Раиса Яковлевна, на фронте страшно было?» Она так помолчала и сказала: «Да после блокады уже почти что и нет». Вот страшнее, чем там, не было ничего. Она точно знала, что нельзя ложиться — это верная смерть. Вот об одном страшном моменте блокады она мне рассказывала. Она пришла домой, уже из близкой родни мужа ее не было никого, но вместе с ней в этой квартире жили двоюродные, может, троюродные родственники его. Когда она однажды пришла домой, она обнаружила, что нету ни родственников, ни печки-буржуйки. Вот куда-то они подались. И вот тут вот она села, холодно было, голодно, это даже уже не обсуждается, и вот так она просидела в остолбенении несколько часов, а потом сказала себе: «Ну, сволочи, я назло вам выживу!» и стала думать, что она теперь продаст, чтобы обогреться, что-то купить. И вот тут, она говорит, это была судьба. Тут она за разрубленным на дрова буфетом нашла — туда завалилось много-много коробок гомеопатических лекарств ее свекрови. Та лечилась гомеопатически. И вот она довольно долго была уверена, что эта гомеопатия, которую она ела, ее спасла. Второй случай такой. И очень примечательно, что я не от мамы о нем узнала. Мне, наверное, лет было уже 14, и к нам из Ленинграда приехала в гости женщина. Я ее видела впервые. Ну, знаете как, приезжают из деревни из маминой, это называется «наши родственники». Кто бы они там ни были, они наши родственники. А тут вот появились еще какие-то ленинградские, тоже вроде как бы родственники. И мне было как-то очень странно видеть, как это взрослая женщина смотрит на маму, как на икону, вот абсолютно так. И потом она мне одной сказала: «Ты даже не понимаешь, что за человек твоя мама. Вот я тебе расскажу, чтобы ты понимала, что это за человек». Вот тогда она была девочкой, и был у нее брат. Оказалась какая-то отдаленная по мужу мамина родня. У них умерла бабушка, мама, у них умерли все, они оказались двое с вот этим братиком. И им деваться некуда. Они помнили, где живут другие родственники. И вот, оказалось, они пришли к маме, когда она была уже одна, уже брошенная теми. Вот у этой девочки Люси не было ничего, кроме одного от мамы оставшегося колечка. Она пришла к маме с этим колечком и с братом и сказала: «Тетя Рая, возьмите нас. Вот мамино колечко, у нас ничего больше нет». «Заходите, будем как-то жить. А колечко я у тебя не возьму. Этого нельзя делать. Это твоя память о маме. И если я его возьму, я его немедленно пойду сменяю и мы сразу это все съедим, и потом, если мы останемся живы, тогда ты вспомнишь, и мне нехорошо будет, что я твое колечко сменяла. Давай мы не будем его менять. Мы забудем о том, что оно у тебя есть». И вот они стали жить втроем. Мальчик не выжил. Девочка выжила, и ее тоже эвакуировали. Но маму взрослую эвакуировали уже в дистрофии в апреле 42-го года. Они прожили зиму, самую тяжелую блокадную зиму, вместе, самую трудную, самую голодную. Вот тут они потерялись. Нашлись они много позже, намного позже войны.

М.ПЕШКОВА: Так это она к вам приезжала?

Н.МАЛИНОВСКАЯ: Это она к нам приезжала. И историю я знаю не от мамы. Она мне не рассказала. Но раз мне не рассказала, значит, и никому не рассказывала. Как ей про себя такое рассказывать? А колечко матери вот этой Люси пропало, потому что она его отдала воспитательнице, увозившей их, уже на большой земле, уже не в Ленинграде, после эвакуации. Ну и… Уже бог судья, кто попользовался. Но не мама моя. Хотя все равно дети были готовы все это поделить, естественно. Потом, когда я с мамой уже много лет спустя разговаривала об этом, она мне сказала, что, наверное, не у всех, но у многих людей, которых она знала, в блокаду была такая убежденность — вот если ты переступишь этот человеческий закон, вот тогда ты обязательно умрешь. Или с ума сойдешь. В ней было это чувство. Она была уверена, что она вот этим выжила.

М.ПЕШКОВА: Маршальская жена, Раиса Яковлевна Малиновская, воспоминания дочери, Натальи Малиновской, в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москве» в цикле «Победа. Одна на всех».

Н.МАЛИНОВСКАЯ: И что меня очень поразило в ее рассказе о блокаде. Вернее, не о самой блокаде, а о том, как их увозили, как они ехали оттуда. Это было 4 апреля 42 года, последний день, когда существовала ледовая Дорога жизни. И проваливались через одну машины. Их машина прошла. И потом полтора месяца их везли вот в этих теплушках, в вагонах, из Ленинграда примерно в район Грозного. А у них нечего было уже менять, у них совсем ничего не было. И меня поразило то, что эти полтора месяца они все еще голодали, вот эту дорогу. Она помнила, как выходили на остановках люди, ей они казались такие благополучные, что просто уж дальше некуда — крестьянки с какими-то продуктами в сумках. Может быть, это все было далеко не так лучезарно, как казалось тем, кого только что вынули из голода самого крайнего. Но вот ей казалось, что они очень благополучные. И им нечего сменять. И как их покормят, так их покормят. Не каждый день, говорила она. Вот это меня поразило — что их не каждый день кормили во время этой дороги. И они в той же дистрофии приехали куда-то там, в какую-то деревеньку в районе Грозного. Еле-еле их покормили, за месяц они более или менее отошли. Лето 42-го — крушение Южного фронта, и вот-вот пойдет эта местность под оккупацию. И она говорит, что вот это был второй тяжелейший момент за всю войну, когда она поняла, что — да пусть хоть все останутся, с кем она приехала, а вот я не останусь. Ни за что не останусь. В армию не берут.

М.ПЕШКОВА: По возрасту?

Н.МАЛИНОВСКАЯ: Да какой возраст? В армию никого не берут — боятся шпионов, лазутчиков, бог знает кого. Фронт откатывается. Нельзя ни в коем случае никого брать в армию, строжайший запрет. Тем более, вот тут вот.

М.ПЕШКОВА: Это приказ главнокомандующего?

Н.МАЛИНОВСКАЯ: Наверное. Я знаю о том, что не брали, с маминых слов. Она, тем не менее, уходит из этого селения. Вот это она мне рассказывала не раз. И у нее узелок, в этом узелке — кусок хлеба, кусок мыла и туфельки, которые она привезла с собой из Ленинграда и не сменяла ни в каких обстоятельствах. Туфельки, которые она купила для сына. Потом она мне говорила: «Господи боже мой, ну о чем я думала? Ведь он же уже должен был вырасти из этих туфелек». Вот это в голову не приходило. Она их несла, как залог встречи. И вот, как в сказке, перекресток трех дорог. И куда ей идти по этим трем дорогам, ей совершенно все равно. Она не знает. И почему-то этот момент выбора был так внутренне тяжел. Она говорит: «Я села на этом перекрестке и так плакала, как никогда не плакала». А потом — что делать? — вытерла слезы и пошла. И вот буквально вскоре набрела на какую-то воинскую часть, стала врать, что отбилась от своей части и все такое. А лейтенант и говорит: «Девушка, вы врете». «Вру! — и зарыдала горько. — Вот мой ленинградский паспорт. Я не за тем жила под блокадой целую зиму, я не затем голодала в Ленинграде, чтобы теперь пойти под оккупацию. Возьмите кем угодно. Я все что угодно буду делать. Я ничего не умею военного. Я библиотекарь». «Ладно, — говорит, — возьмем мы вас. Вот вы идите туда, там живут наши девушки. Вы скажите, что вы наша», и назвал какой-то номер части. И она пошла туда, показали, где ей ночевать. И вот тут вот пришел сержант с каким-то котелком и говорит хозяйке: «Где тут у вас наша девушка?» Она говорит: «Да вот она там, моется». Он ей принес в котелке гречневой каши, и она рыдала над этой кашей. И вот так она оказалась в армии. Поначалу ее определили в самую тяжелую работу при армии — она была в банно-прачечном комбинате. Потом уж она выучилась всему на свете. И все-таки грамотный человек, закончивший институт. Там и много работы такой вот уже цивилизованной, грамотной, для такого человека найдется. Но вот первой ее работой был банно-прачечный комбинат. И вот так она оказалась в армии. Эта армия вскорости попала в окружении. И вот она выходила из окружения, ничего не боясь уже после блокады. Она принесла какие-то разведданные, выйдя из окружения, причем долго они блуждали в окружении — наверное, с неделю. Ее как-то отметило командование, что она не просто вышла из окружения, но что-то там такое могла рассказать — какие дороги уже заняты немцами, какие свободны. И это имело какой-то военный смысл. Командарм их погиб, армию расформировали. И вот следующая армия, в которой она потом была, тут же немедленно снова попала в окружение. Она дважды за это лето 42-го года выходила из окружения. Второй раз она посчитала там какие-то танки. Второй раз ее уже за то, как она с толком вышла из окружения, командование ее армии представило к Ордену Красной звезды. И вот этот орден вручал ей папа, когда заметил ее. Но она еще очень долго, хоть и была им замечена, воевала, как обыкновенный человек, а вовсе даже не как маршальская жена. Сами понимаете, большая разница. Тем более и он тогда не был маршалом. А лето 42-го года что для мамы было тяжелейшим, что для него было тяжелейшим. Об этом отдельный рассказ. Папа ей стал передавать приветы. А так как отчество у них одинаковое — Родион Яковлевич и Раиса Яковлевна, то у многих было на сей счет подозрение, что они брат и сестра. И вот мне рассказывала мама: «Ох, насколько ж мне легче жить-то стало после того, как заподозрили, что я его сестра!»

Это уже совсем где-то перед войной близко — 38-39гг., может быть, даже 40-й — мама записалась в планерный кружок. Она объясняла, что не столько потому, что ей очень уж хотелось на планере летать, потому что она не знала, как это, летать на планере, но ей понравилось, а потому что там давали комбинезон и форму. К комбинезону какие-то там тапочки специфические. И вот когда она надевала этот комбинезон и отправлялась куда-то к черту на рога на этот аэродром, где их планер стоял, она говорила: «Мне казалось, весь город на меня смотрит — какая я иду, в этом комбинезоне». А потом летать очень понравилось. Она никогда ни о чем не жалела, что у нее пропало во время блокады. Понятное дело, что пропало все, что было, до последней кофточки. Но жалела она об одном — что пропала газета с фотографией, где была она на планере не то около планера, и было написано: «Рая собирается в полет». Вот эту фотокарточку с «Рая собирается в полет» — господи, как же ей хотелось показать мне и папе. Вот не знаю, если бы каким-то чудом мне попала в руки эта газета, а ведь она существует, районная, многотиражная, не знаю, какая. Про это вот «Рая собирается в полет» я и хотела еще отдельно сказать.



Мы уже дошли до конца войны, до того времени, когда после Парада Победы в гостинице «Москва» собрались попраздновать узким кругом — папа, мама, несколько генералов, офицеров. Маме во время подготовки к Параду Победы все казалось странным, что что-то еще происходит, помимо подготовки к Параду Победы. Вот как-то уж слишком папа озабочен, слишком он сосредоточен. Вот ну не в параде здесь только дело. Когда уж все так сидели и разговаривали, пели, вдруг один из этих офицеров запел песенку — «Мама, я Сибири не боюся, Сибирь ведь тоже русская земля!» И вот тут она поняла, что для них война не кончилась, что они поедут на Восточный фронт и что у них все еще будет впереди. А впереди был и Забайкальский фронт, и поразительный совершенно штурм Хингана, впереди было еще десять, как они с папой считали, счастливейших лет их жизни на Дальнем Востоке. А вот по дороге на эту японскую войну маме нужно было найти сына. Она знала только одно — что он в детском доме где-то в Сибири, где-то там, куда увозили ленинградских детей. И ничего больше она о нем не знала. Она могла узнать, где располагаются, в каких деревеньках, эти детские дома, куда отвозили ленинградских детей. И вот пока шел эшелон, папа разрешал ей на каких-то станциях отлететь на По-2 в расположение этого детского дома, проверить, есть он там или нет. И вот где-то в девятом или в десятом детском доме мама нашла сына и привезла его с собой. И он, совсем девятилетний мальчишка, оказался с ней вместе на войне. Ведь она же воевала. Это был штаб фронта. У нас есть фотографии. Понятное дело, что все любили ребенка, который оказался здесь поневоле. Солдаты его очень любили. Он там стоял с ружьем, они его фотографировали. Забавно очень было, когда она его наконец нашла, посадила его в По-2, а это же открытый самолетик, она его прижала к себе, сделали они круг над этим селом, где детский дом располагался. И брат мой Гера стал говорить: «Подождите, подождите, вы не летите дальше. Мне надо тапочки кинуть». «Какие тапочки, о чем ты?» «Ребята дали мне тапочки, чтобы я из самолета их кинул». И вот он стал эти тапочки, даденные ему товарищами, раскидывать, чтобы они их ловили, эти во тапочки, побывавшие на самолете. Мама была страшно потрясена тем… Когда она его увидела, а он того же роста, каким она его отправляла. Там тоже дети голодали. У них тоже была, конечно, не в такой степени — в Ленинграде они были бы обречены, но там тоже была дистрофия. И вот брат уже рассказывал, что в старших группах, где ему было уже лет 8-9, их отправляли, как говорили, сторожить поле с морковкой, и он говорил: «Я только сейчас понимаю, что нас отправляли туда чуть-чуть подкормиться».

М.ПЕШКОВА: А они учились?

Н.МАЛИНОВСКАЯ: Нет-нет. Какая школа? Ничего. Их ничему не учили. Оказалось, что он не научен ничему. А возраст-то уже подходит. И вот такие ускоренные классы были только в суворовском училище. И таким образом он сразу после войны попал в суворовское училище, учился он в киевском суворовском. И вот его он и кончал.

М.ПЕШКОВА: Воспоминания о маме, Раисе Яковлевне Малиновской, в рассказах дочери маршала Малиновского, Натальи Малиновской. Как война прошлась по судьбам родных семьи Малиновских, в продолжениях цикла «Победа. Одна на всех» воскресным утром. Режиссер — Алексей Нарышкин. Я — Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире