18 апреля 2010
Z Непрошедшее время Все выпуски

Кароль Сверчевский – генерал трех армий в цикле «Победа. Одна на всех»


Время выхода в эфир: 18 апреля 2010, 08:35






Кароль Сверчевский с сестрой


Альбом, посвященный Сверчевскому


Красногвардеец Кароль Сверчевский. 1920 г.

М. ПЕШКОВА: Генерал трех армий – советской, испанской и польской – Кароль Сверчевский под именем Вальтер участвовал в гражданской войне в Испании. Выступая на одном из митингов, он произнес слова, которые знали наизусть все воевавшие на стороне республиканцев: «Это не испанцы должны нас благодарить, а мы должны быть признательны испанцам за то, что они дают нам возможность сражаться здесь, на испанской земле с их фашизмом». С дочерью генерала Сверчевского – москвичкой Мартой Кароловной Сверчевской – беседуем о ее отце.

Сколько вам было лет, когда отец уехал в Испанию? Это 1936 год, декабрь месяц…

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Мне было четыре года. Я и не помню, как он уезжал, естественно. По рассказам сестер я знаю, что их отправили в Большой театр.

М. ПЕШКОВА: Смотреть «Псковитянку»?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: «Псковитянку», да. Они рассказывали, как они с гражданского папиного костюма спарывали ярлыки вот эти.

М. ПЕШКОВА: С обуви они лезвием скребли «Фабрика «Скороход»».

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Да, да. Но я-то, конечно, этого не помню. Как тогда вернулся— позвонил из Ленинграда домой. Подошла средняя сестра к телефону. И он ей что-то сказал, что, вроде, отца родного не признаешь. Что-то в этом роде. Но когда они встретили его в Москве, он несколько раз прошел мимо: в одну сторону, в другую сторону. И потом только подошел.

М. ПЕШКОВА: Уже тогда семья жила на улице Разина?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Да, мы переехали из Сокольников. Мне было, по-моему, четыре года.

М. ПЕШКОВА: В Сокольниках были две комнаты в коммунальной квартире. На улице Разина их стало больше: их стало три. И тоже коммуналка.

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Тогда он не был известным военачальником – он работал в Коминтерне. Но был начальником этой школы коминтерновской для коммунистов. И все.

М. ПЕШКОВА: А что, он не был достоин отдельной квартиры для семьи?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Вы знаете, он никогда об этом не задумывался.

М. ПЕШКОВА: Отец вернулся из Испании. Целый год он был безработным.

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Он был безработным, да. Не в запасе, не в отставке. Вы знаете, трудно разобраться, почему. Я не знаю. Слава богу, его не посадили. Слава богу, он остался жив-здоров дома. Но он не работал. Ну что же теперь? Зато написал диссертацию. Этим заведовал какой-то там майор.

М. ПЕШКОВА: И что, руки не дошли у майора, чтобы доложить Ворошилову, кто вернулся из Испании?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Может быть, у него руки не дошли, может быть указание было такое, чтоб руки не доходили. Бог их знает. Это ведь все…

М. ПЕШКОВА: Но ваш отец обращался к Дмитрову по линии Коминтерна с желанием продолжить работу в этом направлении.

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Он вообще просился назад в Испанию.

М. ПЕШКОВА: А по-Вашему, почему ему отказали?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Я думаю, что уже и испанцы приехали, и все уже шло к концу, и куда было ехать.

М. ПЕШКОВА: Он в Испании был не просто советник. Он был действующий военный. Что он сделал? Что он успел сделать в Испании?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Там много чего он сделал. Он создал дивизию имени Домбровского.

М. ПЕШКОВА: Надо сказать, что дивизии вообще носили имена Чапаева, Домбровского.

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Да, да. Он создал дивизию Домбровского. Причем там были не только поляки, а, по-моему, все национальности, которые были в Испании. Они воевали Брунете, Тирагосская операция, по-моему. Вот эта его диссертация по борьбе за свободу Испании. Так что он много где там воевал. По-моему, конкретно под Мадридом они не воевали, его дивизия. Под Мадридом из таких знаменитых воевал Листер, испанец.

М. ПЕШКОВА: И потом ваш отец с Листером встречался в Москве.

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: А Листер у него учился. Они приехали сюда, в Москву. И когда папа был начальником этого курса для испанцев в академии, все эти испанцы учились у него. У него учился Листер, у него учился Модесто. Поскольку там многие другие, дружили просто с этими людьми. Кто еще у него учился? Училась Мансурова, жена генерала Мансурова. Она тоже в Испании, она была переводчицей. А вторая сестра кончала иняз. Листер и Модесто просто очень хорошо знали. Оба были красавцы. Даже я помню это. Листер был такой огромный, большой, изящный такой, стройный. Жил он потом в Праге и в Праге умер. Он приезжал потом на похороны папы в 1947 году. Тогда многие испанцы приехали. В частности, был Листер. В общем, дружили. Хорошие были люди.

М. ПЕШКОВА: Ваш дом был открытым домом, приходило очень много людей. Кто бывал в вашем доме? Что притягивало людей? Сверчевский был настолько обаятельным, что вокруг него роились буквально люди?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Да. Он был, прямо скажем, человек, к которому тянулись. Он не сюсюкал ни с кем, не расплывался в улыбках, но к нему действительно тянулись. И потом это были коминтерновские люди, многие из которых потом погибли. А когда началось формирование польской армии, 1-й Польский корпус, то наш дом был как гостиница. Если какого-то офицера посылали в Москву по делам, он обязательно останавливался только у нас. Офицеры, солдаты, кто приезжал в Москву по делу, папа давал адрес. И жили у нас.

М. ПЕШКОВА: Это какие годы?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: 1943, когда 1-й Польский корпус начал формироваться. И все жили у нас. Мама всех кормила, обстирывала.

М. ПЕШКОВА: В вашем доме, говорят, бывала и Долорес Ибаррури?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Да. Папа очень трогательно к ней относился. Называл ее мадре. она бывала у нас, да. Она очень красивая.

М. ПЕШКОВА: Как отец попал в Москву? Он, который родился в Варшаве?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: С этой фабрикой, на которой он работал. Когда умер дед.

М. ПЕШКОВА: Там, где они ложки делали, да?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Нет, ложки они полировали дома. Это, так сказать, приработок такой был. А работал он на фабрике, токарем. Подходили немцы к Варшаве в первую мировую войну, фабрика эвакуировалась сюда, в Россию, в Казань. Потом они переехали в Москву. Папе было, по-моему, 18 лет, когда он вступил в Красную гвардию. И когда он ступил в Красную гвардию, а родственники, мать, сестры, стали собираться уезжать в Варшаву, он сказал: мы никуда не поедем, мы остаемся здесь. И остались. Он вступил в Красную гвардию, потом вступил в партию в 1918 году. Мама вступила в партию в ленинский призыв в 1924 году. Так и остались все.

М. ПЕШКОВА: А потом ваш отец поступил в академию в 1925 году. Академия стала академией Фрунзе, да?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Он закончил академию уже со знанием французского языка. Он был очень способным к языкам. Очень!

М. ПЕШКОВА: Четыре иностранных знал ваш отец.

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Знал французский, русский как иностранный, естественно. Правда, его последний адъютант говорил, что он знал еще немецкий. Но я этого не знаю. По-моему, он его не знал.

М. ПЕШКОВА: Рассказывают, что в Испании ваш отец буквально жил в машине, дневал и ночевал. Так много он работал.

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Да, он всегда так работал.

М. ПЕШКОВА: Вернувшись из Испании, год, который прошел, прошел не зря. Он защитил диссертацию, в которой поделился опытом ведения военных действий. Итак, год он не удел. А дальше что с ним произошло?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: А дальше он стал опять работать в академии Фрунзе. Работал до начала войны. А потом он уехал на фронт. Уже все было у него готово в обороне: ходы, выходы, окопы. Все что надо, поскольку у него все-таки был опыт войны с фашистами, он уже знал, что к чему

М. ПЕШКОВА: Оборона какого места? Какого города?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Это было под Вязьмой. И он получил приказ это оставить. И туда прислали добровольцев гражданских, которые все там погибли. А папа, выбираясь оттуда, был месяц в окружении. В сентябре, наверное, он вышел из окружения. Слава богу, вышел к Рокоссовскому. А мы были уже в Кирове в эвакуации. Он приезжал в июле, по-моему. Он приезжал с фронта. Опять-таки я не могу вам сказать, что помню, как он приехал. Мне мама потом рассказывала, что она не хотела уезжать из Москвы. Папа сказал: «Нюся (он называл ее Нюсей), это война, на войне бывает все. Ты жена генерала, вдобавок член партии. У нас трое детей!».

М. ПЕШКОВА: Потом, когда отец вернулся из Испании, оказалось, что его брат, Максимилиан, репрессирован.

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Да, он узнал, что Максик был арестован. Через год его выпустили, поскольку там настолько все было чисто, что придраться было не к чему. И в 1941 году у него была бронь, но тем не менее он пошел в армию, и папа забрал его к себе. Они вместе были в окружении и бежали вместе, держась за руку, бежали через поляну в лес. И стреляли, конечно, в папу, поскольку он был в полной генеральской форме. Но все попало в Максика. И когда немцы ушли, они вышли на поляну. Макс лежал абсолютно голый, на нем был только ремень – и все. Там его похоронили. И с этим известием папа приехал в Киров, где мы были в эвакуации. Там была мама его. А маму свою они боялись как огня. Обожали ее, но боялись. А бабушка действительно была такая строгая женщина. А это была такая боль. Папа присел к ней, она лежала, и сказал, что Максик ранен. Бабушка сказала: не ври мне, Кароль, я знаю, что он убит. Она повернулась к стенке. И больше она про него ни разу не сказала ни слова. Я помню, что мы приехали в Киров, а вот у нашего соседа в Кирове жила сестра. Сначала мы жили у нее какое-то время. Мы с мамой спали на в ряд поставленных чемоданах. Кто где в общем. Потом приехал папа. В октябре. Выпал снег уже. Я помню, что мы с двоюродной сестрой, с которой были одного возраста, гуляли во дворе. И въехала эмка. И кто-то сидел впереди. Я папу не узнала. Сколько ему было тогда в 1941 году, если он 1897 года? Всего ничего, сорок лет. Я его не узнала: он выглядел лет на 60. Он приехал и организовал нашу жизнь, потому что маме не давали аттестат. Она не умела просить. Она как-то робко очень все это делала. И я понимаю, что на нее внимания не обращали. Аттестат ей не давали. Что вроде она как самозванка. Честно сказать, есть было особо нечего: какая-то овсянка бесконечная – утром, днем и вечером. Папа сразу аттестат ей сделал. И нас сразу перевезли. Там монастырь над Вяткой. И вот в этом монастыре комнаты. Одна такая длинная комната с плитой, там стояла кровать. И больше ничего. И на этой кровати спали мама, я и Зоря, сестра. И комната, где спали все остальные: бабушка, тетка, тетя Нюра, сын папиной сестры Женя, двоюродный брат и Люцина. А мы обретались в этой проходной. Меняли вещи какие-то на рынке на продукты. Я помню, кто ходил  — на какие-то вещи. Вот в миске замороженное молоко. Вот это я очень хорошо помню. Потом, когда мы уехали к папе в Ачинск, когда его уже перевели, когда он уже обосновался, он вызвал Зорьку, меня и маму, естественно, туда. И папа нас там встретил. Он был там начальником училища, начальником гарнизона. Он попросил в столовой приготовить поесть нам. Принесли этот обед. Мама сидела вот здесь, а длинный такой стол. Я помню, как папа, глядя на нас, как мы уплетаем то, что приготовили (я уж не помню что), молча сидел, молча на нас смотрел. И у него текли слезы.

М. ПЕШКОВА: Что было с отцом, когда он вышел из окружения?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Наверное, не очень его мытарили. Он отлежал в госпитале и получил назначение в Ачинск. А на фронт его не отправили, хотя он просился, естественно. Когда Ванда Василевская начала свою работу по созданию войска польского, его позвали уже в войско польское. Средняя сестра, Зоря, отец был для нее иконой. В полном смысле слова. Она же тоже была в армии потом. Устраивала, что она тоже хочет идти на фронт воевать. Мама сходила от этого с ума, потому что это было каждый день. И однажды уже она уже дошла до такого состояния, что приехал папа и она сказала: знаешь что, забирай ее, я больше с ней воевать не буду. И папа ее забрал. Правда, она служила не у него в армии, а служила в 1-й Польской армии. У нее есть серебряный крест За заслуги. Она работала переводчицей, потому что знала польский язык. Она во время варшавского восстания, когда наши войска стояли в Праге на другом берегу Вислы, переправлялась на лодке в Варшаву, где было восстание, что-то переводила – и обратно. Я спрашивала у нее: страшно было? Она говорит: страшно. А потом, когда приехали в Ачинск, она работала в санчасти в училище, где папа был. И с ней там произошел такой случай. Что-то там нужно было для санчасти. Она входит к нему в кабинет и говорит: папа, ну папа! Он говорит: я вас слушаю, товарищ Сверчевская. Она говорит: товарищ генерал, разрешите обратиться. Он говорит: слушаю вас.

М. ПЕШКОВА: Когда отец уехал в Польшу работать?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Он с армией там, как вот они шли, шли, шли. И пришли.

М. ПЕШКОВА: И после победы остался там?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Да, а кто его отпустит.

М. ПЕШКОВА: И ваш отец был заместителем министра обороны Польши?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Да. Он когда был в Америке, встретился там с  Молотовым.

М. ПЕШКОВА: Это какой был год?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Это был 1946 год. Он просился обратно в Союз хоть на полк. Конечно, никто ему не позволил. Он встречался с испанцами, естественно, потому что американцев много был там в Испании, и мексиканцев. Кто-то пишет, что когда он вошел в зал, где собрались те, кто воевал в Испании, то как будто бы повеяло ветром Испании, запахло Испанией. Никто не знает, как он погиб, каким образом, что.

М. ПЕШКОВА: А что говорят очевидцы, как все было?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Вот он приехал на инспекцию в этот район – самый страшный район Польши, где были эти банды.

М. ПЕШКОВА: Бандеровские банды!

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Бандеровские. Кого только там в этих бандах не было: там были немцы, были гестаповцы, были поляки, были еще кто-то. На границе с Чехословакией. Они ходили то туда, то сюда. Крестьяне, которые были там, многие из них: днем он крестьянин, ночью он уходит в банду. Он приехал, как полагается: командующий округом, командир дивизии, народу много. Он приехал как бы на предпоследнюю заставу. Он сказал, что поедет на эту последнюю заставу. Его стали отговаривать: пане генерале, нельзя, опасно, там уже кроме этой заставы никого нет, очень страшно. Он говорит: страшно везде, и в Варшаве страшно – кирпич на голову упадет. Так что ехать надо. Ехали так: он был в машине легковой, в которой сидели главные военные. И был студебеккер, в студебеккере сидела охрана с пулеметами, с минометами – не знаю с чем. То есть много было охраны, много было оружия. Студебеккер испортился. Папа не тот человек, который будет ждать, чтобы это починил. Он приказал ехать. Поехали. Под горой дорога, пустое, простреливаемое место, речка небольшая, дальше тоже пусто – и все. Начался бой. Этот студебеккер подъехал практически тогда, когда бой закончился. Один раз в живот, рана была неопасная. И второй раз в спину.

М. ПЕШКОВА: Какие-то последние просьбу были к тем, кто его окружал в этот момент, в смертный час?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Он произнес только одну фразу: унесите меня отсюда, я не хочу здесь быть. И все.

М. ПЕШКОВА: Как хоронили вашего отца?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Его сочли национальным героем. Похороны были. Съехалось много народу. Приехали испанцы. Его везли на лафете, впереди вели его лошадь любимую Пирата. На лафете его увезли. Очень много было народу, которые шли за гробом. Потом на площади Победы, там где могила Неизвестному солдату, поставили гроб, его наградили посмертно высшим орденом Польши и потом поехали на кладбище.

М. ПЕШКОВА: А что сейчас с могилой вашего отца?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Большой такой памятник. Такая высокая стела. Там папино лицо. Причем он не закопан в земле, а там такой склеп. И там он в запаянном металлическом гробу. Это очень большое пространство, скамейки стоят сзади тумбы с надписями, где он воевал: испанские города, Дрезден, Мельник пражский и т.д. Вот это все написано. Сейчас это все в большом упадке. Поскольку он сделан из белого песчаника, он стал черный. Чтобы его привести в порядок, очистить это все, нужны астрономические совершенно деньги. Это было военное кладбище, а теперь это муниципальное кладбище, так что никто за этим следить не будет. И вот приезжала недавно двоюродная сестра, которая приезжала с сыном в Варшаву. Они были на кладбище. Она мне показала фотографию, что вот это вот изображение папиного лица залито краской. Вот и все. Хотя приходят, ставят свечки, приносят цветы. Не могу ничего сказать. Этого не так много, но во всяком случае это есть.

М. ПЕШКОВА: Памяти вашего отца назвали какой-то город в Польше, нет?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Город не назвали, но не было города, в котором не было бы улицы, площади его имени. Сейчас этого уже нет. Такая огромная трасса восток-запад в Варшаве. Она была названа папиным именем. Сейчас она называется трасса Солидарности. Я была в Варшаве, племенник говорит: слушай, тетка, иди посмотри на мосту Панитовского, в тумбе моста вделана такая железная табличка и там написано, что трасса имени генерала Сверчевского. Она там осталась, потому что ее не видно: надо подойти специально. Это во-первых. Во-вторых, мне кажется, ее невозможно оттуда выковырять: мост рухнет. Как мне рассказывали, что остался единственный памятник в Познани. Что ветераны Второй армии, например, сказали, что если до памятника будут дотрагиваться, они встанут стеной, и сказали, что не могут его снести: то ли там костел рядом рухнет, то ли там дома какие-то рухнут, то ли что. Короче говоря, когда я была три года назад, памятник этот еще стоял. Больше нигде ничего. В Варшаве в военном музее была целая комната, посвященная только папе: там висела его шинель, в которой он был в последний раз, его мундир, лежали все его ордена, портсигар, мундштук – вот такие вещи его личные. Сейчас ничего этого нет. Сестра старшая была в Варшаве, заходила к директору музея и просила нам хоть ордена отдать. Он сказал: вы знаете, ведь ничего неизвестно, может все изменится. Вещи (НРЗБ) вон сколько в запаснике лежали незнамо сколько времени. А сейчас все выставлено. Так что… Никто нам ничего не отдал. Папа рассказывал, что мне очень нравится: когда освободили Варшаву, он приехал на завод, где еще мальчишкой работал, а там оставались люди, которые его знали с тех времен. Кто-то ему говорит: да, вот генералом-то ты стал, а вот посмотрим, как ты детальку обточишь. Папа говорил, что для него это был самый страшный экзамен. Все-таки, говорил, я ее обточил.

М. ПЕШКОВА: Генерал Вальтер вошел в историю, о нем писал Хемингуэй, он его увековечил.

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Да.

М. ПЕШКОВА: Как это было: как началось их знакомство, что вам известно?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Они познакомились, когда были эти писатели Толстой, Эренбург, Кольцов. Есть даже фотография у меня: они стоят на балконе – папа, Хемингуэй, Кольцов, папин адъютант, по-моему Алексей Толстой. Кто-то его спросил: а вы читали Хемингуэя? Он ответил: нет, Хемингуэя я не читал, но я знаю, что он очень хороший пулеметчик.

М. ПЕШКОВА: И ваш отец был знаком с Кольцовым. Это была дружба?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Нет. Это не была дружба. Они вместе были в Испании. Я только знаю, опять-таки из рассказов мамы, что Кольцов позвонил и сказал: слушай, Сверчевский, я начинаю писать об интербригадах, третью книжку, по-моему, дневников, нам надо встретиться и все обговорить и т.д. И, видно, они договорились, что папа ему на следующий день позвонит. Папа позвонил, и его арестовали ночью.

М. ПЕШКОВА: Вам известно что-либо о взаимоотношениях между Сталиным и вашим отцом?

М. СВЕРЧЕВСКАЯ: Я знаю только одно: когда был парад Победы и прием тогда был, помните, большой в Кремле, Сталин поднялся и говорит: я хочу поднять тост за командующего. И там, наверное, было распределено, я не знаю, но встает, так приподнимается, командующий 1-й Польской армией. А Сталин говорит: за командующего 2-й Польской армией генерала Сверчевского. Ну, папа, естественно, к нему подошел. А он на приеме, и у него в рюмке вода минеральная. Сталин говорит: ты что, думаешь, я не знаю, что ты пьешь? После этого папа кое-как домой пришел. А потом он рассказывал, что они сидели и смотрели кино. И Сталин говорит: Сверчевский, иди сядь тут рядом. А он: мне и тут хорошо, Иосиф Виссарионович. А потом такие слухи ходят, легенды, что у Сталина уже готов был приказ, чтобы папу сделать маршалом. Это одна легенда. Вторая легенда о том, что Сталин вызвал его, чтобы он занял должность министра внутренних дел. Папа сказал: я солдат, а не жандарм. И все. Какие-то такие две легенды ходят  — а там не знаю. Я знаю, что Ворошилов вычеркнул его из расстрельного списка.

М. ПЕШКОВА: Дочери Сверчевского написали книгу об отце. Она давно уже стала раритетом. И в ней страница генерала и писателя. Осмелюсь процитировать воспоминания польского журналиста Бронислава Зелинского, посетившего Хемингуэя в его американском доме. Писатель спросил журналиста, знают ли в Польше, кто такой генерал Гольц и когда журналист в этом его заверил, Хемингуэй начал пространно и сердечно говорить о Вальтере. «Это был прекрасный человек и прекрасный солдат. Мы с ним близко подружились, и я очень переживал, когда узнал о его смерти», сказал Хемингуэй.

Марта Сверчевская об отце в цикле «Победа. Одна на всех». Программа «Непрошедшее время».

Комментарии

0

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире