М. ПЕШКОВА: Так свыклась с холодами, что мысленно возвращаюсь к тому, что связано с морозами. Лично для меня – это воспоминание о Красноярской книжной ярмарке, в 25-градусный мороз. Где встретилась с Галиной Леонтьевной Васильевой-Шляпиной, историком и искусствоведом, автором многочисленных книг и альбомов фотографий по изобразительному искусству. В частности, говорили с Галиной Леонтьевной о сибирских красавицах Сурикова. Именно так называется её монография о портретах художника.

Г. ВАСИЛЬЕВА-ШЛЯПИНА: До него – это место ссылки, куда сгоняли людей насильно. А он воспел Сибирь, как край вольных людей, у него сибирячки какие красивые! Улыбка у них просто замечательная. Помните, как у Хлебникова: «Русь, ты вся – поцелуй на морозе». Вот у него вот такие сибирячки. Когда умерла в 1888 году его жена, Елизавета Августовна, Сурикову было 40 лет, ей 30. И после этого семья Кончаловских, Суриковых, Михалковых как-то стремилась к тому, чтобы исследователи не очень-то разбирались в его потом пристрастиях женских, как бы всю жизнь посветил жене.

Действительно, он не был женат потом. Но художнику надо увлекаться моделью, когда он пишет, портретируемой, иначе никакого портрета не получится. Как портрет Емельяновой, он четыре портрета написал этой женщины, она сидит с шарфом, эротическая, как древнеегипетская богиня. Но видно, что он увлёкся её внешностью. Потом она в жёлтом платье ,как гимназисточка, потом она сидит, видно, что это интимный портрет, она в тёмном платье, красный цветок горит на груди, видно, что им хорошо, и художнику хорошо ,который писал, и ей хорошо, она позировала.

Потом через несколько лет, в 1909 году её портрет возникает – совершенно сухая, тривиальная женщина, сидит такая домохозяйка, в фартуке. Видно, что охладел, он уже другими моделями жил. Он не мог писать, если он не увлекался человеком. Конечно, Василий Иванович Суриков так и сказал, что всё во мне воспитала Сибирь с детства, она дала мне дух, силу и здоровье. Она же его и излечила, когда умерла жена, он сюда приехал. Он же хотел бросить живопись. Приехал, забрал своих дочек, он сказал: «Сироток забираю». Они здесь жили, Саша его спас, старший брат.

Говорит: «Вася, займись-ка ты делом». А он очень переживал, на кладбище бегал, написал на своём молитвеннике: «Я всем мужьям скажу – берегите своих жён». Ну, поздновато он это немножко понял. Когда понял, уже было поздно. Он приезжает в Красноярск, мама его там, Прасковья Фёдоровна, и Саша, брат. И посвящает ему жизнь. Он хотел бросить живопись, но не бросил, потому что Саша ему говорил, что в детстве мы видели, как снежный городок берут. Он должен был этот городок воспроизвести, что в детстве он видел. А где то детство? Уже всё прошло.

Он нанимает людей. И на фотографии поражаешься. Стоят люди с этими штофами водки, он им заплатил. Куцые какие-то сани… А картина какая! Вся воспевает Сибирь! Между прочим, эта сибирская забава была весьма кровавая, потому что представляете, всадник на коне должен был прорваться первым и разрушить снеговую преграду. Его в это время хлестали хворостинами, до крови доходило. Но таковы были нравы. В картине он воспел сибиряков, Сибирь, забавы.

А в жизни, смотришь на фотографию и думаешь, всё-таки, насколько фантазия у него и творческая должны быть внутри жилка, чтобы воспроизвести это в таком романтическом виде!

М. ПЕШКОВА: Как складывалась его жизнь? Ведь, насколько я знаю, он и не мечтал быть художником. Он закончил рисовальное училище, а потом он работал. И работал писарем. Это легенда или быль?

Г. ВАСИЛЬЕВА-ШЛЯПИНА: есть маленькие легенды, которые окружают его жизнь. Быль такова. Он родился в 1848 году, мальчик с детства любил рисовать, даже царапал на обивке стульев лошадок. У него ножки не получались, четыре ножки не помещались. Его мама за это даже наказывала. Потом чувствовала, что он к искусству неравнодушен. Он ничего не кончал, просто закончил обыкновенное училище. И он пошёл писарем.

Он работает писарем, он пишет такие работы, например «Гамлет», явно просматриваются его автопортретные черты, он в себе видел такого романтического человека. Дальше он пишет портреты друзей, знакомых. И тут легенды две. Первая, что проезжал чиновник с центра и заметил муху, которая лежала на столе, он её прихлопнул, оказывается, она была нарисована. Ну, это как Апеллес, помните, греческий виноград хотели склевать птицы.

Вторая легенда, что просто его рисунки, которые он делал с его сослуживцев, заметил его начальник, он преподавал у дочери начальника, губернатора. И тогда он решил лучших людей города созвать и предложить помочь молодому художнику в Петербург поехать. До этого послали его рисунки, им сказали – пусть приезжает. Встал на обеде Пётр Кузнецов, городской голова и золотопромышленник, вот куда надо деньги вкладывать, и сказал: «Я всё на себя беру». Он возок с рыбой, огромные такие рыбины были в возке, и два мальчика, ещё один мальчик-иконописец, его судьбу мы не знаем, она теряется, сели на эти сани и поехали в Петербург.

Ехали весело, — как он пишет в письмах домой. В Екатеринбург приехали, он даже на бал пошёл, молодой человек, в русском костюме. И на утро они поехали дальше. Вдруг лошади понесли и сани с горы так разогнались, что была авария. Но Суриков, как он говорит, — я в воздухе перекувыркнулся и влетел в крестьянскую избу. Он летел в войну, которое было не стеклом закрыто, а бычьим пузырём, судьба его хранила. Он говорит, что как чёрт перед хозяевами перекувыркнулся и стал перед их глазами.

Ехали до Москвы, и он понял, что вот тут старина дышит. Ладно, поехали дальше в Петербург. Приходит он в Академию художеств. И вот инспектор Шренцер, кстати, он благодаря этому вошёл в историю, посмотрел на его рисунки и сказал: «За такие рисунки Вам мимо Академии запретить можно ходить». Он поступает в школу поощрения художеств, там учится и сдаёт экзамены осенью, поступает кандидатом и начинает брать золотые медали. Вот так вот… характер!

М. ПЕШКОВА: Что было дальше? Как он учился? Какую дипломную работу он писал, академическую работу? Как преподаватели к нему относились? Как воспринимал он Петербург? Он, мальчик, приехавший из провинции.

Г. ВАСИЛЬЕВА-ШЛЯПИНА: Вы знаете, он не то чтобы полюбил этот город, он хотел просто его понять. Он пишет пейзажи «Исаакиевский собор в лунную ночь», два пейзажа. Один он подарил Петру Ивановичу Кузнецову, который его продолжал поддерживать все годы учения. Один у нас в музее сейчас висит, второй – в Русском музее остался. Он пишет хорошие работы курсовые, например, «Пир Валтасара». Конечно, он заимствован у Делакруа, помните, у Сарданапала пир. Но уже чувствуется, что он начинает компоновать.

И он сказал, что меня в Академии прозвали композитором, от того, что он хорошо компоновал, выстраивал композицию своих картин. Мальчик уже с гонором, и это замечательно, честолюбие должно быть у человека, иначе он ничего не достигнет. И что интересно! Он ведь там посещал выставки все. И как он собственный путь находил. Он не сразу понял, чем он будет заниматься, что его призвание – живопись. Он начинал понимать, чем он не будет заниматься. Он пишет, как передвижники, социальные картинки, например, акварелька, две парные – одна на Невском проспекте днём, и на Невском проспекте вечером.

На Невском проспекте днём идёт гувернантка с девочкой, а сзади за ними смотрит маленькая, бедно одетая нищенка-девочка. То есть, социальный какой-то аспект. Следующая акварель, ему показалось слишком социальным, он пишет две девицы лёгкого поведения пристаёт к молодому франту. И он с ними через губу разговаривает. Понял, что это не его. Ни социальная тематика, ни критическая.

Он понимает, что надо искать дальше. И вот он путём таких проб, курсовые он обязан был сдавать, получал медали серебряные и золотые, денежки тогда даже давали. Он уже домой стал посылать. И когда закончил Университет, он понял, что должен поехать за рубеж. А ему не дали. Медаль он получил, произошли какие-то финансовые нарушения и ему не дали денег. Он обиделся! Гордый!

М. ПЕШКОВА: То есть, он должен был поехать в Италию, как те, кто окончил Академию художеств.

Г. ВАСИЛЬЕВА-ШЛЯПИНА: Они обязаны были его послать. Не послали не только его, ещё двух мальчиков. Но Суриков обиделся. Он поедет через какое-то время, но на свои деньги. Его призывают писать в храме, писать соборы вселенские. Он пишет, хочет блеснуть. Он уже выпускник Академии. Во-первых, денег хочется заработать, у него уже семья, жена Елизавета Августовна, она младше его на 10 лет, дочечки уже появляются, Улечка – старшая, Леночка помладше. Надо кормить семью. И он соглашается эти соборы писать.

Он пишет в своём письме домой: «Я хотел там написать так необычно! Хотел греков живых туда ввести». А ему сказали: «А нам так не нужно. Пишите, как все». И он первый раз наступил на горло собственной песни, написал, как все. Но потом сказал, что больше так делать не будет. Заработал и понял, что он должен или отказываться от каких-то выгодных заказов, делать своё. И вот тогда он уехал в Москву и сказал: «Я как приехал в Москву, был спасён. Я стены там допрашивал, а не книги».

И вот тут ему помогла уже обстановка, потому что Питер – это всё-таки чиновничество. Годы учения, слава богу, прошли, а Москва его, конечно, вернула к историческому духу. И он пишет свою первую, в 1881 году, картину «Утро стрелецкой казни».

М. ПЕШКОВА: Профессор Сибирского Федерального Университета, член-корреспондент Российской Академии Художеств Галина Васильева-Шляпина, автор монографий о Сурикове, в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы».

Кто ему позировал для Морозовой?

Г. ВАСИЛЬЕВА-ШЛЯПИНА: Ему везло на людей, на натуру. Первая тройка картин, «Утро стрелецкой казни», «Меньшиков в Берёзове», «Боярыня Морозова» — можно сказать, что это первый ранний этап 80-х годов, это трагическая трилогия картин – стрельцов повесят, Меньшиков умрёт в ссылке, боярыню Морозову в земляную тюрьму везут, и она там со своей прекрасной сестрой, княгиней Урусовой, погибнет. Кто позировал? Надо же было найти такое лицо.

Приезжает девушка из Сибири, старообрядка. Он к ней подходит и говорит: «Попозируйте». Она говорит: «Нет, нам нельзя». Он – к старосте. Старосту уговорил, чтобы староста уговорил её, она позирует. Это был первый этюд. Там было несколько этюдов. И последнее, когда он нашёл это лицо, он сказал: «Как вставил её в картину, она всех победила». Она как центр притяжения, вокруг неё клубятся страсти человеческие. Мы не всегда знаем имена позирующих, но в портрете мне удалось. Это уже удача.

Сначала не везёт сильно, а потом, когда ты начинаешь заниматься, уже какие-то токи вокруг тебя, может и Суриков сверху помогал, протягиваются. И вдруг я нахожу, с чего началось моё увлечение портретом, я нахожу родственницу нашей знаменитой сибирской красавицы Екатерины Александровны Рачковской. И мне она дарит фотографии при жизни, а это такое лакомство для искусствоведа, когда ты можешь сравнить фотографии при жизни и то ,что с этим образом делает художник. Но вы знаете, я поняла. Он их так преображал! Надевал платки, шарфы, женщина преображалась в его видении.

Но он должен был быть увлечён этой внешностью. Если нет, то происходил трезвый портрет, ничего не говорящий ни уму, ни сердцу. Такие были. Например, заказные. Вот тоже легенда. Семья считала – нет заказных портретов. Да были! Портрет купчихи карповой, например. Очень дорогостоящий портрет. Он потом исчез у нас из России, видно родственники оттуда выкупили, потому что была такая организация у нас в Москве, не буду фамилии называть, они в 30-е годы много продавали. Из Эрмитажа, из музея Изобразительных искусств, из Пушкинского продавали.

М. ПЕШКОВА: Это Хамер приобретал, нет?

Г. ВАСИЛЬЕВА-ШЛЯПИНА: Вы знаете, не только. В данном случае купчихи Карповой родственники приобрели. Потому что её писал Константин Сомов, она там такая дама… он её сузил, талию. А тут Суриков нарядил в кокошник, она получилась расписная, как пряничная, дама. У него такие заказные портреты были. Были портреты, которые он уничтожал. Мне удалось обнаружить изображение портера дамы-немки Келлер. Написано «уничтожил». Почему? Странно. Я думала, что это новая мировая война в 1914 году, что-то с немцами было связано, может быть она была подруга его дочерей и они поссорились.

Были такие портреты, которые ценны для тех родственников, которых он писал, но для нас в историю искусства просто не вошли туда. Но должно было быть много портретов. И шедевры среди них  — сибирская красавица Рачковская, смеющаяся сибирячка, человек с больной рукой, мужские образы у него сильные. Но мужские сильнее в картинах, а женские в портретах замечательные.

М. ПЕШКОВА: Мне хотелось узнать о родителях Сурикова. Они же местные. Чем они занимались? Каков был клан Суриковых до того, как он стал знаменитым, известным?

Г. ВАСИЛЬЕВА-ШЛЯПИНА: Он гордился, что «моё казачество более чем двухсотлетнее». Казаки, родственники. Отец рано умирает, мать, Прасковья Фёдоровна, остаётся с двумя мальчиками, у неё ещё была дочка старшая, но от другого брака. О матери он любил вспоминать, писал её портрет. В воспоминаниях говорил, что однажды у них в комнате остановились, везли арестантов по этапу. И мать, не боясь, попросила одного из арестантов, с ним сходить в погреб, забрать какие-то провизии. Или ещё, везёт она мальчиков по глухой тайге, на них напали разбойники.

И она как-то спасла, откупилась. То есть, это была очень смелая женщина. Кстати, о литературе, которую в детстве он слышал, «Потерянный рай», поэму наизусть знал, о боярыне Морозовой ему читали, лермонтова. Я всё это проследила в «Сибирских красавицах», монографии. Фактически он вырос на этой литературе, она в него проникла, взросла. Так вот, о Прасковье Фёдоровне. Сибирячка сибирячка, но когда Василий Иванович привёз свою молодую жену, Елизавету Августовну с двумя дочками, она её не очень приняла, был грех на её душе, что она невестку встретила нелюбезно.

Елизавета Августовна ей привезла платье, подарила. Она его отложила, а потом, когда умирала ,Саша пишет в письме: «Вася, а ведь мама завещала похоронить себя в этом платье, которое Лиза ей подарила, оценила». Он привозит её в Сибирь. Мама как-то не очень. Потому что Вася любимчик её, а тут какую-то женщину, не спросясь, не посоветовавшись. До мелочей доходило. Он привёз двух дочек, пажеская причёска, Елизавета Августовна расчёсывает…

М. ПЕШКОВА: Этот портрет хранится в Третьяковской галерее.

Г. ВАСИЛЬЕВА-ШЛЯПИНА: Да, в красном платье у печи стоит с куклой. Мама заплетает косички, какой-то тряпочкой перевязывает бантики. Эта расплетает, эта заплетает. То есть, не нашлось взаимопонимания, и Елизавета Августовна сильно переживала, и Василий Иванович тоже. Ну, вот такая сибирячка, с характером. Так что там очень сложно с семьёй было. Но она любила безумно своего старшего, больше любила Василия. Кстати, так же, как Василий Иванович любил свою старшую дочь Олечку. Мама сказала: «Она на него похожа». А для мужчины это важно, если на него похожа – значит это второе моё «Я». А Лену не очень любил.

Ну, Оля, кстати, и расцвела, выросла, у неё был муж Кончаловский Пётр Иванович. И дальше у них очень интересные детки были – Михаил Петрович, Наталья Петровна Кончаловская, замечательная женщина, с которой я очень часто на Никулиной горе виделась. Она очень много о Сурикове написала, и «Дар бесценный», о дедушке своём. И вообще замечательный была человек, начиная с того, что она Эдит Пиаф нам открыла, сама была поэтесса замечательная, ну и сыновей прекрасных родила – Никиту Михалкова, Андрона Кончаловского.

М. ПЕШКОВА: «Наша древняя столица» — это ведь её книга?

Г. ВАСИЛЬЕВА-ШЛЯПИНА: Она мне её подарила с изумительной надписью, ей было тогда 80 лет, мне 24. Она написала: «Галеньке от Наташеньки».

М. ПЕШКОВА: А как она замечательно французский знала, она переводила с французского.

Г. ВАСИЛЬЕВА-ШЛЯПИНА: Да, она вообще была в этом смысле умна и очень хорошо к исследователям относилась. Сначала настороженно, но когда увидела мой материал наработанный, сказала: «Галя, я поражаюсь! Я отдаю тебе пальму первенства, я уже так не смогу, я уже не этим живу». Ну и уже когда она там жила, за ней Катя ухаживала, старшая дочь, замечательный человек, жена Юлиана Семёнова. У неё тоже дочки хорошие, тоже занимаются живописью. Это такое родство у них идёт по художественной части.

М. ПЕШКОВА: И он покинул Сибирь. Ему было 40 лет. И остальную часть жизни он жил в Москве.

Г. ВАСИЛЬЕВА-ШЛЯПИНА: Да, он вернулся в Москву после того. Как он побывал в Сибири после смерти жены. Он не смог остаться. Он понял, что творческая энергетика сильнее его. А здесь выставляться – это не Москва. В Москве выставки, там он был уже известен, как исторические живописцы, его картин ждали. А здесь он мог воспитывать девочек… И потом, ещё одна немаловажная деталь. Он когда сюда приехал, он потом рассказывал, что его дочки стали выглядеть, как сиротки.

Мама одевала по-своему, а он московский житель. Короче, он собрался, повёз их туда и стал там жить. И тут начинаются какие-то его встречи с интересными людьми, с его моделями-женщинами. И тут их можно разделить на несколько видов. Первый – когда он просто увлекался моделью и мог написать той же красавице Наталье Флоровне Матвеевой: «Я целую Вас в античную шею», хотя он не целовал, а только мысленно, потому что она в это время жила тревогами своего века, за ней Гордон Крег ухаживал, за ней Моринетти, итальянец, ухаживал, звал замуж. Она была очень хороша, фотографии я в Харькове нашла. Он написал её портрет.

Он остался сейчас в Харькове, потому что она жила там. И вот я приезжаю в Харьков. И хочу с ней встретиться. Наталья Флоровна, она ещё жива была. «Давайте встретимся». И она отказывается от всех встреч, потому что она хотела остаться в памяти такой, какой она была на Суриковском портрете. А когда она позировала, он всё время ныл в письмах: «Ну когда же Вы придёте позировать?» А её всё отвлекали молодые люди, итальянцы, французы. Действительно была хороша, девушка эпохи модерна. Это просто модели.

А второй тип моделей – это с кем он был связан по жизни. Есть такая Мария Ивановна Зеленина, я о ней узнала знаете где? В архиве Третьяковской галерее, не всех туда допускают, но было время, когда я увлекла сотрудников тем, что мне у Сурикове надо знать всё, иначе я просто пропаду без этого. Они мне посочувствовали, допустили в святая святых, куда и сами не заглядывали.

И вот я сижу, сижу, многое листаю, и вдруг я обнаруживаю письмо, мемуарное воспоминание, письмо директору Третьяковской галереи: «Купите у меня Суриковские картины». Думаю, ничего себе! И потом воспоминания о Сурикове. Я никогда так не смеялась, когда читала это воспоминания. Она пишет так. Вот мы познакомились с Суриковым, когда он приезжал домой, сходил с пролётки пьяненький, поскользнулся, я его поддержала, а мы соседи… знаете, такая сливочная женщина, мещаночка, характерный образ.

Суриков, когда с ней подружился, они вместе дальше дружили, он её называл купчихой из картины Перова «В монастырской гостиницы», такая сидит дебелая купчиха. Они подружились, я так понимаю с её воспоминаний. Он написал её портрет. Потом она у него стала спрашивать картины, он стал ей дарить этюды и эскизы, но не подписывал. Она ему говорит: «Что ты не подписываешь?» Он говорил, что Сурикова знатоки и так узнают. Она стала ещё просить, она, видно, алчная была девушка. Он однажды пришёл подшофе, оторвал манжеты, воротник, видно хотел как-то её поставить на место. И рисунки нарисовал сатирические. На одном – казак старый к молодой женщине, заигрывает. Там написано: «Право, согласитесь, а?»

На второй – ещё один казак заигрывает. В общем, много таких интересных, сексуальных рисунков, как сегодня бы сказали. Что вы думаете! Умирает Суриков. Она несёт их в Третьяковскую галерею. Третьяковская галерея говорит: «Что это такое?!» Она говорит: «Это же Суриков рисовал!» Короче, эти работы попали в Киевский музей Русского искусства. А там замечательный научный сотрудник Факторович работал. Он говорит: «Галина Леонтьевна, приезжай к нам в Киев, я покажу тебе такое! Мы не понимали, почему оно у нас в фондах хранится!»

Я говорю, что это на манжетах Суриков рисовал. Но самое интересное, что в воспоминаниях она пишет о нём: «Суриков писал «Степана Разина», я вязала ему носки. И он эти носки продрал, потому что на лестницу взбирался, исправлял картину. Но я ему подсказывала, как писать», — она пишет! Так мило было! И я поняла, что это за женщина. Короче, он и портрет её так написал. На портрете видно. Как он к ней относился. Весь её характер вытащили, показали. Вот он с такой женщиной жил.

У него было немало таких подруг, конечно, это всё скрывалось, в семье это было табу, исследователи должны были молчать, ничего не было. Но он же был мужчина в соку, сибиряк, дочки уже своей жизнью жили. Олечка вышла замуж за художника Петра Ивановича Кончаловского, она только им жила. Мне сотрудники Третьяковской галереи говорили: «Приходим к ней, хотим о Сурикове спросить, а она – ах, Петя, ах, Петя, только о своём муже и говорила». Ну, видимо, была влюблена, художник был замечательный, ей не до Сурикова было. А Леночка занималась и балетом, и театром, она замуж не выходила, у неё не было детей, у Олечки были. Тоже своей жизни жила.

Суриков умер в гостинице в одиночестве. Дай бог, чтобы его наследники за могилкой ухаживали, потому что в своё время она была так запущена, что хотелось рыдать от бессилия. Они же здесь в Москве, всё-таки. Ну, сейчас, наверное, с этим лучше, будем надеяться. Вот такие у него к женщинам были отношения. Были портреты женщин, которые потом входили в его картины, например, «Посещение царевной женского монастыря», позировала сначала его внучка, Наташечка, Наталья Петровна Кончаловская, девочка была хрупкая и этот венец царевны большой был ей тяжёл.

Он нашёл Асю Добринскую, сестру. Ася слишком унылая царевна получилась. И эту картину, первый вариант, купил потом японец, так что «Посещение царевны» в двух вариантах. Настоящая картина, последняя, окончательная – в Третьяковке, а та – в Японии. Она к нам приезжала. Ну, забавная, но рабочий вариант. Там Ася Добринская, плакучая такая царевна. А потом он нашёл белую лебедь прямо, красавицу, в Таганроге этюд. Она вошла в картину окончательно, «Посещение царевной женского монастыря».

Там же идея какая… что он о женской доле задумывался, Василий Иванович. Он женщину ощущал очень остро, и благодаря ему я подумала, что он поставил большие вопросы. Посещение царевны, в чём? Приходит молодая царевна, мы помним, что в Древней Руси только в сказках были хорошие условия жизни, а там они одинокими оставались, им нельзя было за принцев инородной крови выходить замуж и за ровню только. А где вы ровню возьмёте в царстве-государстве? И уходили они в монастырь со своим богатством. И так там девушки и дотлевали, монашки здесь, как их будущее, блеклые. И она, красавица, заходит. И что её ждёт явно, мы знаем.

А вот самая последняя картина Сурикова «Благовещенье», она единственная из девяти крупных его картин, он сотни написал, но девять крупных хранится в Красноярском музее им. Сурикова, художественном. Архангел Гавриил приходит к Марии в город Назарет, где она вела жизнь в доме своего мужа старца Иосифа, и сообщает ей, что родится у неё наследник, и он будет мессия, сын божий. Как реагирует на это Мария?

Она похожа на всех сибирячек и казачек, вместе взятых. А Суриков, в чём дерзость его в последней картине. За два года до смерти, в 1914 году, «Благовещенье». Архангел Гавриил протягивает руки к Мадонне, казалось бы, многие писали этот сюжет, у меня даже лекция есть «Образ Мадонны и тема Благовещенья в мировом изобразительном искусстве». Суриков сказал, что в руках архангела Гавриила должна быть земная страсть. Иосиф был старец, а у Марии всё-таки, родился сын. Вот понимайте, как знаете.

Там такая любовь просто двух миров, потому что мужчина и женщина люди с разных планет. А он как бы завещание дал. Что они когда-то, может быть через такой сюжет, поймут друг друга. Будем надеяться…

М. ПЕШКОВА: Галина Леонтьевна Васильева-Шляпина, профессор Сибирского Федерального Университета о женских портретах Сурикова. Звукорежиссёр Алексей Нарышкин, я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».

Комментарии

1

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

gad123 05 апреля 2010 | 13:00

Просто классная передача! ( Но замечу, что -25 в Сибири и не мороз вовсе!). Очень восторженная дама!! Походя:"Ах какие Михалковы" ( таки очень талантливые), но за могилой Великого предка, почему- то времени и денег не найдут!!

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире