21 марта 2010
Z Непрошедшее время Все выпуски

Воспоминания Серго Микояна. Повтор программы от ноября 1999 года


Время выхода в эфир: 21 марта 2010, 08:35

М. ПЕШКОВА: Анастас Иванович Микоян был счастливым отцом – пятеро детей и всё мальчишки! В программе «Непрошедшее время» воспоминания Серго Микояна.

С. МИКОЯН: Большую часть времени в моём детстве он был на работе. Мы общались в основном вечером ,когда он приходил на обед. Это у него был обед – около шести вечера, после него он уходил и возвращался поздно ночью. И в воскресенье. В субботу тогда работали, как многие помнят. Я только знал, что он углублён в свои дела, дома он читал свои бумаги, даже сидя в лодке на Москва-реке. Он отплывал вёслами на середину реки и читал бумаги, пока его течение не сносило, потом он опять грёб обратно.

Так что бумаги кругом отца – это мои детские воспоминания, которые никогда не изгладятся. Семью он очень любил, к детям относился очень хорошо, особенно когда мы были маленькие. Ну а когда мы были постарше, он становился более строгим. Жизнь в Кремле была несколько замкнутой, высокие стены, часовые и во времена Сталина очень строгая охрана, например, каждый из нас, школьников, заходил туда в первый класс. У меня был пропуск с фотографией и этот пропуск проверяли на двух постах.

И только в нашем подъезде у меня пропуска не спрашивали, т.к. знали меня в лицо. А у гостей спрашивали в подъезде, т.е. три раза. Поэтому приглашать друзей, школьников было неудобно. Мы просто стеснялись приглашать приятелей, которые должны были проходить кордоны, показывать удостоверения, тем более у детей, какие там удостоверения! Это было трудно, поэтому скорее мы ходили к друзьям в гости. Но кое-кто бывал и у нас, но первые 15 минут он должен был придти в себя от того, что он прошёл через строй часовых, на лице которых не было улыбки.

Сталинские времена, он считал, что он охраняет Сталина лично в этот момент. Приходили, они были несколько подавлены, но потом минут через 10-15 они уже осваивались.

М. ПЕШКОВА: Вы дружили с кремлёвскими детьми?

С. МИКОЯН: Я лично нет, потому что я родился в 1929 году, когда начались аресты, мне было лет 7-8 и я не успел просто познакомиться с теми, с кем дружили мои старшие братья. А они дружили с детьми Томского, Рыкова, рядом видных товарищей, которые жили в Кремле и были репрессированы, а их дети были сосланы в детские дома или лагеря.

М. ПЕШКОВА: Кто были гостями вашего дома?

С. МИКОЯН: К отцу Вы имеете в виду?

М. ПЕШКОВА: да.

С. МИКОЯН: К отцу приходил будущий нарком хлебной промышленности Зотов, приходил Михаил Шолохов, несколько раз я даже помню, что я подходил и заворачивался в его тулуп, который имел своеобразный запах, были его заместители, Зотов был его зам в то время по наркомату пищевой промышленности. И другие заместители были. Был Папанин, знаменитый полярник. Весёлый человек, с громким голосом, простой. Когда некоторые думают, что член политбюро – это чуть ли не мраморная статуя. Ничего подобного! Они шутили друг с другом, и никакого стеснения гости с моим отцом не испытывали.

М. ПЕШКОВА: кстати, о Сталине, Вы видели его?

С. МИКОЯН: Вы знаете, я его видел, он меня нет. То есть, я его видел на трибуне и нам давали места, где-то около Мавзолея, поблизости, можно было видеть его близко. Но главное, что на нашей лестнице была дверь в кинозал, где Сталин смотрел кино. И вот когда мы сидели в квартире и слышали, что за окнами гул машин, выглядывали в окошки, видели, что там стоит штук 15 огромных бронированных машин, мы понимали, что в кино. Мы бежали к входной двери, мы жили на третьем этаже, лифтов там не было, в этом корпусе, где мы жили.

Корпус снесён, потому что там построили Дворец Съездов. Но одна часть маленькая, где были наши комнаты, она осталась. Короче говоря, мы подбегали к двери, открывали её на 3 см и смотрели тайком на пол-этажа вниз. Там была дверь, куда они шли в кино. Первым шёл Сталин, сверху он казался очень маленьким, потом оказалось, что он и в жизни был маленьким, я этого не замечал. На лестнице он казался маленьким, но он шёл первый, за ним Молотов и другие.

А отец всегда проявлял скромность в этих делах, он не лез в первые ряды. Он шёл где-то там шестым-седьмым.

М. ПЕШКОВА: А отец дома говорил о Сталине?

С. МИКОЯН: При жизни Сталина разговоров было очень мало, потому что отец прекрасно понимал, что всё прекрасно прослушивается. И при Сталине, и при Хрущёве и даже при Брежневе. Когда мы уже жили не в Кремле и не на Ленинских горах, а мы жили на ул. Алексея Толстого, это было уже во времена Брежнева и мне надо было что-то ему сказать серьёзное ,мы с ним выходили на лестничную площадку, это даже в конце 60-х годов или в 70-е годы.

А уж при Сталине – и говорить нечего. Он знал, что прослушивается всё. Поэтому он о Сталине говорил очень мало. Может быть цитировал что-то временами, это было всё выдержано в тонах, если будет что-то показано Сталину, чтобы он в этом не видел обиды или оскорбления. Один раз он сказал маме в моём присутствии, когда организовали врачей незадолго до смерти Сталина, в том числе нескольких, которых мама лично знала. И моя мама удивлялась и говорила: «Как же так! Мы же их знаем хорошо, они 30 лет как работают. Они же вас всех лечили, не поубивали!»

Он был в трудном положении. Надо было как-то ответить, он сказал: «Товарищ Сталин считает, что он получил сведения о том, что они имели злые помыслы». Я думаю, что он специально сказал: «Товарищ Сталин сказал, чтобы им приказали писать руководство, как нам сейчас жить, чтобы прожить больше».

М. ПЕШКОВА: И что ответила Ваша умная матушка?

С. МИКОЯН: Она говорит: «Так неужели для этого нужно было сажать в тюрьму?» Она была человеком наивным, она верила в то, что говорилось в газетах, верила Сталину. Правда не верила Берии, она всегда считала его человеком злым и плохим. И все грехи Сталина списывала на Берию. Она удивилась, сказала: «Так неужели для этого нужно было сажать в тюрьму?» И тут он сказал: «Товарищ Сталин считает, что если их будут в тюрьме бить, то они напишут правду». И на её лице было в это время выражение страдания от слова «бить». Она же вспомнила этих врачей, солидных, умных, хороших людей, которых она очень уважала и ценила. И вот это слово «бить» в сочетании с ними… Её лицо изменилось…

И я подумал, что наверное он это сказал сознательно, он сослался на Сталина, видимо это были его слова. Поэтому если бы Сталину принесли – вот что Анастас Иванович рассказывает дома, он не мог бы ничего сказать. А он сказал специально, чтобы маму немножко просветить от её наивности.

М. ПЕШКОВА: А Берия бывал у вас?

С. МИКОЯН: Берия нет.

М. ПЕШКОВА: Вы видели?

С. МИКОЯН: Опять же, я его видел, он меня нет, но однажды после школы я пошёл к планетарию по ул. Качалова, сейчас она называется Качалова, тогда я не помню, как она называлась. Там у Берии был особняк. Я шёл по тротуару и вдруг в двух шагах от себя я вижу Берию. Я даже замер от изумления. Я не знал, где он живёт. Он стоит, окружённый двумя-тремя человеками, охранники стоят. И он стоит и смотрит на проходящих. Я на минутку замер, потом понял, что это глупо и пошёл дальше. Вот это была самая ближняя с ним встреча.

М. ПЕШКОВА: А с детьми Сталина, Берии Вы не общались?

С. МИКОЯН: С сыном Берии общался мой старший брат Степан и он бывал у нас в гостях. Правда, редко очень, но несколько раз я его видел.

М. ПЕШКОВА: А со Светланой Аллилуевой?

С. МИКОЯН: Со Светланой Аллилуевой мы были прекрасно знакомы с детства, потому что мы жили в Зубалово-1, а они жили в Зубалово-2. Дело в том, что был такой нефтепромышленник Зубалов, который имел под Москвой рядом две дачи. Одну для себя и своего больного сына, парализованного, а вторая дача – для его сына, который был жив и здоров. Сталин жил на малой. Там жили не одни мы. В том доме, в котором жили мы, жил Карахан, заместитель наркома иностранных дел, старый польский коммунист Варский, которого я хорошо помню. И вдова Дзержинского. Потом произошли аресты.

Да! А в других домах жил Гамарник – начальник политуправления Красной армии и родственники Сталина – Аллилуевы, в том числе Сванидзе. И вот в 1937 или в 1938 году дача опустела. Все жильцы нашего дома, где мы жили, наша семья, были арестованы. Был арестован Варский, Карахан, а Софья Сигизмундовна Дзержинская переехала в другой дом и это был корпус целый, технический корпус. Жила там с сыном, невесткой, с внуком. И там жили Аллилуевы, с которыми я дружил, играли вместе мы, со Светланой, с Василием я встречался потому, что они дружили с моими старшими братьями. Она родилась в 1925 году, и мои старшие братья как раз были ровесники.

С Василием я тоже общался очень много, потому что он дружил со Степаном, с Володей, который погиб под Сталинградом и с Алёшей.

М. ПЕШКОВА: какой была Светлана?

С. МИКОЯН: Светлана производила прекрасное впечатление! Рыжеволосая девочка, очень обаятельная, не знаю, красивая или нет, трудно сказать. Но производила хорошее впечатление. У неё был прекрасный характер, она была очень скромной, в отличие от Васи. Всем было видно, что это сын вождя. По Светлане этого никогда не скажешь. Её с удовольствием приглашали люди. Некоторые, наверное, из-за фамилии, но первой встречи её начинали приглашать просто за её хорошие качества личные. Поэтому все следующие её странности я уже не понимал.

Потом пришёл к выводу, что она может быть немножко стала неуравновешенна. У них в семье, видимо, это было, потому что её мать покончила самоубийством. Виной, конечно, Сталин. Но тем не менее, человек, который кончает с собой, видимо где-то надломлен. И может быть это генетическое свойство.

М. ПЕШКОВА: Бывали ли какие-то такие встречи, которые оставили неизгладимые впечатления в памяти мальчика, юноши?

С. МИКОЯН: Мне запомнилось, как мы ездили в гости к Максиму Горькому. Вы знаете, я был настолько мал, что я видимо не оценил. Какой-то старый человек, который вёл беседу с моим отцом, мои старшие братья были около. Меня заинтересовала обезьянка, которая была привязана к дереву. Это было летом на даче.

М. ПЕШКОВА: Это было в Горках?

С. МИКОЯН: Да. Он жил от нас немножко дальше по Рублёво-Успенскому шоссе. И эта обезьянка меня заинтересовала гораздо больше, чем Горький. Сказать, что это была встреча, которая для меня означала что-то великое, я не могу. Видимо я был тогда ещё слишком глуп для этого, малообразован. В последующие годы у меня случилось событие, которое в значительной мере изменило мои взгляды. Это было печальное событие, когда моего брата и меня арестовали. Меня арестовали в 14-летнем возрасте.

Это был 1943 год, так что старшие братья были все на войне, один уже погиб.

М. ПЕШКОВА: Володя.

С. МИКОЯН: да. А мы были на даче, потому что было лето. И эвакуации мы уже вернулись. И однажды Иван не вернулся к ужину. Мы бегали, лето, ездили на велосипедах на реку, к друзьям, к знакомым. Не вернулся к ужину, что очень странно было, потому что у нас был такой порядок, что к ужину все должны быть дома. Мама некоторое время не очень волновалась, потом 10, 11, 12… его нет. Начались звонки в больницы, в морги, в отделения милиции, то ли утонул в реке, то ли сбила машина, то ли ещё что-то случилось. Нет, ничего не известно.

Потом где-то уже после 12-ти, позвонил ей отец или приехал и рассказал, этого я не очень помню. Но я помню хорошо его слова: «Не волнуйся, Ваня арестован». Это означало, что он жив. Она-то думала, что его нет. Арестовали его на даче, но так, чтобы мама об этом не узнала. Их стиль арестов не менялся, даже когда он касался этих сфер. Когда забирали дома, люди знали, что их отца арестовали. А иногда брали на работе или на улице и тогда люди не знали ничего. Так было и с нами.

Со мной была точно такая же история. Я остался без Вани, прошла неделя. Я играл где-то, ко мне подошёл один из наших охранников, предполагалось, что они нас охраняли. И мне говорит: «Ты знаешь, тут за забором, у ворот стоит машина, там один человек просит, чтобы ты к нему вышел, он хочет тебе что-то сказать». Я вышел. Чёрная эмка, какой-то офицер КГБ, в то время это было МГБ, и говорит: «Ты знаешь, сейчас твоего брата Ваню должны привезти обратно. Но перед этим ты должен приехать, чтобы ответить на некоторые вопросы».

Я говорю: «Хорошо». Я был наивный, да и сейчас, наверное, несколько наивен, но тогда просто ребёнок. Я поверил этому. Я говорю: «ну ладно, я сейчас скажу маме, что я уеду». Он говорит: «Нет, нет, не нужно ходить к маме, это очень быстро, полчаса туда, полчаса обратно, она даже не узнает, что ты уезжал». Я его послушался, сел в эмку эту чёрную. Эмка подъехала на Лубянку, открылись мрачные металлические ворота, мы въехали. И этот офицер, который рассказывал мне байки про встречу с моим братом, исчез. Я сижу в машине и жду.

Выходят другие люди: «Выходи». Завели меня в комнату и говорят: «Раздевайся». Я ничего не понимаю. Надо отвечать на вопросы и почему-то раздеваться для этого. Я разделся, остался в трусах. Он говорит: «Надо снять всё». Я говорю: «Почему?» Я решил, что повезут в душ, в ванну, что ли… Оказывается, они там обыскивали всех, чтобы человек не мог пронести с собой ничего, ни бритвы и ничего такого… Это я узнал потом, тогда я просто ничего не понял. И меня отвели в камеру.

М. ПЕШКОВА: Это было на Лубянке?

С. МИКОЯН: На Лубянке, в четвёртом ярусе.

М. ПЕШКОВА: Что было потом? Куда Вас приглашали? К какому следователю?

С. МИКОЯН: Окошко было такое узкое и через него видно было небо, очень узкая полоска. Потом вызвали к следователю. Тогда было три следователя при первом допросе. Один был Шейнин…

М. ПЕШКОВА: Автор многих детективных книг.

С. МИКОЯН: Очень известный человек. И было два генерала. Генерал-майор Сазыкин и генерал-лейтенант… не помню его фамилию. Шейнин был на моей стороне, потому что он мне, когда мы встречались глазами, улыбался. Он меня как бы поддерживал. А я ничего не понимал. Потом нас обвинили в том, что мы дружили с сыном Шахурина, который покончил жизнь самоубийством. До этого он планировал формирование правительства нового, в котором мы должны были занять посты.

М. ПЕШКОВА: Вы – дети?

С. МИКОЯН: Дети.

М. ПЕШКОВА: В 14 лет – министерский пост?

С. МИКОЯН: Да. Но понимаете, у него это было действительно. Но Шейнин, который первый ознакомился, сказал, что это детские забавы, игры, за которые нужно сделать выговор. Поэтому он сообщил Сталину, не лично, а видимо в виде доклада, что это неуместная детская игра, на что Сталин, говорят ,сказал: «Нет, надо наказать». И это сталинское указание наказать выполняли. Во время этого допроса… я вспомнил фамилию этого генерала-лейтенанта – Владимирский, он известен тем, что его расстреляли в 1954 году вместе с Берией. Или в 1953 году… Кричал, и мне трудно вспомнить вопрос. Вопросов, вроде бы, не было.

А больше было: «Вот, твои братья сражаются с немцами, а вы думаете о свержении правительства!» Я говорил, что ничего мы этого не думали! «Ладно, ладно! Молчи!» Моё мнение его не интересовало и мои показания. Он имел указание Сталина наказать. Когда вызывали на допрос, это хоть было какое-то разнообразие. И когда идёшь на допрос, думаешь: «А может быть всё сейчас кончится». Я знал, что это всё кончится, не может же быть вот так, на пустом месте, что-то.

Каждый раз идёшь на допрос и думаешь, что вдруг скажут, что ладно, всё. А потом через несколько недель на допросы вызывать перестали. И это на меня подействовало ещё хуже. Перестал выходить на прогулки, получал книги, правда, тюремная библиотека была прекрасная. Она была составлена из конфискованных книг у очень интеллигентных людей. Поэтому я там прочитал массу хороших книг.

М. ПЕШКОВА: Как долго Вы были в тюрьме?

С. МИКОЯН: Полгода. После чего меня вызвали на допрос, но уже с вещами. Нас арестовали летом, а потом стало холодно, нам из дома передали одежду тёплую, чтобы можно было гулять. Гуляли мы по 15 минут на кусочке крыши, которая была огорожена проволокой со всех сторон, даже сверху. Вызвали с вещами, что внушило какую-то надежду и генерал какой-то, другой, не из тех, кто допрашивал, говорит: «Подпиши здесь и пойдёшь в соседнюю комнату, где твоя мама и твой брат. После чего вы уедите домой».

Я взял эту бумагу, читаю, что я, такой-то такой-то, виновный в заговоре с целью свержения советской власти, мне сообщено, что я амнистирован и подпись. Ну, я дурак-дураком, но я спрашиваю: «Как же! Я не буду подписывать эту бумагу!» «Почему?» «Я не участвовал в заговоре». Он рассердился и говорит: «Кого это интересует сейчас? Ты пойми, за дверью твоя мама и твой брат. И ты уедешь домой, если подпишешь. А если нет, то обратно в камеру».

Я поддался слабости, тем более, что за дверью я действительно слышал женский голос. Я поверил, подписал. Действительно, прошёл в ту комнату, моя мама там, мой брат там. Да! А в этой бумаге написано, что наказал годом административной высылки. И мы должны покинуть Москву через три дня после выхода из тюрьмы. И мама нас повезла в Кремль прямо с Лубянки. Мы пробыли там три дня, после чего мы уехали в Таджикистан, где пробыли ровно год.

М. ПЕШКОВА: А потом, вернувшись, вы вновь поселились в Кремле с родителями?

С. МИКОЯН: Да. Потом мы пошли учиться. После школы я пошёл в Институт Международных отношений, мой брат пошёл в военно-инженерную Академию им. Жуковского. Степан там уже учился раньше, а Ваня поступил позже. И Сталин в 1949 году спросил отца: «А где твои два сына, которые были арестованы?» Он говорит: «Учатся, один в институте, другой в академии». Он говорит: «А разве они заслужили право учиться в советских ВУЗах?» — угрожающе. Отец промолчал.

Это он нам рассказал после смерти Сталина. Он сказал, что я ждал несколько месяцев, что вас арестуют снова. Потому что после такого вопроса Сталина можно было ожидать чего угодно. Но видимо великий вождь про нас забыл, у него были другие заботы.

М. ПЕШКОВА: Младший сын политического лидера Анастаса Микояна Серго Микоян.

С. МИКОЯН: Это событие оставило в нашей памяти большой след. Хотя я должен вам сознаться, что я был настолько наивным, что ненависти к Сталину у меня не возникло. И отрицательного отношения к советской власти у меня тоже не возникло. Я считал, что это ему наговорили, что это дело рук Абакумова, который был тогда Министром госбезопасности. Ну, об Абакумове у меня было уже отрицательное мнение. Что это дело рук Берии, дело рук этих следователей, которым надо было фабриковать какие-то дела. Поэтому на Сталина лично я не отнёс. Только потом я узнал, что это было его указание.

М. ПЕШКОВА: А каким образом Вы ещё ощущали длани вождя?

С. МИКОЯН: Длани вождя я ощутил, когда мне было 19 лет. Я познакомился, когда мне ещё не было 18 лет, с Аллой Кузнецовой, с дочерью руководителя обороны Ленинграда, который был вторым лицом после Жданова, а фактически первым лицом, потому что Жданов сидел в убежище, а Кузнецов занимался обороной города, снабжением города. Это был очень обаятельный и редкий человек.

Его дочь была такой девушкой, что когда я с ней познакомился, после этого я уже с ней расстаться не мог. У меня дома все знали, что мы будем мужем и женой. И где-то за 4-5 месяцев до того, как мы пошли в ЗАГС, её отцу начинают искать работу. Он в это время был секретарь ЦК по кадрам, выше трудно найти работу для человека, которому 40 с небольшим лет. То есть, стали искать, куда его понизить. Дело в том, что он был протеже Жданова, Жданов умер в сентябре 1948 года. И с этого момента Маленков и Берия начали принимать усилия, чтобы Кузнецова убрать.

Сначала хотели отправить его на Дальний Восток и Алла меня спросила: «А ты не изменишь своего решения, если моего отца пошлют работать на Дальний Восток?» Я говорю: «Какая разница для меня, где он работает?» А потом случилось так, что в день нашей регистрации в ЗАГСе его сняли с работы за антипартийные действия. При Сталине снятие с работы за антипартийные действия означало, что ему будет плохо.

Каганович за несколько недель до этого сказал моему отцу: «Ты с ума сошёл! Как ты можешь разрешить этот брак? Ты же знаешь, что будет дальше с ними со всеми, со всей семьёй». Отец мой, видимо, уже уставший от того, что он подчинялся столько лет Сталину и всем его капризам, он сказал: «Мы девушку знаем, мы её все любим и они друг друга любят, поэтому я этому браку препятствовать не буду. Наоборот, я считаю, что он сделал прекрасный выбор».

И несколько месяцев Кузнецов был в ожидании, что с ним сделают. А свадьба была назначена на 6 марта. И Кузнецов решил, чтобы нас не компрометировать, не приезжать на свадьбу, о чём Алла сказала мне с обидой и горечью: «Как же моего отца не будет на нашей свадьбе?» Я пошёл к своему отцу, поднялся на второй этаж нашей дачи, где свадьба должна была быть, буквально в день свадьбы. И говорю: «Папа, как же так? Алла говорит, что её отец не приедет. Какая же это свадьба без её отца?»

Он при мне снял трубку, ему позвонил и говорит: «Приезжай». Тот начал говорить, что он болен, у меня желудок не в порядке. Потом рассказывал отец. А отец говорит: «Уборная у нас в доме есть. Приезжай». Тогда тот говорит: «У меня уже и машины нет». «Я за тобой высылаю свою машину, приезжай. Если ты плохо чувствуешь, побудешь столько ,сколько можешь». Они прекрасно друг друга поняли. Отец прекрасно понимал, что Кузнецов не хочет его компрометировать.

А Кузнецов сделал всё возможное, чтобы отказаться. Но раз так получилось, он приехал. Побыл около часа и уехал. А потом мы с Аллой уехали в Сочи отдыхать в августе 1949 года. И оттуда по телефону она звонила домашним. Она беспокоилась, конечно. Звоним, звоним, никто не подходит. Она не может понять, что случилось. Тогда мы позвонили моему брату Ване и попросили узнать, в чём там дело. Он пошёл и увидел, что квартира опечатана, Кузнецов арестован, что оставшихся членов семьи, а там были жена Кузнецова, её мать и дети, что их отселили в 2-3 комнаты, а остальные опечатали, в том числе ту, которая была с телефоном.

Но мой брат был студентом по инженерной линии, он нашёл, где идёт телефонный провод, сделал отвод от этого провода на кухню, принёс из дома телефонный аппарат и после этого Алла уже могла позвонить и говорила с матерью. Мать сказала, что отец арестован и мы немедленно выехали в Москву.

М. ПЕШКОВА: Серго Микоян в программе «Непрошедшее время».

С. МИКОЯН: Вскоре после этого арестовали её мать. При этом я хочу сказать о поведении отца моего в это время. Он себя показал человеком честным и мужественным. Главное – мужественным. Некоторые считают, что если он пересидел всех, он был подхалимом. Ничего подобного не было. Он сказал мне: «Детей это не должно касаться. Пусть они по-прежнему приезжают в гости. И ты их посещай». И даже моя мама знала, что им стало очень трудно жить, их переселили в квартирку маленькую и они жили на бабушкину пенсию. Она это понимала и передавала для них продукты и деньги.

И отец об этом, конечно, знал. И сына Кузнецова, он был в семье самый младший, он его особенно любил, он его приглашал домой. Я думаю, что благодаря тому, что они постоянно гостили у нас, их не тронули и не выслали из Москвы. Потому что в МГБ всё время думали, а что будет, если… Сталин не любил ошибок. Наверное поэтому когда нас арестовали, он не знал, что с нами делать. Он сказал: «Наказать». И всё. Переспрашивать Сталина нельзя. Перегнуть нельзя. Поэтому Абакумов избрал тот путь, о котором я сказал. В данном случае тоже.

Самого Кузнецова арестовали и вскоре расстреляли. Мать осталась жива и после смерти Сталина вышла.

М. ПЕШКОВА: Это жена Кузнецова.

С. МИКОЯН: да, жена Кузнецова. А про детей ничего не было сказано. И член политбюро их приглашает, они проводят у него очень много времени. И поэтому я просто уверен, их не выслали, как это сделали с другими. Я знаю других арестованных по Ленинградскому делу, его так называли. Там был Кузнецов и другие люди, выходцы из Ленинграда. Других детей сослали в места не столь отдалённые. Дети Кузнецова остались. Я думаю ,что их спас отец мой, не боясь выговора со стороны Сталина.

М. ПЕШКОВА: Ваш отец был одним из первых, кто поддержал Хрущёва, когда речь пошла о реабилитации. Он помогал многим в сталинские времена. Я имею в виду тогда, когда стояла эпоха Сталина на дворе, во времена арестов. Помогал ли отец кому?

С. МИКОЯН: Да, как раз сейчас опубликована книга его воспоминаний, которую я составлял из многочисленных его диктовок. И там он перечисляет конкретных людей, которых он спасал. Он там рассказывает, как это было трудно. Когда арестовали одного его заместителя, фамилия которого была Беленький, которого он знал с Ростова, т.е. с 1922 года, он работал в Ростове-на-Дону, и он Сталину сказал: «Беленький арестован. Но это какая-то ошибка, недоразумение, я его знаю уже столько лет! Это прекрасный работник. Что-то не то». Он говорит: «Я дам тебе про него документы».

На следующий день он ему даёт собственные показания Беленького, где они даже были написаны рукой Беленького. Отец говорит, что подумал, как же он столько лет от меня скрывал свою враждебную сущность!

М. ПЕШКОВА: И не мог догадаться о том, что тот человек мог написать эти показания после того, как его жестоко избили или угрожали ему?

С. МИКОЯН: Вначале очевидно нет. Но потом, я думаю, он понял. Потому что он спас ещё одного человека, одного своего соученика по школе, спас просто потому, что ему предъявили очень глупое обвинение. И с кем-то, кто вышел из тюрьмы, человек передал записку, чтобы её как-то передали Анастасу Ивановичу. Этого человека звали Наполеон Андреасян. Наполеон – это было имя. В армянской семье решили дать имя великого человека. Его следователь был или дурак или наоборот, человек хороший.

Он его обвинил в том, что он по сути дела не армянин, а француз, но скрывает это. И из-за этого ему собирались дать срок. Он сообщил, чтобы через Лёву Шаумяна, это сын Степана Шаумяна, который дружил с моим отцом, передали записку отцу и сказали, в чём суть. Тогда отец говорит Сталину: «Вот Наполеон Андреасян. Это мой друг по школе. Его обвиняют, что он француз. Но я знаю его семью. Мы были дети. Я знаю, что он такой же француз, как ты и я». Сталин этого человека знал, потребовал его дело тут же.

Показали действительно, что обвинение в том, что француз. Он рассмеялся и сказал: «Освободить!»

М. ПЕШКОВА: Вы слушали воспоминания младшего сына Анастаса Ивановича Микояна, доктора философских наук Серго Микояна.



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире