07 марта 2010
Z Непрошедшее время Все выпуски

Сколки времени — «Письма к Тому». Рассказывает Алла Демидова


Время выхода в эфир: 07 марта 2010, 08:35








М. ПЕШКОВА: Видимо неслучайно пришла к актрисе Алле Демидовой – день памяти Ахматовой, а летом было 120-летие поэта, да к тому же 70-летие Бродского. А повод – последняя по публикации книга актрисы, о которой много говорит читающая публика. «Письма к Тому» — её название. Кто такой Том? как книга рождалась? Почему именно этот жанр выбрала для общения со своим корреспондентом Алла Сергеевна Демидова?

А. ДЕМИДОВА: Я искала какую-т о бумагу среди своего развала и нашла неотправленное письмо Тому Батлеру, моему другу, моему другу, профессору Гарварда, от 1991 года, по-моему, не то из Португалии, не то из Испании, не помню откуда, где были гастроли Таганки. Я прочитала своё письмо, не отправила потому что, видимо, не было марки или мне некогда было идти на почту. Прочитала и увидела, что это очень интересный сколок времени. Скорее не обо мне, а о трудовых буднях театра в другой стране. Я позвонила Тому, а мы переписывались 15 лет, с 1990 года, именно с того времени, когда познакомились на юбилейном вечере Ахматовой, тогда меня Иосиф Бродский пригласил на этот вечер читать стихи.

И вот эти 15 лет… Позвонила и спросила: «Том, сохранились ли письма мои у Вас?» Он говорит: «Практически все». Он мне их прислал по e-mail. Но я не такая аккуратная, как он, кое-что собрала, его письма, и составила, прочитала и поняла, что это скорее сколок времени, причём, не очень освещённый у нас не то что в мемуарной литературе, а вообще никак. Может быть в публицистике, не знаю… Возникли потом ремарки и дневники. Кое-чего не хватало в этих письмах, потому что мы говорили с ним много по телефону, при встрече, например, об Антуане Витезе, рассказывал, как мы должны были работать.

В письмах только упоминается об этом. Поэтому появляются такие маленькие ремарочки. Вот так составилась эта книжка, очень случайно. И по-моему, первый раз при жизни кто-то опубликовывает свои письма, насколько я знаю.

М. ПЕШКОВА: Обычно письма – это то, что называется постфактум. Это был такой душевный порыв? Или почему это хотелось знать так, чтобы про это больше узнали? Про самого Тома? Про жизнь театра? Или это Ваше видение того, что происходило именно в тот момент с театром, с Вами, с нашей культурой, со всем тем, что происходило в жизни страны вот тут, прямо перед Вам, перед окнами дома? Ведь это тоже имеет место быть в книге.

А. ДЕМИДОВА: Вы знаете, когда я прочитала дневники Золотухина, я поразилась, потому что он писал о театре, в котором я тоже работала, но о тех событиях, которых я просто не видела. Вообще, моя манера немножко жить сбоку, на обочине. Я подняла свои дневники именно этих дней. И увидела, что наша жизнь шла в параллель. Поэтому, Вы говорите, о Таганке говорят… Это всё складываются такие полу-легенды. Но, слава богу, на Таганке было много пишущих людей. Писал Высоцкий, Филатов, Золотухин, писал Смехов, пишу я, пишет Любимов. И каждый со своей точки зрения и со своей колокольни жизни рассматривает все эти события, которые были. И с театром, и с тем, что происходило на улице, из окна.

Но когда потом какой-нибудь историк, а я уверена, что театр на Таганке останется в истории театра, будет складывать какую-то общую картину из этих маленьких мозаичных камешков, то картина сложится более объективно, нежели он прочитает, по-моему, любимовская книга называется «Рассказы трепача», вроде бы Любимов пишет! Но там тоже много субъективного. Я осмелилась это опубликовать потому что это меньше всего обо мне. Я вообще человек закрытый, и хоть мне многие говорят: «Как Вы откровенно пишете в своих книгах о себе, о своей жизни».

Вы знаете, наоборот! Я и в ролях никогда себя не играла, ни в одной роли. И в книгах это скорее такой образ такого лирического героя. И в письмах. Почему они всё-таки писались? Дело в том ,что помимо таганки я работала последние 15 лет с Теодором Терзопулосом, это греческий режиссёр, у него театр «Атис» в Афинах. А у меня был свой театр «А». И мы совместно делали постановки, потом эти спектакли, в основном моно-спектакли, возили по всем странам.

И когда остаёшься одна, он не говорит по-русски, Теодор, внешнее впечатление – всё это смывается. Я иногда за завтраком Теодора спрашивала: «Мы в каком городе?» Внутренне. Потому что толпа… да, толпа, особенно в Европе, практически одна и та же. Но какое-то лицо вдруг останавливает на себе внимание через реакции, глаза какие-то. В основном такие чеховские недотёпы мне нравились. И вот такой ж Теодор Терзопулос, и такой же Том Батлер. Из чеховских недотёп. Но что значит недотёп… Каких-то бессребреников, очень отзывчивых людей, очень открытых, несмотря на свою закрытость.

Например, до сих пор Том Батлер ездит со своими студентами-волонтёрами в Хорватию, в Сербию восстанавливать жизнь и открывать там бесплатные школы английского языка и вообще жизни для девочек – как делать макияж, как одеваться, что такое мода и так далее. Это всё люди, о которых мне хотелось написать. Я меньше всего, к сожалению, правила свои письма. Меня редакция очень торопила. И занималась письмами Тома, потому что он очень плохо знает русский язык. И мне немножко приходилось приводить их в читабельный или читательский вид.

И мне жалко, что его ирландский парадоксальный юмор не сохранился в этих письмах. Он скорее у нас в разговорах был. Но иногда проглядывается. Почему я говорю, что жалко, что я не смотрела внимательно свои письма, потому что тут прочитали некоторые мои друзья книжку и говорят: «Алла! Ты там обидела самых близких своих друзей». Я бы никогда себе этого не позволила, потому что в основном обижаешь именно близких. Ну, как-то так вот… Можно сказать близкому человеку в глаза что-то, но никогда это не скажешь при людях о нём. Но это, к сожалению, случилось в этих письмах.

М. ПЕШКОВА: Вы автор книг об Ахматовой, Вы много её читаете, много исполняете. И Ваша книга «Письма к Тому» открывается 100-летним юбилеем Ахматовой, тем самым вечером, который был в Бостоне и организован Иосифом Бродским. Как это всё было?

А. ДЕМИДОВА: Это тоже было неожиданно, как у меня всегда в жизни бывает. Дело в том, что я в Бостоне до этого выступала, я играла Федру в их театре, в Гарварде. Были поэтические мои вечера. И видимо ему кто-то сказал об этом. Его я не видела в зрительном зале. И уже в Москве раздался неожиданно звонок. «Это Иосиф Бродский. Вы меня не знаете, мы с Вами не знакомы, но не могли бы Вы приехать на 100-летие Ахматовой, который я, к сожалению, делаю только зимой 1990 года, хотя 100-летие было в 1989 году». Я говорю: «Да, конечно, конечно».

И вот я приехала, Анатолий Найман был уже там, он тоже участвовал в этом вечере. А Бродского ещё не было. Мы целую неделю жили с Найманом в этом прелестном доме гостевом, маленьком. Я в комнате жила, где в своё время жил долго Солженицын, когда он был там гостем. И вообще, это была зима, расчищенные дорожки, много снега, много белок. По этим расчищенным дорожкам бегали студенты из одного колледжа в библиотеку, из библиотеки в столовую, на босу ногу в босоножках, что меня поразило, в рубашках. Совершенно не наша жизнь.

И вообще, такая атмосфера, скорее английская, потому что Гарвард, красные камни, очень зелёный летом, я и летом там тоже была, знаю. И вот эта студенческая жизнь, она как-то затягивала меня. Один раз я пошла пообедать и вдруг неожиданно попала на юбилей какого-то колледжа. По незнанию я пришла в другой зал. Но, тем не менее, я побыла с этим колледжем и очень мило там провела время, пока меня не выудил Найман.

Но Бродский не появлялся, как ни странно. И только за полчаса до начала спектакля, когда уже зрители в фойе были и все американцы, которые участвовали в этом вечере, переводчики и актёры, и мы с Найманом. И наконец появляется Бродский. А я ему в подарок привезла две книжки букинистические «Философия стихосложения» и «Теория стихосложения», то, что он преподавал тогда. Его ко мне подводят, знакомят, я ему передаю эти книжки. Он их, как вчерашнюю газету, за плечо, что мне очень не понравилось, не глядя.

Быстро он распределяет, что сначала на английском языке, потом это же стихотворение на русском языке. Кончается первое отделение «Реквием» ахматовским. Я говорю: «Нет, «Реквием» я буду читать сначала на русском, а потом на английском». «Нет, Алла, не будем ломать вечер. Как я сказал». Я говорю: «Я тогда не выйду просто на сцену». Он очень резко посмотрел на меня: «Ну, делайте, что хотите! Хорошо». И мы пошли быстро ,потому что уже третий звонок. И вот на сцене мы сидим все в ряд – Бродский, я, Найман и дальше американцы.

И начинает одна американская актриса читать: «Звенела музыка в саду…» И там в конце: «Благослови же небеса! Ты первый раз одна с любимым». И она это так трагически читает, чуть ли не со слезами, на английском языке. А это раннее стихотворение, тринадцатый год, прелестное время для Ахматовой. И где-то там звучали скрипки. И таким, очень прозрачным, голосом я стала читать, как какой-то напев скрипок это стихотворение. Зрители это очень оценили, зашевелились, хотя там не было практически русских, это были местные.

И следующая актриса стала читать на английском языке «Сжала руки под чёрной вуалью». Поняла, что ранние стихотворения надо читать, как эта русская актриса прочитала, прозрачным голосов, сжала руки… голосом прочитала. А я знала, что Ахматова не любила ранние свои стихи в старости. Вошла в образ старой Ахматовой, когда запись её «В страшные годы ежовчины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях» — начало «Реквиема». И вот войдя в этот образ, скрипучим голосом старой Ахматовой я прочитала это – «Сжала руки под чёрной вуалью».

Сажусь, и мне Бродский, ещё более похожим ахматовским голосом мне: «Потрясающе!» А когда я уже прочитала «Реквием» на русском… на английском практически никто не слушал, хотя я повторяю, что там мало кто знал русский.

М. ПЕШКОВА: «Скобки времени» — рассказ-воспоминание народной артистки России Аллы Демидовой на радио «Эхо Москвы» в программе «Непрошедшее время».

А. ДЕМИДОВА: А Том Батлер сидел, а он занимался Древней Византией и Древней Болгарией, немножко знал кириллицу и от этого немножко знал русский. Во всяком случае он читал по-русски, говорил плохо. Но он после вечера ко мне подошёл и мы подружились после этого вечера. И вот так возникла эта переписка. Тогда же американцы сделали прелестный фильм документальный об Ахматовой. И мои куска «Реквиема» вошли, рассказы Бродского. И уже совершенно в другой стране, в Канаде, я случайно поймала этот фильм по какому-то каналу и думаю, кто это меня так прекрасно цитирует, каким-то хорошим, интеллигентным голосом?

А потом неожиданно, мысль притягивает человека, не знаю, что тут первично. Мне позвонила Клер Блюм, которая меня озвучивала, и сказала: «Давайте работать вместе, Вы мне очень понравились». Я не знала, кто такая Клер Блюм, мне объяснили, что это актриса, которая снималась у Чаплина в своё время, в «Огнях рампы», главная роль. Я думаю – она звезда голливудская, абсолютная, первой величины. Она говорит: «Приезжайте и мы договоримся о чём будем работать». Я говорю: «Вы знаете, у меня нет визы». Это было при советской власти. «Если хотите, приезжайте ко мне в Москву».

Сказала адрес и забыла про это, потмоу что у меня было таких предложений, сказать честно, очень много. И при нашей системе советской было это всё очень громоздко, переговоры через какие-то министерства, комитеты. И всё это втуне куда-то пропадало. Поэтому я об этом совершенно не думала. И вдруг раздался звонок в дверь и вошла Клер Блю, маленькая женщина, невысокая, очень молодо выглядит, моложе, чем я во всяком случае. Тем не менее, она до сих пор читает. Например, недавно она прочитала в зале на Бродвее «Симфони Спейс», мы там с ней тоже вместе выступали, «Анну Каренину».

Потом где-то снялась недавно, я видела в каком-то сериале американском, в другой стране какой-то видела. Ну, неважно! Вошла она, продюсер и огромная её дочь от Рэда Стайгера, Анна Стайгер, сопрано из Ковент-Гардена, которая первый раз в России, поэтому увязалась за  мамой. Посмотреть, что это такое. И вот мы сидим за этим круглым столом, я налила чай и что же делать вместе? Я говорю: «Давайте, если уж мы два женских голоса, возьмём два высоких поэтических женских голоса – Ахматову, Цветаеву. Вы на английском, я на русском, а Анна Стайгер будет петь ахматовский цикл Прокофьева и Шостаковича Цветаевой».

А Анна Стайгер сказала, что никогда не сможет выучить русский. Тем не менее, она пела с очень хорошим акцентом: «Здравствуй, это я пришла!» И мы объездили всю Америку с этими концертами. Она, кстати, недавно, год назад, Клер Блюм позвонила мне, с Новым годом поздравила и сказала: «Давайте ещё что-нибудь придумаем!» Но я человек ленивый и далеко лететь, не люблю. И вот такие маленькие… О Клер Блюм нет в этой ремарке. Но о Бродском маленькие такие ремарочки в эту книгу вошли, но без интонации, естественно, таким маленьким рассказом.

Или об Антуане Витезе, о Стайгере. Я повторяю, что это вроде бы касается меня, но как мячик об стенку. Но всё равно мячик летит в другой образ или я вижу из окна, вот 1991 год, какие лозунги тут были. Это маленькая ремарочка этих лозунгов, даже без комментариев, потому что они не нуждаются в комментариях, эти лозунги. У меня есть портрет Авербаха, это был наш друг, в основном друг Володи, мы дружили семьями. Здесь это рассказ, это Семён Аронович, другой наш друг, это другой режиссёр, «Ленфильма». Он был прекрасным документалистом, хотя в своё время он был во время войны лётчиком-истребителем на Севере, и его прелестные рассказы об этих временах очень мне запомнились.

Если помните, снимал фильмы о Горьком, «Друг Горького» Андреева и т.д. А я у него эти фильмы озвучивала. И поэтому очень хорошо знала его. Например, знала, как он искал эти редкие материалы о Горьком. Он узнал, что в Италии живёт коллекционер, у которого очень много материалов о Горьком итальянского периода, и вообще, не русского периода Горького, все путешествия Горького, и Берлин, и всё остальное. Просто коллекционер старого документального кино, и в том числе Горький у него был.

Семён, я повторяю, он был лётчиком-истребителем, очень смелый человек, это были абсолютно советские времена, он добился каких-то денег, разрешения поехать к этому коллекционеру и купить что-то у него. И ему что-то дали, какие-то деньги, какие-то лиры. Но понимая, что на всякий случай надо что-то взять, он, как аргументалист, нарезал и у себя кое-какие документальные кадры, и попросил у других что-то, касающееся России. И поехал.

И вот он рассказывает, как в тёмном зале он показывает один материал, другой материал, в общем, я могу уже делать фильм просто не сходя с места. Я говорю: «Это, это, это, это». Но когда мы стали говорить о цене, то он говорит, что понял, что может купить только три кадра и не больше. Тогда я стал с ним торговаться, стал предлагать документальные свои… «Парад победы», я уже не помню сейчас что. Он говорит: «Нет, нет, меня это не интересует». Но его заинтересовал Гагарин. И слава богу, у Семёна были какие-то срезки гагаринские.

И вот они стали таким бартером заниматься. Но Семён очень хорошо удлинил эти редкие кадры, он их как бы размножил. И на этом построил фильм о Горьком. Очень хороший фильм, очень хороший! И мне очень жалко, что он перешёл в своё время в художественный кинематограф. Меня тоже звал сниматься у него, но я тогда была слишком разборчивой невестой, поэтому мне это всё не нравилось. Но он рассказал, будучи документалистом, привезли гроб Ахматовой в Ленинград. И они с оператором поехали снимать сначала отпевание в церкви, потом панихиду в Доме Литераторов, потом в Комарово похороны.

И вот этот рассказ я тоже привожу в этой книжке, потому что это я рассказывала всё Тому Батлеру, а в письме, наверное, упоминается только что-то случайное. И такая ремарочка возникла. Иногда возникают дневники.

М. ПЕШКОВА: А ремарка непростая, это ремарка, как мне показалось, очень символична, может быть именно сегодня, поскольку мы встречаемся накануне Дня памяти Анны Ахматовой, что пропала эта плёнка, остались только отрывки.

А. ДЕМИДОВА: Вы знаете, эта плёнка возникла. Кое-какие эти куски я увидела в том фильме об Ахматовой, который делали американцы в 90-ом году. Видимо они как-то прикупили у органов, которые арестовали. Семён сказал, что когда он пришёл на следующий день, проявил эту плёнку и пришёл, чтобы монтировать похороны, он открыл сейф и увидел, что там плёнки нет. Кто её взял, он не знает. Но мы могли очень ясно догадываться, кто мог взять.

И вот кадры возникли в американском фильме. Но сейчас эти кадры какие-то возникают в наших документальных фильмах об Ахматовой. То есть, эти кадры где-то ходят. Целиком или нет, этого я не знаю, потому, что можно было спросить только Семёна, а Семёна уже давно нет в жизни. Катанян отдельно сделал документальный фильм об Ахматовой. И кстати, он успел снять, Катанян, первое исполнение «Реквиема», когда я читала с «Виртуозами Москвы». Такой был знаменитый благотворительный вечер. Я об этом тоже рассказываю, как мы собрались и думали, где найти деньги на реставрацию церкви, где венчался Пушкин.

М. ПЕШКОВА: Это тот самый вечер по инициативе академика Лихачёва?

А. ДЕМИДОВА: Да, да, благотворительный вечер. Вообще, надо Вам сказать, что слово «благотворительность» первый раз возникло после 1917 года. Но мы хотели как-то выделить этот вечер, помимо этого слова, ещё и своим исполнением. Мы назвали это премьера премьер, там Катя Максимова и Володя Васильев сделали новых шесть номеров, я читала «Реквием» с «Виртуозами», т.е. там было только всё новое. Это всё очень хорошо принималось.

И к счастью, Катанян, а он был режиссёром документалистом, Вася Катанян, мой друг, он кусочки снял. И когда он делал фильм об Ахматовой, он это взял из фильма, а потом кое-что мы доснимали уже у него на документальной студии. Какие-то мои рассказы. Все мои книжки, их много, они были на заказ, потому что я человек ленивый. А две книжки по моей инициативе. Вот эта «Письма к Тому» и комментарии к поэме «Без героя», «Ахматовские зеркала», потому что в середине 70-х годов мы должны были с ансамблем Мити Покровского читать поэму «Без героя» в Ленинграде.

Уже купили билеты на поезд, но нам позвонили и сказали, что там кто-то заболел. Потом выяснилось, что никто не заболел, просто было преждевременно это читать. Я заболела поэмой и стала её расшифровывать для себя. Это сейчас на полках очень много Ахматовой и анти-Ахматовой. И очень много гадости, всякая такая пена собирается вокруг большого имени. А я тогда просто искала, например, где-нибудь в Оксфорде какой-нибудь симпозиум по одному стихотворению Ахматовой. Всё это переводила, всё искала. Собирала по крупицам. Это продолжалось лет двадцать, пока у меня получилась книжка маленькая.

Она не литературоведческая, потому что другие термины, другие ссылки, другие комментарии. А я актриса, с меня взятки гладки. Я присваиваю чужое знание, как-то оно у меня перерабатывается и выдаю за своё.

М. ПЕШКОВА: И ещё Алла Демидова рассказала о Василии Катаняне и художнике Борисе Бергере, и сколько героев осталось для последующей передачи, которую хочу сама же услышать, когда станет совсем тепло. Послушать рассказы-воспоминания Аллы Сергеевны, конечно же, из книги «Письма к Тому», пойду 11-го числа, в четверг в мой любимый Центральный Дом Литераторов вместе с близкими. Тороплю дни.

Звукорежиссёр Анастасия Хлопкова. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».

Комментарии

4

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

egor 07 марта 2010 | 13:29

Спасибо!
Супер! Спасибо! Вы гений, Майя Лазаревна! Лучше эфиров, чем Ваши, я не видел. Поклон Вам! С удовольствием прочитал программу, ибо не имею возможности слушать.


efron 07 марта 2010 | 13:29

Большое спасибо и Майе Пешковой, и Алле Демидовой - передача замечательная! Так прияин было ее послушать!
Большое спасибо


mazin68 07 марта 2010 | 17:22

Хамство И.Бродского-"притча во языцах"(А.Рыбаков).
"Нашему рыжему делают биографию"(А.Ахматова).
Сделали.


gad123 07 марта 2010 | 18:37

^super!!

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире