07 февраля 2010
Z Непрошедшее время Все выпуски

К 120-летию со дня рождения Бориса Пастернака. Что общего у Чехова и Пастернака?


Время выхода в эфир: 07 февраля 2010, 08:35


Жаклин де Пруайар



Фото Майи Пешковой

М. ПЕШКОВА: Нынешний год годом Пастернака никто не объявлял. Что 120-летие со дня рождения, что 50-летие смерти, ЮНЕСКО прошло мимо, да и наши литературные власти, похоже, тоже остались в стороне. С известным славистом, в недавнем прошлом профессором Сорбонны, исследователем жизни и творчества Пастернака, его переводчиком, встретилась на днях в гостеприимном доме Евгения Борисовича Пастернака, сына поэта. Первый вопрос был адресован хозяину.

Е. ПАСТЕРНАК: Примерно год назад мы стали разговаривать о том, что надо что-то сделать вроде конференции в Институте мировой литературы о Пастернаке. И никто на это не отозвался, кроме, скажем, нашего семинара в РГГУ, где мы обсуждали этот вопрос. На этой неделе, буквально каждый день, телевидение, радио говорили, что нам нужно в этот день что-нибудь сделать торжественное. Ничего, кроме новостных передач или программ, апокрифов по «Культуре» хорошего не вылезет за такое время. Это будет повторение того, что было много раз, надо было думать немножко раньше.

М. ПЕШКОВА: Много вопросов адресовала разом Жаклин де Пруайар. Мне хотелось узнать о времени знакомства с Пастернаком. Ведь госпожа де Пруайар исполняла по просьбе Бориса Леонидовича и литагентские функции. Как всё начиналось?

Как Вы попали в Москву и встретились с Борисом Леонидовичем? Вы были, наверное, аспиранткой?

ЖАКЛИН де ПРУАЙАР: Это длинная история. Я была аспиранткой, но у меня уже был американский «Пи Эйч Ди», гарвардский, я была ученицей Романа Якобсона. И первый раз, когда я видела слово «Пастернак», это было через большую чёрную доску. Он написал: «Пастернак. Великий русский поэт». Он цитировал. И тоже прозаик, потому что проза Пастернака его очень интересовала. А у меня тогда было только 2,5 года изучения русского языка. Конечно, в прозе Пастернака я ничего не понимала, его поэзия – это было слишком изящно, это не то слово. Не то, что сложная, но прекрасная, для моего языка это было сложно.

Но ничего, это осталось в памяти. Потом я вернулась во Францию, во Франции не имели высокого представления, а для докторской степени в Америке я должна была всё начинать снова, если я хотела преподавать русский язык во Франции. Тогда я готовила очень трудный конкурс, чтобы преподавать во Франции, который называется [по-французски]. Первый раз я совсем провалилась, потому что уровня русского языка было недостаточно. Второй раз я выдержала письменную часть, а не устную, потому что русский язык русский был ещё слабенький. Тогда председатель жюри решил послать меня в Россию. Но это было в 1956 году. Чуть-чуть после ХХ конгресса.

После смерти Сталина начались обмены студентами, но очень медленно. И год до меня были здесь Мишель Кутюрье и Клод Фрею. Они были молодыми людьми и остались на целый год, тогда как я была уже замужем, с маленьким сыном. Отсутствовать дома долго было невозможно, но я здесь провела 80 дней, т.е. 2,5 месяца. И у меня было вроде командировки, связи между толстовским музеем здесь и нашим маленьким фондом, оставленным Татьяной Львовной в Париже, в нашем Славянском институте.

Оказалось, что моя научная жизнь, не только духовная, организована с тех пор, как какой-то треугольник. Толстой, Чехов и Пастернак. Вчера я была на чеховской конференции, сегодня утром я была в музее Льва Толстого, а теперь я сижу с Вами у Пастернаков. Нечего делать. Это уже так больше 50 лет. Тогда я приехала сюда после венгерских событий, после венгерского восстания, как мы можем сказать теперь. Я должна была приехать сюда в сентябре, а визу не получала.

Вдруг виза получалась в середине ноября. И я прилетела сюда 23 ноября, у меня была комната в МГУ, мало обязанностей, посещать семинары, тогда у меня было свободное время, чтобы на мир посмотреть и себя показать. Так мне и сказали тогда. И я искала везде свою Россию, хотя у меня нет ни одной капельки русской крови. Но всё-таки, у меня было какое-то представление о России, которое я унаследовала от своих старших подруг, преподавателей русского языка в школе восточных языков в Париже.

Одну звали Нина Александровна Лазарева, она окончила филфак и тоже пела, её мать была певица. Её подруга, она была скульпторша, у неё было отделение в Париже, которое её отец купил в начале ХХ века, Вера Александровна Попова. Этот попов был именитый купец. Тогда я училась русскому языку в такой среде, старая московская интеллигенция, которая должна была покинуть Россию. Эти женщины потом работали с людьми, с художниками, такими как Экстер, Гончаровы и т.д. Все эти люди работали, рисовали, кроили костюмы для Дягилевских балетов. Тогда это было популярно для интеллигентных семей в России.

Конечно, когда я приехала сюда, я эту Россию не видела, я видела какой-то апельсин с коркой, а где фрукт, не могла найти. Люди говорят, что равенство между мужчинами и женщинами, а вот я вижу, как мужчины толкают женщин очень грубым образом. Женщины лопатами убирали снег. Что это за Россия… Но всё же это были очень милые люди. Всё было сложно. В МГУ были молодые студенты, которые мне говорили не внутри МГУ, на перроне, там чистый воздух: «Вы знаете, если вы познакомитесь с Пастернаком, Вы приехали сюда зря. Нечего делать. Вы должны сказать обязательно, что у нас есть Пастернак». Это была странная формула, но так мне сказали.

Я знала, что Пастернак – это великий поэт, я видела, как Якобсон написал его фамилию на доске. Но я была ошеломлена, что молодёжь считает, что Борис Пастернак – это не только поэт, а человек, которого я обязательно, как француженка, должна видеть, с кем я должна познакомиться. Мне было очень страшно, я никогда не знакомилась ни с какими поэтами. Почему вдруг с русским поэтом? Гуляя по Москве, я слышала от людей в посольстве, что есть какой-то Пастернак, который написал какой-то роман «Доктор Живаго».

Потом в МГУ, в столовой аспирантов, спросили, знаю ли я Мишеля Кутюрье? Я сказала, что да. Но если я знала Мишеля Кутюрье, я могла быть более-менее своим человеком. И тогда моя соседка толкнула меня под столом и сказала: «Получайте». И оказалось, что это были стихи Пастернака. Стихи тогдашнего готовящегося цикла «Когда разгуляется» «Во всём мне хочется дойти» и т.д. Удивительное стихотворение! Тогда очень дискретно говорили с этими людьми, чуть-чуть. Гуляю по улице, где найду свою Россию.

Мой путеводитель открылся на странице «Музей Скрябина», а я очень любила музыку и знала Скрябина, у меня была дома его поэма «Экстаз». Это тоже такие события… Я знала эту поэму. Тогда, когда я поднималась в этом старом доме на второй этаж, мне открыл дверь молодой человек Николай Шатров. Он был удивлён, потому что я в курсе всех этих лампочек на потолке, корреспонденцией между светом и звуком. Тогда он задал вопрос: «Откуда Вы?» Невозможно, чтобы я была советской женщиной в его представлении.

Я сказала, что я из Парижа. Тогда он был совсем поражён. Сказал: «Послезавтра Софроницкий будет играть, пожалуйста, приходите». Тогда я пришла и познакомилась со всем этим кругом. Один раз, два раза. И потом, как Вы знаете, я раз пришла, второй раз, пожалуйста – в кухню, пить чай. И в этой кухне я видела первый раз огромную толстую книжку в переплёте. Открыла её и вижу «Доктор Живаго». Шок конечно. Фамилия не была написана. Только «Доктор Живаго». Тогда я начала читать первую страницу. Поэзия чувствовалась и что-то другое, иной мир.

М. ПЕШКОВА: Известный французский славист Жаклин де Пруайар, не только воспоминания о Борисе Пастернаке на «Прошедшем времени» на «Эхо Москвы».

Жаклин де Пруайар посетила Москву как гость Международной чеховской конференции в МГУ, где выступила с пленарным докладом, название которого «Чехов и Библия». Не могла не расспросить по теме «Пастернак и Чехов».

ЖАКЛИН де ПРУАЙАР: Мало было времени, я должна была вернуться в МГУ. Я пришла назад, как только я смогла в музее Скрябина, познакомилась там с Дмитрием Толстым, сыном великого писателя. Он мне задал вопрос: «Извините, но это очень важно, верующая Вы или нет?» Я сказала, что верующая. «Ну ладно, тогда мы можем говорить». И тогда Россия открылась мне. И тогда с этими молодыми людьми… я не буду рассказывать. Что я видела. Много я видела на чердаках домов в Москве. Много горя видела и много понимала тогда.

И тогда эти люди сказали, что я должна познакомиться с Пастернаком. Хорошо, но как я дойду до Переделкино? Я же иностранка, не могу я так гулять одной. Тогда через несколько недель я сказала, что скоро уеду, если вы меня не ведёте, я не могу. И тогда 1 января они решили звонить Борису Леонидовичу и сказали ему, что с ними француженка, которая хочет с ним увидеться. И тогда вечером 1 января 1957 года, много лет назад, мы поехали, пошли. Точно как в этом году была холодная зима, с такой же температурой, минус десять.

Мы сели на электричку до Переделкино, потом через лес, по мостику до дома Бориса Леонидовича. Открыл мне дверь Лёня Пастернак.

М. ПЕШКОВА: Младший сын поэта.

ЖАКЛИН де ПРУАЙАР: Ввёл в дом через кухню. Мы разделись. Он сказал: «Я сейчас предупрежу отца». Несколько минут спустя дверь на заднем плане открылась и в приоткрытую дверь я увидела Бориса Леонидовича. Я, конечно, никогда этого не забуду.

М. ПЕШКОВА: Каким Вы его увидели?

ЖАКЛИН де ПРУАЙАР: В сером пиджаке, волосы в гармонии с этим пиджаком. Очень блестящие глаза и очень ласковые в то же время. В то же время очень решительные, всё вместе. И очаровательный голос. Потом завязался разговор, он пригласил нас ужинать с ним, остаться. И тогда это был совсем литературный вечер, между ним и молодыми людьми, которые знали всю русскую поэзию наизусть. Это был не мой случай, но ничего. Что очень меня поразило, он не знал, кто мы. Он знал, кто Николай Шатров, молодого поэта.

Но был студент по географии и какой-то третий человек. И он задал вопрос: «Коммунисты ли вы? Я не хочу обидеть вас в ваших чувствах». И они все ответили, что нет. Он хотел быть уверен, что он никого не обидит. И тогда пришло время, как мы говорили о романе. Он задал вопрос: «Скажите, по-вашему, кто влиял на меня, когда я писал этот роман?» Один сказал: «Блок», другой: «Белый», третий не помню кто, один сказал, что Толстой. «А ещё?» Он обратился ко мне, я была в ужасе. «Я вижу по Вашему выражению, что Вам не задавали такого вопроса». Не так легко отвечать. И я сказала: «Чехов». Он сказал: «Вы правильно догадались».

И конечно, я боялась того, что если я ошибусь, потому что я чувствовала, что кое-что будет зависеть от моего ответа. Конечно, я не могла даже думать о всех этой истории, благодаря которой Вы здесь мне задаёте вопросы сегодня, столько лет спустя. И тогда, когда он сказал, что я правильно догадалась, я была сама в удивлении, потому что я не очень понимала, почему я так сказала. Была какая-то причина. Когда я должна повторить этот конкурс, третий год, оказалось, что Чехов был на программе. И казалось. Что в Москве я нашла комплект издания в старом грубом переплёте. Но я могла читать его. Читала повести, «Степь», великие повести, самые значительные.

Весь Чехов не обязательно во всех этих великих повестях. Нужно всё читать в Чехове, это очень трудно. Но у меня было какое-то чувство, если не рационалистические представления о поэте, Чехов, его учёные изложения, кто он. Тогда мне задают вопрос очень часто, почему я так ответила. Это интуиция какая-то. Что общего между Чеховым и Пастернаком? Надо много лет, чтобы чуть-чуть начать понимать, может быть я не поняла до конца, что сближает Чехова и Пастернака. Это верность кресту. Это может быть кажется очень удивительным теперешним людям.

Но верующий Чехов или нет, это не имеет значения. Н о когда читаешь Чехова, с начала до конца Христос присутствует в его произведениях с начала до конца. Очень и очень долго это было незаметно для русского читателя из-за цензуры, царской, государственной и церковной, которая вычеркнула некоторые пассажи из его творчества и тогда фигура Христа осталась сзади.

Если хотите, для Чехова вера – это одно, а любовь – это самое главное. И когда он пишет брату, чтобы наставить его на правильный путь, он цитирует, он предлагает апостола Якова и удивительным образом он говорит: «Вера без дела мертва, а любовь без добрых дел мертва есть». И это весь Чехов. Это вера действующая, действие – самое главное. И в этом он мог сказать, что самая близкая к нему вера – это вера Льва Николаевича Толстого.

Я читала сегодня много Чертковские [?] открытки, открыли в Париже целый ряд Чертковских открыток для большой публики, для народа. И там есть какая-то легенда, взятая или из круга чтения или из мыслей великих мудрецов. И там эти маленькие тексты рассказывают, как ты должен быть добр к людям, их уважать, их любить, идти по правильному пути и т.д. Всё это сказать очень сложно. Потом, благодаря Евгению Борисовичу, по письмам, которые написал мне Пастернак, он сам и в «Докторе Живаго» пишет о Чехове, высказывает, что в новой прозе Пастернака выходит то новое, что сам искал Чехов, и которым восхищался Лев Толстой, когда он сказал, что Чехов пишет лучше него.

И вот в этом новость, это, как говорил Пастернак, в том, что он хочет сломать, что жизнь у нас такая сложная, что всегда что-то остаётся неопределённое. Тогда проза должна передать это чувство неопределённости, в котором мы всё живём, потому что никто не знает, что будет в следующую минуту. Тогда есть стирание границ неожиданно, как например, сегодня, когда мы все вместе в этой комнате. Это было неожиданно для меня уже сегодня утром. И расширение, ротация, как говорят о глобализации сегодня, но это давным-давно прошло, мы не заметили. Тогда это всё было в этом вечере.

И в конце вечера Николай Шатров сказал Борису Леонидовичу, что ему хочется читать роман. И тогда Пастернак сказал Николаю Шатрову: «Пожалуйста, пойдите и попросите назад экземпляр, который в руках Константина Симонова, потому что ему уже не нужно». А я не понимала тогда, что это значило для него, «ему это больше не нужно». Я ничего не знала о письмах из редколлегии из «Нового мира» Пастернаку. И он не говорил об этом.

И тогда Коля принёс эту книжку и через несколько дней я снова приехала в Переделкино и Пастернак дал мне этот первый том. В один из этих вечеров Дина Николаевна присутствовала. Я хочу обязательно сказать сегодня, что это она задала вопрос: «Берите и унесите эту книгу с Вами». Это она, Зинаида Николаевна, не совсем интересовалась, что случилось с моим мужем, с его писанием и т.д. Это не совсем то. И тогда, конечно, я отвечала: «Да». Не был возможен другой ответ и я не знаю, почему я так отвечаю.

Я довольно много читала из романа в музее. Не всё, но много, перечитала быстро, чтобы выяснить, что это крестьянский роман. Этот роман совсем не похож на остальную советскую литературу. Я должна была читать «Молодую гвардию» Фадеева, «Барсуки» Леонова, другие.

М. ПЕШКОВА: «Цемент», наши производственные романы.

ЖАКЛИН де ПРУАЙАР: Нет, «Цемент» читала попозже, и «Броненосец». Этого было достаточно, чтобы увидеть, что это роман русский. Там ничего нет общего с советской партийной линией. Сам по себе роман великого писателя. Проза была замечательная, образного богатого языка. Но что в этом были очень важные изречения о достоинствах человека, который родился в природе или в истории, не только в природе, что есть понятия о жизни, как о жертве.

И потом есть целый цикл поэзии.

М. ПЕШКОВА: Двадцать пять стихотворений.

ЖАКЛИН де ПРУАЙАР: Целый цикл стихотворений Живаго. И тогда я ездила в Новгород.

Жаклин де Пруайар будет говорить о Пастернаке ещё раз в этом году. По традиции в Переделкинском музее поэта в этот день соберутся поэты и писатели, в том числе живущие в Переделкино. В 15 часов начнётся концерт учащихся музыкальной школы, которой год назад присвоили имя поэта. Это 10-го числа, а 11-го по традиции вечер в музее Цветаевой, научная конференция запланирована на март, 5-6 число. Соответственно в библиотеке иностранной литературы и в РГГУ. Раскроем тексты Пастернака.

Звукорежиссёр Ольга Рябочкина. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире