20 декабря 2009
Z Непрошедшее время Все выпуски

Иная ипостась: писатели-дипломаты


Время выхода в эфир: 20 декабря 2009, 08:35





М. ПЕШКОВА: «Иная ипостась» — так назвала программу с послом России в Израиле Петром Владимировичем Стегнием. Российский МИД славился тем, что в нём служили господа, имеющие прямое отношение к словесности. Пётр Владимирович тоже пишет о том, что не только служебные документы, свыше десятка книг вышло из-под его пера. Премии «Александр Невский» он удостоен за книгу о Екатерине. И начали неспешный разговор с Петром Владимировичем о его первой книге.

П. СТЕГНИЙ: Вы знаете, так сразу и не скажу… По-моему, в году 1982 вышла, называлась она «Улыбка сфинкса». Писал я тогда под псевдонимом Пётр Перминов. Никогда не писал про политику, поэтому здесь никаких особых таких бюрократических заковык не было, просто происходит некое раздвоение личности. В те времена было достаточно модно обогащать суховатый образ бюрократа, расцвечивать мышиный костюмчик какими-то более яркими павлиньими перьями. Поэтому у нас появлялись в Союзе писателей…

Поэтому я отделил то, что делал для себя, не знаю почему, делаю до сих пор, потому что творчество – это род такой чесотки, это болезненный процесс, который приносит миллион всяких терзаний и достаточно интимная тема. Это раздвоение личности, оно присутствует изначально в дипломатической профессии, потому что в основе дипломатия – профессия очень творческая. Может быть поэтому в МИДе российском работало огромное количество писателей, поэтов – Антиох Кантемир.

М. ПЕШКОВА: Александр Сергеевич тоже был приписан к МИДу.

П. СТЕГНИЙ: До Александра Сергеевича дойдём. Антиох Кантемир в Хемнице генеральным консулом был, Козьма Прутков написан в стенах московского главного архива МИД, братья Жемчужниковы и Алексей Константинович Толстой были архивными юношами – выражение, кстати, Соболевского, друга Александра Сергеевича. Александр Сергеевич тринадцать лет числился по МИДу, два приёма сразу после окончания лицея и потом после ссылки.

Кстати, к юбилею девяносто девятого года мы покопались по 



у того же Соболевского в архивах МИДовских и попытались понять, где он работал сразу же после окончания лицея. И пришли к мнению. Раньше пушкинистам было хорошо понять, что они в Кюхле работали в официозе МИДовском, была газета такая «Беспристрастный консерватор», которая потом стала санкт-петербургским журналом, нашей внешнеполитической газетой.

Судя по всему, это мнение пушкинистов, и Кюхле и Пушкин работали в отделе иностранной литературы, писали рецензии на выходившие книги, поскольку французский был родной, это было всё легко. Насколько я знаю, не удалось авторизовать пушкинских статей, первой подработки журналистской, литературоведческой, если так, с некоторой натяжкой можно сказать. Но где-то около 30 автографов мы нашли. В 1937 году во время того юбилея вышло указание все автографы, которые хранились в МИДе, отправить в Пушкинский дом в Ленинград. Что и было сделано.

Но помимо этого продолжалась исследовательская работа и у нас ряд очень интересных архивистов, занимавшихся дипломатией XIX века, XVIII века, Светлана Турилова, у неё очень интересная работа по Пушкину. Через МИДовские архивы нашла ещё несколько автографов. Это расписки Пушкина в «Зелёной книге», все поступавшие дипломаты с петровских времён давали обязательства не встречаться с чужестранными министрами.

Иногда у нас бытует мнение, что это отрыжка тоталитарных времён. На самом деле ещё Пётр ввёл такое правило для дипломатов. Екатерина дважды его подтверждала. Расписки пушкинские, как и других выпускников лицея, Горчакова, Кюхельбекера, сохранились. Очень много расписок в получении зарплаты. Ценные автографы гения, 300 рублей по тем временам, по его классу. Помимо Пушкина в Екатерининскую эпоху Денис Фонвизин был секретарём Никиты Ивановича Панина.

Грибоедов очень хорошо и профессионально подготовленный дипломат. Установлено в последнее время, что помимо персидского языка, он знал арабский язык. Сохранились его автографы. Кстати, установили, что Грибоедов знал арабский язык по арабской пословице, написанной его рукой. Она звучит так: «Худшая страна – та страна, в которой у тебя нет друга» — написано его рукой, он заканчивал Лазаревское училище. Там обязательно были три восточных языка.

Но способность сформулировать такие сентенции показывает, что какой-то продвинутый уровень знакомства с арабским языком у Грибоедова был. Профессионально он очень состоятельным был дипломатом. Вышли в последнее время очень интересные исследования, в частности в Англии по обстоятельствам убийства. То есть, эти все темы улучшают развитие. И во время пушкинского юбилея и так, когда совпадали какие-то события в последние годы в то время, как я работал директором историко-документального департамента, это 1998-2003 гг. Мы как-то поглядывали через плечо, пытались определиться на оси времени, где мы находимся, как нам соотнестись с той системой координат, которые выстраивались в дипломатии российской, какие ценности мы берём с собой, вернее, как мы их понимаем на этом этапе развития страны и нашего общества.

И поэтому исторические сюжеты у меня оказывались очень востребованными в контексте становления демократической государственности. В 2002 году 200-летие министерства, с подачи МИДа мы его отметили и попытались придать некий субстантивный смысл, поставить не просто галочку, а всех министерств, которые созданы были Александром I, написали в «Двухсотлетнике», продолжая традицию очерков истории Министерств по случаю первых ста лет их существования.

И в это время возникал вопрос, а что ж так урожаен был МИД на творческих людей. Не только российский МИД, если бегло оглянуться на Европу, то Вольтер дипломатические поручения выполнял при дворе Фридриха, Бомарше, всё это американская эпопея. Таких имён можно назвать достаточно много. Я думаю, что происходило и происходит это потому, что творческий потенциал профессии большой. И дипломатия, наверное, синтез трёх вещей – науки, искусства и ремесла.

Наука – надо знать историю международных отношений достаточно хорошо. Это требовалось уже, кстати, в пушкинские времена при поступлении в МИД сдавался экзамен на знание международных трактатов. Искусство, общие правила, общие концепции, понятие, понимание логики развития системы международных отношений, каждый раз надо прилагать к конкретным обстоятельствам, которые порой складывались достаточно причудливо. И здесь требуется способность творчески переосмыслить и применить и к обстоятельствам, и к личностям.

Потом дипломатия – это искусство и человеческого общения в очень значительной мере. Наверное, это тоже подпитывает воображение, заставляет накапливать некий интеллектуальный багаж, потому что без него общение даже по серьёзным политическим сюжетам становится немного кособоким, знаю это не понаслышке. И ремесло – как набор навыков, каким образом писать бумаги, куда их адресовать. Особо протокольных навыков, условностей, которых очень много. Какие-то сущностные характеристики профессии очень близки чистому творчеству писателей, поэтов.

Потому что при написании серьёзных бумаг иногда приходится мыслить очень отвлечёнными категориями. Не образами, а категориями, которые очень близко приближаются к абстрактному мышлению и в то же время важна и форма, в которой дипломат XVII, XIX и даже ХХ века доводил свои оценки, свои наблюдения до сведения вышестоящего начальства. Вот на память приходит блестящий дипломат, посол советских времён в Англии Иван Михайлович Майский.

М. ПЕШКОВА: Вы работали с его дневниками?

П. СТЕГНИЙ: да. Совершенно точно. Три года назад изданы дневники академиком Чубарьяном в «Научном наследии», и сейчас в Оксфорде израильский учёный Габриэль Городецкий, очень, кстати, хороший историк, занимающийся предысторией Второй Мировой войны, издают дневники Майского на английском языке. Я думаю, что после того, как эта работа появится, будет введена в научный оборот, это произведёт серьёзную научную сенсацию, потому что уникальнейший источник по дипломатической борьбе предвоенного периода и начального периода.

М. ПЕШКОВА: Простите, я перебью Вас. Там, наверное, очень много страниц уделено моменту, который мы сейчас вспоминаем, я имею в виду пакт Молотова и Риббентропа.

П. СТЕГНИЙ: Конечно. Он работал в те же годы, 1938, Мюнхен 1939 г. пакт Молотова и Риббентропа, и до 1943 года он был послом в Англии. Он пытался реализовать альтернативную идею, альтернативную пакту идею коллективной безопасности. Это линия Литвинова, кстати, близкого друга его, наркома иностранных дел. Майский сам был очень хорошо образованным человеком, скорее меньшевик, чем большевик. Его дневник уникален тем, что он каждый день заносил впечатления от контактов с первыми лицами английской и европейской политики.

Майский реализовывал альтернативную пакту 23 августа линию и подписание пакта явилось для него определённой неожиданностью. Определённой потому, что с июля он начал подозревать о том, что некий поворот в нашей политике происходит. И он присутствовал на знаменитом совещании 21 апреля Сталина, где серьёзно поссорились Литвинов и Молотов, и 3 мая Молотов был назначен по совместительству, он оставался председателем Совнаркома, был назначен Министром иностранных дел, народным комиссаром иностранных дел.

М. ПЕШКОВА: Посол Российской Федерации в Израиле Пётр Стегний в передаче «Иная ипостась» о писателях-дипломатах. Программа Пешковой «Непрошедшее время».

П. СТЕГНИЙ: На этом совещании он был, он очень лаконично о нём пишет. Почему я вспомнил о Майском. Воображение, умение изложить свои впечатление на бумаге. Что это даёт? Что это добавляет? Может быть это где-то и снижает ценность неких решений, которые требуют точных оценок, но Майский как-то умел это дело сочетать. Поэтому, очевидно, в последствие он стал крупным историком, членом Академии. Писатель он очень хороший, слух у него великолепный.

Помню, он встречается где-то в 1940 году, или в начале 1941 года с Вейцманом, руководителем еврейского агентства, который посещает его в Лондоне и начинает, я цитирую по памяти: Сегодня около часа дня, — пишет Майский в телеграмме на имя Сталина, — в мою дверь постучали. Войдите, — сказал я. На пороге появился человек с лицом цвета печёного яблока, лысый, одетый в строгую визитку. И дальше идёт описание деталей внешности Вейцмана. Дальше существо разговора, который касался установления связи между сионистским движением и Советском Союзом, подготовка к созданию государства Израиль в 1948 году. Эти контакты впоследствии активизировались. Но вот эта яркая форма, в которой излагались достаточно неординарные вещи.

Неординарные потому, что это были первые контакты. И я помню, что наш посол Малик с тем же Вейцманом чуть позже начинали с того, что искали его на карте мира, а потом получали самые первые сведения о том, сколько апельсинов производится, какие возможности в промышленной Палестине и так далее. Вот как-то коротко и ясно, чтобы заострить внимание на каких-то существенных моментах – это способность тоже перманентная часть профессии.

Поэтому может быть много писателей среди дипломатов, много историков, хороших историков. В последние годы, в 90-е годы, в 2000-ые, вышли несколько десятков блестящих воспоминаний дипломатов советского времени, Анатолия Фёдоровича Добрынина «Строго конфиденциально» и я счастлив, что на заключительном этапе помогал ему готовить эту книгу, работал по нашим архивным материалам, дополнял какие-то материалы своего личного архива. Так что здесь некий дуализм. Это, наверное, и причина того, что в дипломатии так много людей творческих.

Дополнительный мотив, наверное, в стремление к более полной реализации личной, потому что строгие рамки служебных документов, служебных отношений и тех задач, которые стоят профессионально перед дипломатом, не предполагают раскрытия системы его представлений, которая выстраивается. Об истории своей страны, о проблемах, которыми живёт общество. Это достаточно сложно сделать, потому что в силу традиций дипломатии, и у нас, и на Западе, на Западе более строго, чем у нас, не рекомендуется действующим дипломатам писать на политические сюжеты.

В этом есть определённая мудрость, хотя есть много осторожности. В Америке послы пишут воспоминания. Много можно перечислять имён послов в Советском Союзе после того, как они уходили в отставку. Это, наверное, правильно.

М. ПЕШКОВА: Мне хотелось узнать побольше о Горчакове, как о дипломате. Первый выпуск лицея, друг Пушкина. Он тоже имел отношение к творчеству?

П. СТЕГНИЙ: Несомненно. Вся эта плеяда пушкинская – это яркие люди, у него французский был, он дышал французским языком. Стиль его рескриптов Горчакова до сих пор считается эталоном, хотя недоброжелатели, я имею в виду учёных, которые копают, на мой взгляд, не совсем в том месте, где следовало копать, сохраняя уважение к великим нашим предшественникам, много разговоров, что эти рескрипты, тексты, их писал Жемени, сын того Жемени, о котором писал Пушкин: «Жемени, Жемени, а о водке ни полслова».

Начальник Генштаба, автор гениальных учебников по тактике, по стратегии в николаевские времена, обучавший русский генералитет. А сын его работал в МИДе и был альтер эго Горчакова, он был в Европе, был его помощником, министром. А в те периоды, когда Горчаков отсутствовал в России, он выполнял обязанности Министра иностранных дел. Горчаков – личность очень сложная. Во время юбилея, который мы отмечали в 1998 году, очень много было сказано учёными историками в Московском Университете, Инной Степановной Киняпиной, которая всю жизнь занимается Горчаковым, целым рядом других исследований.

Очень много опубликовано интересных вещей, потому что пореформенная эпоха, 60-70-е годы, когда МИДу впервые приходилось адаптироваться к реалиям элементов демократического устройства общества, к реформам Александра II. Они всегда актуальны. Горчаковский опыт стал для нас очень актуален после первой революции 1905 года. Когда в МИДе была знаменитая реформа Извольского, Сазонова. Она проходила около семи лет и закончилась только перед Первой Мировой войной.

Когда впервые был создал отдел печати, юридический отдел, когда учился МИД разговаривать с обществом, работать немножко по-другому с печатью, горчаковские идеи становились востребованными, они стали востребованными в конце 90-х годов ХХ века, когда в очередной раз пришлось адаптировать МИД к демократии. Это гораздо более практический смысл эта работа имела. Я об этом могу сказать, потому что сам был причастен к попытке понять идею Горчакова.

В кадровой политике он делал какие-то чудеса: увеличивал зарплату в МИДе в десять раз.

М. ПЕШКОВА: Очень смело.

П. СТЕГНИЙ: Но он сделал без увеличения бюджетных ассигнований, существенного увеличения. Какое-то увеличение было, посильное тогдашнему бюджету, штатному расписанию, что и дало возможность выделить активных дипломатов, которые проходили очень строгих профессиональный отбор, создать ту зарплату, которая держалась до 1017 года, до революции. Горчаков – тоже очень актуальная для 90-х годов идея. Он открыл архивы для учёных. Если в николаевские времена это было очень сложно, нужны были личные разрешения императора, то при Горчакове кого там только не было!

Соловьёвской историей мы в определённой мере обязаны и Горчакову, который запустил Сергея Михайловича в архивы МИДа на основании МИДовских материалов. И в связи со вторым польским восстанием XIX века 1863 года. Это совпадение, на него не всегда обращают внимание. Тут горчаковские идеи активизировать архивные материалы и попытаться понять логику разделов. Которые становились вопросом острых общественных дискуссий. Она уже имела место во второй половине XIX века, в связи с Катынью, в связи с нашими спорами с поляками, это было интересно и поучительно.

Как-то очень честно он этим занимался, материалы отбирались, потому что архивы МИДа были тесно связаны с историей императорской семьи. Поэтому выдача учёного не только в Москве, но и в Европе тоже самое, я в Венских архивах работал, в Лондоне, в Париже в архивах дипломатических. И отбор производился всегда. Во Франции, ещё со времён Кольбера, в Англии производился. И наверное это имело свой смысл и горчаковские портфели, которые, кстати, составлялись чуть раньше Малиновским, директором Московского главного архива, построившего нам, кстати, Институт Склифосовского странноприимный дом графа Николая Петровича Шереметьева.

Его родственник по линии жены, портфели, документы для написания истории Пугачёва, других исторических изысканий пушкинских, тоже отбирались в такие портфели, часть из которых сохранилась до сих пор. Поэтому когда я занимался разделами Польши, у меня докторская диссертация по разделам Польши, то я шёл по портфелям Соловьёва, по подборкам, которые делались для Соловьёва времён написания истории падения Польши. Видно было, что цензор внутренний у Сергея Михайловича, нашего великого история, без всяких натяжек, он присутствовал.

Он был вызван тем, что очень много сюжетов касалось интересов Императорского дома. Целый ряд материалов, связанных с Екатериной, публиковать было достаточно сложно, потому целый ряд историков на себе это испытало в более поздние времена. Но я почему об этом говорю… Потому что, по моему глубокому убеждению история оказалась востребованной в последние времена, и востребованной не только в плане каких-то теоретических настроений, параллелей, удачных или неудачных, а в чисто практическом смысле.

Потому что меры по организации юридического отдела, или кадровой службы МИДа были востребованы в практическом плане, когда мы занимались двухсотлетием МИДа и занимались нашими внутренними проблемами, смотрели, как лучше, разумней наладить работу в рамках тех традиций, которые заложены были Горчаковым.

М. ПЕШКОВА: Конечно, сразу у меня возникает вопрос по поводу Тютчева-дипломата.

П. СТЕГНИЙ: Тютчев был прекрасный публицист политический. К сожалению, не всё из того, что он написал, он много писал на немецком языке, переведено и издано. Но он работал в консульствах, был у него инцидент, когда он приехал на свадьбу в Швейцарию, что-то у нег ос секретными шифрами произошло, он был понижен, т.е. Николай I разжаловал его, убрал из МИДа. Он появился в МИДе только при Горчакове, только при Александре II. Как руководитель цензурного комитета, как человек широких европейских взглядов, не буду говорить либеральных, но широких европейских взглядов, и человек, который хорошо знал европейские порядки и пытался подстроить под них практику цензуры, иностранных изданий, которые в то время были частью ответственности МИДа.

М. ПЕШКОВА: Продолжение программы о писателях-дипломатах с послом России в Израиле Петром Стегнием в следующее воскресное утро. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».



Комментарии

0

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире