05 июля 2009
Z Непрошедшее время Все выпуски

«До свидания, мальчики». К 90-летию со дня рождения Бориса Балтера


Время выхода в эфир: 05 июля 2009, 08:35



Б. Биргер «Портрет Бори Балтера».


Б. Биргер «Красные кубки» (на поминках Б.Балтера)

«До свидания, мальчики». К 90-летию со дня рождения Бориса Балтера. М. ПЕШКОВА: Повесть «До свидания, мальчики» сразу по выходу стала культовой, её передавали друг другу, ею зачитывались. В канун 90-летия Бориса Балтера увидело свет подарочное издание «Мальчиков». Тут обомлела! С какой любовью исполнено издание, подготовленное и увидевшее свет, благодаря многолетним усилиям в недавнем прошлом жителя Евпатории, военного переводчика, наблюдателя ООН Якова Фоменко, собравшего воспоминания о писателе, фотографии, опросившего почти всех, кто мог помнить Балтера.

Тогда-то и отправилась в гости к литературоведу и критику Бенедикту Сарнову, где увидела репродукции группового портрета с красными бокалами, работы друга Балтера, да и многих писателей, художника Бориса Бергера. Мы воспроизводим его на нашем сайте. Именно с этой работы Бергера начался разговор с Бенедиктом Сарновым об авторе повести «До свидания, мальчики».

Б. САРНОВ: Передо мной только что вышедший альбом художника, нашего друга, близкого друга Бориса Балтера, о котором мы с вами будем сегодня говорить, Бориса Бергера. Вот я раскрыл его на большой картине, это групповой портрет, сейчас я расскажу, кто тут изображён. Это Олег Чухонцев, это Фазиль Искандер, Валентин Непомнящий, Булат Окуджава, которого Вы узнали, это Войнович, вот сам художник, Борис Бергер.

М. ПЕШКОВА: Я только не узнала, кто это у занавески?

Б. САРНОВ: Это сын Бергера Алёша, которому было тогда 15 или 16 лет, это светлое такое пятно, юное лицо на фоне этих мрачных и печальных лиц, видимо, для чего-то ему было нужно. Он открывает занавес, и мы видим то, что за этим занавесом. Картина называется «Красные бокалы», но есть другой название. Вы видите, как все подняли бокалы, все за что-то собираются выпить, лица печальные, это поминки. Это поминки по Борису Балтеру, который умер в 1973 году в возрасте 54 лет. Это было в этой нашей компании, в этом нашем дружеском кругу. Это была первая наша потеря.

М. ПЕШКОВА: Дата, которая указана в энциклопедиях, говорит о том, что он умер, спустя два дня после своего дня рождения. Так ли это?

Б. САРНОВ: Да, да… Галя, покойная его жена, вдова его покойная, она тоже, к сожалению, рано умерла, она устраивала регулярно в этом доме загородном, в котором он жил, в деревне Вертошино под Малеевкой, там всегда был кто-то из друзей в это время, кто-то приезжал специально. Это было в эти дни. Иногда в день рождения, иногда в день смерти, иногда и то, и другое. Сейчас ему стукнуло бы 90 лет, он 1919 года. Как написал о себе Борис Слуцкий, которого тоже недавно исполнилось 90 лет, в мае –

Девятнадцатый год рождения,

Двадцать два в сорок первом году

Принимаю без возраженья,

Как планиду, и как звезду.



Выхожу двадцатидвухлетний,

И совсем некрасивый собой

В свой решительный, и последний,

И предсказанный песней бой.



Потому что так пелось с детства,

Потому что некуда деться.

И по многим другим «потому».

Я когда-нибудь их пойму.

Всё это в полной мере относится и к Балтеру. С той только разницей, что для него военная жизнь началась ещё в Финскую войну, в отличие от Бориса Слуцкого. Кстати, они оба войну закончили майорами. Он закончил перед войной военное училище, это всё описано в его повести о том, как он попал в училище, почему там оказался, добровольцем, по комсомольскому набору. Он закончил в 1936 году Ленинградское, в 1938 году – Киевское военное училище, и был выпущен лейтенантом, к Финской войне он был уже офицером.

А большую нашу войну в 1941 году под Новоржевом он сперва был начальником дивизионной разведки, а потом полк попал в окружение, и он вывел этот полк из окружения, был командиром полка, закончил войну майором. И не представлял себе свою жизнь вне армии. Это военная косточка, это было ему свойственно. У него отец был героем Японской войны, Георгиевским кавалером. Он рассказывал, что во время еврейского погрома в Киеве, он взгромоздился на водовозную клячу, в мундире, со всеми своими Георгиевскими крестами, он описывает – гигант с длинными пшеничными усами, с Георгиевскими крестами выехал навстречу погромщикам, и те отступили. А казачьи офицеры вынуждены были, нравилось им это или не нравилось, но они отдавали ему честь.

М. ПЕШКОВА: Именно тогда случилось так, что он спас семью будущей своей жены и женился на ней, совсем юной, был старше её на 30 лет.

Б. САРНОВ: Борис стал военным не потому что гены тут его сработали отцовские, и не наследственность, а именно этот революционный, комсомольский, советский энтузиазм. Он не мыслил себя вне армии, он не представлял себе, кем он ещё может быть. Хотел поступить в Академию Генерального штаба, для этого у него были все основания. И кадровые военные, блистательно завершившие войну. Но тут вступил в силу уже наш советских государственный антисемитизм, пятый пункт, и эта карьера была для него закрыта.

Это был первый щелчок, первая пощёчина, которую он получил от своей родной, любимой советской власти. Но его, как человека, достойно и героически завершившего войну, его трудоустроили. Но трудоустроили таким образом, его сделали коммерческим директором какого-то мелкого производственного предприятия. Я даже не знаю, какого именно. Он был совсем неприспособлен для такого рода деятельности, как Вы понимаете.

Тут он столкнулся с нашей теневой экономикой, т.е. с тотальным воровством, стал в этом разбираться, и конечно, угодил в тюрьму, на него навесили все свои дела, делишки вся эта контора, в которой он служил, работал. И он оказался в тюряге, ему пришили коммерческие преступления. И тут сыграло роль его твёрдый, боевой военный характер, с другой стороны некоторая его наивность, он был верующим коммунистом, он верил, что при нашей родной советской власти таких безобразий быть не может.

Он объявил голодовку, в результате добился того, что его оправдали, он вышел на свободу, распростившись с этой своей должностью коммерческого директора и со своей мирной, невоенной карьерой. Но, сидя в тюрьме, столкнувшись с двумя психологическими шоками, первый – что его не приняли в Академию и он не мог стать тем, кем он хотел, потому что ему представлялось, что все дороги для него при родной советской власти должны быть открыты. Это первый шок.

Второй шок – столкновение с теневой советской экономикой, со всеми этими тёмными делишками. Это подтолкнуло его, он стал в тюрьме писать. Это толкнуло его на этот путь. С этими своими писаниями он подал заявление в Литературный институт. Первые были рассказы или какие-то автобиографические заметки, может быть, военные, фронтовые. Это понравилось Паустовскому и в Литературный институт его приняли. И он в семинаре Паустовского занял уже место, я бы не сказал, что любимчика, но во всяком случае, одного из любимых учеников Константина Георгиевича.

Он его выделял, там было несколько таких – Кривенко был замечательный, талантливый человек, который, к сожалению, не реализовался в полной мере своего дарования. Боря Балтер. Самые яркие и успешные – это Юрий Трифонов, тоже был в семинаре Паустовского. Макс Бременер, Макланов Григорий*, какое-то время даже Гундарев был в семинаре Паустовского. Ладно, не будем в это вдаваться.

Вернёмся к дальнейшей судьбе Балтера, литературной. Она не сразу задалась. Хотя мы с ним учились в Литинституте бок о бок, он был на курс моложе меня, я-то пришёл со школьной скамьи, а за его плечами была война. Он был на одном курсе с Ваншенкиным, такой был курс. Когда он закончил институт и был выпущен в мир с сомнительным и странным, нас всех выпустили с загадочной формулировкой в дипломе – «литературный работник». Что это значит, пойди, пойми.

Он выпустил несколько небольших книжечек, что-то такое писал, но это всё было как-то не ярко, мало интересно. Он надежд Паустовского на первых порах не оправдал. Познакомились мы с ним близко, и подружились не в институте, в институте нас жизнь развела. Это было достаточно понятно, потому что он там, в этом Литературном институте со своим военным апломбом, со своей партийно-комсомольской биографией, со своими тогдашними представлениями, он был ортодоксальный парень, партийный обалдуй. Вот так бы я выразился.

М. ПЕШКОВА: Девяностолетие Бориса Балтера, автора культовой книги «До свидания, мальчики» вспоминает на «Эхо Москвы» критик Бенедикт Сарнов.

Простите, Бенедикт Михайлович, но это был лейтенантский курс. Разве все, прошедшие войну, были другими, не такими, как Балтер?

Б. САРНОВ: Нет, на нашем курсе было только двое пришедших в Литинститут со школьной скамьи, юный молодой поэт Герман Валиков, рано умерший, и я. Все остальные пришли с войны. Это были очень разные люди. На моём курсе учились и Бондарев, и Бакланов, и Поженян**, и Солоухин, и Тендряков***, Евгений Винокуров. Видите, какие разные люди! Тендряков был такой же, надо сказать, в молодые свои годы. А вот Женя Винокуров был совсем другой. Он был очень умён, очень многое уже понял, начитан был, совершенно другая интеллектуальная подготовка. Разные были. Нет, не все.

Короче говоря, подружились мы с ним несколько позже. И это случилось таким образом. Мы работали тогда в «Литературной газете». Мы – это Лазарев, который был моим начальником непосредственным, он руководил отделом, а членом редколлегии был Бондарев, трудно было вообразить, во что он превратится. Но тогда мы дружили. Он и взял тогда меня в «Литгазету». Лазарев там работал ещё раньше. Рассадин. Вот такая у нас была тройка, мы вместе начали сочинять наши пародии, сдружились.

И у нас была такая группа внештатных литсотрудников, утверждённых литколлегией, которые отвечали на читательские письма, это были широко не известные литераторы, теперь имена вам скажут достаточно много. Это были три человека, наши помощники, наши литконсультанты. Это Коржавин, это Володя Максимов, будущий писатель и главный редактор «Континента» и это Борис Балтер. И как-то мы подружились, мы очень симпатизировали Борису, он был очаровательный человек, отличный товарищ, мы в рабочее время, поскольку у нас был ненормированный рабочий день, и мы могли иногда сидеть до глубокой ночи.

Но когда не надо было, мы сидели, играли в шахматы, он был страстный шахматист, это нас сблизило. Но, как к литератору, мы всерьёз к нему не относились. Я недаром упомянул здесь Лазарева и Рассадина. Потому что именно нас он однажды позвал к себе домой. «Я вам хочу кое-что почитать, я начал писать новую вещь и хочу вам её прочесть сначала». Ощущение было тягостное, потому что я подумал, что обижать хорошего человека, славного парня, и уже довольно близкого приятеля, друга. Ничего хорошего ни я, ни мои товарищи, ничего такого обнадёживающего от этого чтения не ждали.

И каково же было наше изумление, когда то, что он нам прочёл, эти первые страницы его повести «До свидания, мальчики», от них пахнуло такой свободой, свежестью, таким обаянием, таким очарованием! Это был совершенно другой человек, совершенно другой литератор, другой писатель. Он не сразу нашёл это название, первая часть в «Тарусских страницах» появилась под другим названием. И он мучился. И один вариант браковал, другой, третий, всё было как-то не то.

И вдруг однажды он совершенно счастливый пришёл ко мне. И сказал: «До свидания, мальчики». Я сказал: «Замечательно, Боря. Это то, что надо. Это и по смыслу очень хорошо, точно. И по интонации. И по тому эмоциональному настрою, который заключён в самой этой песне». Это была редкая удача, это была замечательная находка. И это, кстати, ещё больше сблизило его с Булатом. Булат был человеком закрытым достаточно, внешне холодный, на самом деле нет. Но внешне холодный. И вообще, он не сентиментальный человек.

Я помню, вытащить его куда-нибудь, заставить спеть, у него уже выработалось, я не скажу, отвращение, но некоторая идиосинкразия, всегда просили: «Булат, спой, спой», ему не хотелось. Но когда мы собирались в эти балтеровские дни, он неизменно пел только одну песню – «До свидания, мальчики». Всё. Понимаете, тут случилась очень интересная вещь. Это была редкая удача, редкостная. Маяковский в своей знаменитой, замечательной, очень глубокой и умной статье «Как делать стихи», у него есть довольно меткое замечание, он бросил. Он, правда, говорит о поэтах, но это относится и к прозаикам тоже.

Что первая книга редко бывает крепкой, хорошо сделанной, мастеровитой, но зато в ней есть свежесть, в неё входит весь нетронутый, никак не исчерпанный, литературно необработанный опыт всей предшествующей жизни. С этой повестью Балтера получилось так, что она была не первой его книгой, в ней была уже опытная рука человека, поднаторевшего, освоившего то, что мы называем, ненавижу это слово, но ничего не поделаешь, другого не могу подобрать, — мастерство. И в то же время, вот эта нерастраченная свежесть.

Вы знаете, это была ещё удача, двойная удача, потому что в тогдашней нашей литературе, в советской литературе, как правило, дело обстояло так, что если книга нравилась читателю, то её ругала критика. Если её хвалила критика, читатель знал, что эту книгу не надо читать. Это был тот редкий случай, удивительный для тех времён поистине уникальный случай, когда книга понравилась, имела официальный успех, её высоко оценила литературная общественность, и она пришлась по душе и читателю. Она полюбилась, она сразу стала одной из любимых книг молодёжи.

Вы знаете, даже до такой степени, что когда случилась ещё одна драма на его литературном пути, когда его исключили из партии, Бориса, а его исключили из партии за то, что он подписал письмо в защиту диссидентов Гинзбурга и Галанского. Тогда была такая эпоха писем, это были такие обращения к правительству, к ЦК, к высокому начальству. В общем, в защиту арестованных, сначала Синявского и Даниэля, потом Гинзбурга и Галанского.

Начальство рассердилось, за первые письма отделались какими-то договорами, попали в чёрный список, несколько месяцев не печатали. А тут Брежнев прошамкал, что пора с этими делами кончать. По этому поводу Булат написал свою песню, что когда наш султан сулит нам дальнюю дорогу, возьмёмся за руки друзья. Вот этот султан, который сулит нам дальнюю дорогу, это была произнесённая на какой-то высокой трибуне реплика Брежнева, что пора уже приструнить этих людей.

В общем, так ничем дело и кончилось. Говорили, что нас будут высылать за пределы, за черты Москвы, ещё куда-то. Ничего этого не случилось. Но те члены партии, которые подписали это письмо, их исключили из партии. Их исключили железной метлой, некоторым из них жизнь сломали. Кстати говоря, в числе исключённых был и Борис Бергер, в числе исключённых был и Борис Балтер. Он был тогда на партийном учёте в журнале «Юность», где его любили, его печатали, привечали как-то, а секретарём парторганизации в это время был Евгений Сидоров.

И  Балтера они обожали, и конечно, партийная организация, возглавляемая Сидоровым, его из партии не исключила. Там ситуация была такая. Надо было не просто обмазать себя дерьмом и покаяться, признаться, что ты совершил грубую политическую ошибку. Этого было недостаточно. Надо было разоружиться перед партией. Надо было сказать, кто дал тебе это письмо. Поэтому некоторые, кто пошёл на такое покаяние, но не захотели назвать, всё равно их исключили. Исключили всех, кто состоял в партии.

Сколько мне помнится по рассказам, Сидоров повёл себя замечательно. Он на бюро райкома, где Балтера исключали, он сказал: «Вы не понимаете, что это за человек, что это за книга, что такое «До свидания, мальчики» для сегодняшней молодёжи. Эта книга для сегодняшней молодёжи то же, что для нашего поколения было «Как закалялась сталь» Николая Островского. Но ничего не помогло. Разоружиться перед партией Борис не захотел. Конечно, его исключили и таким образом отлучили от возможности заниматься легальной литературной деятельностью. Это было не навеки, прошло бы какое-то время, несколько лет, и всё это потихоньку рассосалось бы, забылось, но этих нескольких лет у него уже не было.

М. ПЕШКОВА: Он сам писал о том, что он смертельно болен. У него шалило сердце?

Б. САРНОВ: У него не просто шалило сердце. Ему не было 40, когда у него случился первый инфаркт. Это, кстати говоря, у него был тромбофлебит после ранения в ногу. Это всё разрушило всю эту систему его сердечно-сосудистую, у него была мерцательная аритмия, она не прекращалась, не снималась, он с ней и жил. Это могло случиться в любой момент. И так в один момент это и случилось. Он спустился в подвал своего дома, чтобы посмотреть там что-то такое, я не помню, связанное с отоплением. И там это и произошло.

М. ПЕШКОВА: Книги воспоминаний о Балтере я не нашла. И сказала бы, что нет таковой, если бы не раритетные 300 экземпляров, тираж всего-то, только что вышедшего издания «Мальчиков». Где не только текст повести, виды Евпатории, там жил Балтер, фотографии родных и друзей писателя, автографы, и самое главное – воспоминания тех, кто Балтера помнит. Писателя Евгения Сидорова и Лазаря Лазарева, Станислава Рассадина и Булата Окуджавы, Наума Коржавина и Владимира Войновича, актёров Евгения Рецептора и Евгения Стеблова. И конечно же, историка литературы и критика Бенедикта Михайловича Сарнова, чьи воспоминания звучали в нашей радиопередаче.

Наталья Квасова – звукорежиссёр. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».

* * * * * * * * * * * * * * * *

* Григо́рий Я́ковлевич Бакла́нов (Фри́дман) (род. 11 сентября 1923) — русский советский писатель.

** Григо́рий Миха́йлович Поженя́н (20 сентября 1922, Харьков — 20 сентября 2005) — российский поэт и писатель.

*** Влади́мир Фёдорович Тендряко́в (5 декабря 1923 года, д. Макаровская Вологодской обл. — 3 августа 1984 года, Москва) — русский писатель, автор остроконфликтных повестей о деревне, духовно-нравственных проблемах современной ему жизни, острых проблемах советского общества.

****


Комментарии

0

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире