17 августа 2008
Z Непрошедшее время Все выпуски

Леонид Пантелеев


Время выхода в эфир: 17 августа 2008, 08:35

М. ПЕШКОВА: К столетию со дня рождения Леонида Пантелеева воспоминания его душеприказчика, критика и литературоведа Самуила Лурье в программе Пешковой «Непрошедшее время» утром, в 08:35.

Столетие со дня рождения Леонида Пантелеева 22 августа. Из публикаций, посвящённых этой дате, хочу выделить большую статью в «Литературной газете». Мы же решили повторить встречу с Санкт-Петербургским критиком и литературоведом Самуилом Лурье. Именно Самуила Ароновича один из авторов «Республики ШКиД» сделал своим душеприказчиком.

С. ЛУРЬЕ: Были очень хорошие отношения. Я не думаю, что у него могли быть друзья. Никогда не видел такого одинокого и несчастного человека, как он. Но так получилось, когда он вступил в самую последнюю главу своей жизни. Я подозреваю, что в тот день, когда ему поставили роковой, последний диагноз, он ночью мне позвонил. До этого мы были издали знакомы, он два или три раза слышал, что я говорил о его книге. Он попросил меня в час ночи приехать к нему. Впервые в жизни я был у него дома.

Это была большая, пустая квартира. К этому времени жена его уже умерла, трагически, она попала под трамвай. Его дочь была в психиатрической лечебнице, Маша. И уже она туда попала последний раз, она, фактически, оттуда уже не выходила. Он был совершенно один. Вот он так сказал, не объясняя мне ничего этого, частично я знал. Он сказал, что у него остаётся очень большой архив, поскольку с того момента, как отменили печное отопление, он ни одной бумажки никогда не уничтожал. И он не хочет, чтобы этот архив остался властям.

И выбирая, кому отдать, подарить, завещать, он решил, сказал мне, что хотя мы не очень даже близко знакомы, потому, что он читал какие-то мои тексты, я не так много печатался, он решил, что со спокойным сердцем доверить свой архив мне. Я был смущен, потрясен этим, озадачен, потому, что это было самое начало 80-х, у меня у самого были довольно плохие отношения с Госбезопасностью, книжка моя много лет лежала рассыпанная…

М. ПЕШКОВА: Это какая книга?

С. ЛУРЬЕ: «Литератор Писарев». Она по требованию Госбезопасности в 1979 году рассыпана. И я не был уверен, что я сумею сохранить этот архив. И это меня смущало. Я не был уверен, что меня хватит надолго. Но потом, в конце концов, подумав, я согласился, понял, что я должен это сделать. И у нас началась такая ночная жизнь, потому, что я к нему приезжал ночью. Он вообще жил ночью. Он днём спал, а ночью работал, ночью жил. Поменял день и ночь. Ночами что-нибудь рассказывал о своей жизни, передавал очередной чемодан бумаг. Всего их оказалось около 30.

И вот, мы конспиративно, мне теперь это смешно, мы одинаково были наивны, вызывали такси, и на этом такси я отвозил этот чемодан в укромное место на антресолях моих друзей. Конечно, это была конспирация, которая не стоила и копейки. Но, тем не менее, это было сделано. Он был самый несчастный человек, которого я видел в жизни. Ему всё время приходилось что-то скрывать, скрывать дворянское происхождение. Это была одна из ужасных его тайн. Он жил в советской литературе, как её детский классик, что важно. По легенде сироты, которого советская власть сделала писателей, интеллигентом, классиком.

В действительности же советская власть его сначала сделала сиротой. Это его очень сильно мучило. Он обладал очень высоким моральным сознанием, он последние годы жил и работал как моралист именно. Иметь на душе такую неправду, которая ежедневно входит в образ, было для него ужасно. Были и другие у него тайны. То, как с ним поступили, кроме дворянского происхождения. Из-за этого происхождения, а так же, из-за имеющейся в молодости судимости, как я понимаю, он был в самые первые дни войны, административно выслан из Ленинграда, получил такое предписание. Но не поехал и остался в блокадном Ленинграде, фактически, на нелегальном положении. Если бы его задержали на улице и попросили документы, а один раз так и было, то он подлежал бы расстрелу.

М. ПЕШКОВА: И хлебных карточек у него не было? Он голодал.

С. ЛУРЬЕ: Он голодал. Он продавал какие-то вещи на рынке. Однажды его забрал милиционер, а потом отпустил. Потому, что Алексей Иванович, пока его вёл этот милиционер, горячо молился. Это была ещё одна его тайна, что он верующий и православный. Его очень оскорбляло, что ему приходилось всю жизнь это скрывать. Он пишет в своей последней книге «Верую», которую я опубликовал после его смерти, он пишет, что оглядывался в церкви, ловил на себе взгляды топтунов и стукачей, боялся, что будет разоблачён.

Он же детский был писатель. Это очень важно. Он очень любил своего читателя и очень дорожил его мнением. Он очень боялся разоблачения, как обманщик и лгун. Ему очень не хотелось этого читателя потерять, а не потому, что он чего-то боялся за своё благополучие. Мне кажется, что он не был трусливым совершенно. Но это всё его терзало, и та судимость, и эта легенда, и религиозность. Конечно, он очень мучительно работал. Об этом Евгений Шварц в своих дневниках рассказывает, как в папиросном дыму, исчеркивая страницу невыносимым просто подчерком… Я пытался, моих глаз не хватает на то, чтобы это читать. Это дневник и любой из черновиков, это вообще не читается, а большинство слов обозначено первой буквой. Это нечто совсем ужасное.

И вот человек сидит ночами, чтобы переставить слова в предложении, а получается одно предложение. Он писал короткие, маленькие вещи. Он воспитывался в редакции Маршака, в этой школе абсолютной точности. Они так… Бианки, Маршак, Лидия Корнеевна Чуковская, они так учили себя и друг друга, что слово должно быть единственно точным. Это второй раз после Пушкинской школе.

М. ПЕШКОВА: То есть, питерский «Детгиз», то что называется, был рассадником точности русского языка?

С. ЛУРЬЕ: Да. Всего лишь несколько лет, пока его не разгромили и почти все они не погибли. Это было нечто вроде секты, или, если угодно, религии абсолютно точного слова, ощущение, что литература – это невероятно тяжелое мастерство, а не самовыражение. Он писал для детей, но, всё-таки, в обстановке советской литературы. Я думаю, что три четверти сил уходило на то, чтобы избежать пошлости. Совсем её обойти в сюжете, в интонации, чтобы писать вещи, которые можно и нужно печатать. Это защищало его положение классика. То ли они не будут советскими. Ему приходилось для этого идти на удивительные вещи. Знаменитый, замечательный рассказ «Честное слово», где мальчик стоит на часах. Стоит и будет стоять всю ночь, пока офицер не снимает его с поста.

История из его гимназического детства, дореволюционная история. Он превратил её нехитрой операцией в советского мальчика. Или знаменитая повесть «Пакет», случай про партизана, который попал в плен к белым и съел пакет. Это был подвиг его собственного отца, который был в царской армии.

М. ПЕШКОВА: Расскажите об отце. Ведь и у отца трагическая судьба? Он бесследно исчез.

С. ЛУРЬЕ: Об бесследно исчез. Многие участники Первой мировой войны исчезли бесследно. Мой собственный дед таким образом исчез, так я и по сей день не знаю, куда он девался.

М. ПЕШКОВА: Что было с дедом?

С. ЛУРЬЕ: Мой дед был офицер. Пропал на фронтах Первой мировой. Потом случилась революция. Только моя бабушка, когда выяснилось, что она была за ним замужем, её, естественно, в 1937 году посадили. А потом она так боялась, как и моя мать, что-нибудь про него узнавать. Да это было и невозможно. Предположительно, он ушёл в Польшу с войсками. Не знаю точно. Вот так было и у него.

М. ПЕШКОВА: Петербургский критик и литературовед Самуил Лурье о судьбе автора «Республики ШКиД».

С. ЛУРЬЕ: Отец его был купеческим сыном из лесоторгового семейства, они сплавляли по Фонтанке какие-то плоты. Он был казачий офицер, хорунжий, совершил этот подвиг при доставке секретного пакета, получил орден Святого Владимира, который давал дворянство. Он стал дворянином. И Алексей Иванович у нас дворянский сын, что вынужден был скрывать. Его подвиг Алексей Иванович изобразил в виде советского партизана. Все это объясняет его гордый и одинокий облик. Говорят, и Шварц тоже пишет, что он не просто красив, он избалован женщинами. Я так думаю, что до последнего дня он привлекал к себе взгляды и внимание, хотя все последние годы он безумно любил свою жену.

Может быть, он с женщинами был мягче, я не видел его. С мужчинами он был горд, неприступен, не раскрывающий рта, у него лицо очень твердое, в котором не было ни одной мягкой складочки. Усики такие над губой, немножко похож на штабс-капитана Рыбникова, на японского шпиона, тёмные очки. Каждый раз, когда я его видел на Ленинградском Союзе писателей, он был неприступен. Он не ходил на их собрания. В Доме творчества он тоже вёл себя очень гордо, недоступно. Обедал всегда один. И потом, у него был такой образ жизни выработан, что он днём спит, а ночью работает. Он был необыкновенно одинок, но этот клубок тайн, недоговорок, противоречий, обид, про которые никому нельзя сказать. И необходимость в своей литературе для детей, быть ясным, прозрачным, веселым, это все его ужасно мучило.

Он был только по видимости детским писателем. По своей природе он был моралист. И мизантроп. Это очень трудно – детскому писателю быть мизантропом. Но его раздражали взрослые, да и дети, по правде говоря, раздражала царившая вокруг жизнерадостная пошлость. И в его записных книжках это очень видно, с которыми произошла трагическая история, потому, что они частично изданы. Но они изданы в советское время, они подверглись фантастической правке. Десятками страниц вырезалось, особенно блокадные страницы.

Несмотря на то, что он вёл настоящую борьбу и в его архиве сохранились рецензии всевозможных писателей, которые объясняли, почему та правда, которую он пишет о блокаде, никому не нужна и почему ее не надо печатать. И есть экземпляры тех записных книжек, с вырезанными десятками страниц. Я не знаю, какой-нибудь настоящий архивист сумеет что-то восстановить, но сколько я не пытался найти эти вырезанные страницы и приладить их на место, мне не удалось.

М. ПЕШКОВА: Мне хотелось спросить о его матушке. Как она забрала детей и уехала, чтобы спасти от голода? Такое имело место быть?

С. ЛУРЬЕ: У Пантелеевых, как у фирмы лесоторговой, был приказчик. Я теперь забыл, как его звали. Но после революции, для того, чтобы спасти бизнес, и самих себя, они, Пантелеевы, переписали на этого доверенного приказчика свою контору. А тот её уже зарегистрировал, как юридическое лицо. А дальше произошло то, что мы теперь видим, когда в нашей стране наступил капитализм. Потому, что этот прекрасный, доверенный и любимый приказчик немедленно их обобрал, как липку, выгнал из жилья и переписал на себя и квартиру, и фирму. Мать осталась с двумя детьми без приюта. И они поехали к каким-то родственникам или знакомым, сначала под Пензу… Они скитались несколько лет по всей России, то там, то здесь, живя в деревнях.

Мать ремеслом каким-то занималась. Есть такие истории. Нечто подобное происходило с Верой Фёдоровной Пановой, которая во время войны пошла чуть ли не легально на оккупированную территорию, где остались её дети. И дошла, нашла их и вывела их обратно, на советскую не оккупированную территорию. Вот такой был подвиг. Я думаю, что мать была для Алексея Ивановича одним из непререкаемых авторитетов, даже когда он был взрослым. И с сестрой, Александрой Ивановной они необыкновенно дружили.

М. ПЕШКОВА: А как он стал беспризорником? Как пришла к нему эта легенда? Как он скитался по России?

С. ЛУРЬЕ: Он сначала скитался, после нескольких городов или пригородов, они вернулись в Петроград, нашли какое-то жилье, а он уже был вполне сформировавшийся подросток. Связался с дурной компанией, с несколькими другими ребятами, он, действительно, участвовал в нескольких уличных грабежах, и в квартирных кражах. И, в конце концов, достаточно рано, к счастью, прежде чем он окончательно сделался криминальным человеком в законе, его арестовали, и вместо того, чтобы судить, поскольку правонарушения были достаточно незначительными, а он ещё не был совершеннолетним, его направили в спецшколу, как теперь сказали бы, колонию для несовершеннолетних, как у Макаренко.

Но это была не совсем колония, это был такой интернат закрытого типа, размещался он прямо в городе. И оттуда по воскресеньям отпускали домой. И там оказалось таких, как он, деклассированных ребят, довольно много. И задавали тон они, эти дети из дворянских семей, которые окончили 1,2,3 класса гимназии, что-то они знали из языков. Их оказалось человек 10, наверное. И они стали задавать там тон. Поэтому так и получилось, что он там подружился с Григорием Белых, по кличке «Японец»…

М. ПЕШКОВА: Будущий соавтор.

С. ЛУРЬЕ: И они стали интеллектуальными вожаками этой школы. Остальное написано в «Республике ШКиД». А в 1925 году, выйдя из этой самой «Республики», как раз именно Белых почувствовал в себе литературное призвание, он уже много написал, он почти написал эту книжку «Республика ШКиД», на 80 или на 90% она написана Белых. Но вот ему понадобилось соучастие Пантелеева, который был Алексей Еремеев.

М. ПЕШКОВА: Я всё время хочу спросить, почему он поменял фамилию?

С. ЛУРЬЕ: Потому, что был такой в Петрограде знаменитый бандит Лёнька Пантелеев, такой Робин Гуд, который любил совершать налёты на вечерние рестораны, отбирал у нэпманом всё, что есть, раздавал, якобы, бедным. Потом его расстреляли. Это было прозвище Лёши Еремеева в этом интернате. Лёнька Пантелеев, это был почётный титул. Если бы в какой-то другой среде была кличка Наполеон. Таким образом получилось, что они написали повесть под этими двумя именами. Как-то там очень интересно получилось, что повесть эту они отнесли к Лилиной*. А Лилина – это, если я не ошибаюсь, чья же она была такая, очень важная жена… Боюсь соврать, но мне кажется, что она была женой тогдашнего руководителя партийной организации Ленинграда. Но я боюсь сказать.

М. ПЕШКОВА: Я только знаю одну Лилину, которая была женой Станиславского.

С. ЛУРЬЕ: Нет, нет. Может быть даже Зиновьева, или первая жена Кирова. Интересно, что фамилии литераторов, как показывает жизнь, сохраняются дольше, чем руководителей партии и правительства. Я не помню, так или иначе, она была заведующей ГубНарОбразом, отделом просвещения в Ленинграде, старым большевиком. Они принесли эту всклокоченную рукопись, два мальчишки, вчерашние беспризорники. Тогда они ни на что не надеялись. А ей понравилось. Она прочитала чуть ли не в ту же ночь. Она вызвала к себе Маршака и отдала ему. И это так попало в детскую редакцию, редактором этой книжки был Евгений Шварц. Который, он сам пишет, и Пантелеев говорил, что он поступил хорошо. Он не стал выправлять, вылаживать.

А дальше Маршак переслал книжку Горькому, а Горькому так необходимы были хоть какие-то доказательства своей внутренней правоты, у него были тяжелые отношения с советской властью. Ему очень хотелось видеть то, чего нет. Или то, что есть. Очень хотелось видеть, что эта власть гуманна и добра по отношению к бедным. А тут, смотрите-ка, что случилось! Он же так это и воспринял, он никогда не знал подлинной истории Алексея Ивановича. Он понял так, что вот, мальчишки, беспризорники, уличная шпана, которые за несколько лет, хотя, на самом деле года полтора был там Алексей Иванович. Из этих ужасных, в коросте и вшах, беспризорников сделала настоящих интеллигентов, пробудила в них дарование. И вот они написали книгу. И есть ли ещё такая страна, где бездомные мальчишки так быстро становятся замечательными писателями, пробуждение талантов, советская власть… И он это всё прославил.

Несколько раз он об этом говорил и писал, для него это было важное свидетельство. А Горький был претендентом на Нобелевскую премию, пока Бунин её не получил. И книжку стали переводить, она вышла в Европе на нескольких языках, стала некоторым брендом советской власти, как теперь бы сказали, одним из свидетельств того, что происходит культурная революция. На это авторы совершенно не рассчитывали. Даже они не собирались, Алексей Иванович, в крайнем случае, не особенно собирался быть писателем, для него это случилось довольно неожиданно.

Белых ничего другого для себя не представлял, он уже печатался в разных газетах, он потом сценарий для Шостаковича написал, либретто. Он был вообще такой даровитый, литературный человек. А Алексей Иванович очень мучился и не знал, что ему делать дальше. Вот следующая вещь называлась «Часы», и это было почти прямое продолжение «Республики ШКиД», это была вариация самостоятельного взгляда на «Республики ШКиД», а потом опять стало не о чем писать, и он написал про подвиг своего отца в этой повести «Пакет». А жизнь проходила довольно сложно. Он тогда очень много пил. Я забыл сказать, что это было серьёзной травмой Алексея Ивановича, что он много лет был очень близок к алкоголизму.

И вот он на шестом десятке жизни влюбился в чужую жену, которая стала его женой, но она стала его женой, родила ему девочку после того, как он дал слово, что вылечится. Он вылечился в настоящей клинике. Это было не так, как теперь, это считалось психиатрической процедурой. Он никогда больше не пил, но мне кажется, что это был какой-то внутренне зажатый клапан. Не то, что ему хотелось пить, но эта возложенная на себя верига, тоже мучила его. Перетянутый ремнями, он весь состоял из каких-то запретов, данных самому себе и другим клятв и обещаний.

В 20-е годы он пил и дрался. По воспоминаниям Шварца, потому, что Алексей Иванович об этом довольно глухо говорит, получил судебный приговор за драку. Была какая-то такая неприятная сцена в ресторане, типа мелкого административного нарушения, из которого его выручил Горький. Но драка была серьёзная, приговор тоже должен был бы быть серьёзный. Но Горький вмешался и помог. Но это тоже на нём висело, что есть судимость. Он всё время чувствовал на себе взгляд, всё время чувствовал, что он такая большая рыба, в которую вцепилось несколько крючков, и на этих крючках его водят.

У каждого советского писателя, который старался быть порядочным, были свои проблемы этого рода. Каждому надо было что-то скрывать, и у каждого были эти крючки. Кроме тех, кто умел их переваривать. Были люди, которые с удовольствием эти крючки ели, как будто они были из крема. А были такие, которым они впивались под кожу, под рёбра, в жабры… И он ходил по течению на многих, многих этих леска, крючках. И видно было, что ему всё время больно.

М. ПЕШКОВА: 1937 год – это был ещё один крючок, который впился в тело Пантелеева. Ведь его соавтор был расстрелян.

С. ЛУРЬЕ: Да. Его соавтор был расстрелян. Обязательно надо сказать, что с того самого дня «Республику ШКиД» запретили. Потом её стали издавать. Сначала предложили Алексею Ивановичу издавать её под своей собственной фамилией, и некоторое время были такие издания. Но он всегда, с точностью до копейки, откладывал гонорар Белых для его дочери. Он совершенно не обязан был это делать. Обязан был, как честный человек, но кто имел такую щепетильность в ту пору? Он следил за судьбой его дочери, дочери своего соавтора. Она и сейчас жива и сохранила о нем благодарную память.

Она жила в другом городе, но он заботился о ней, как о родной дочери, всегда снабжал её деньгами, и не только деля гонорар. Никогда не позволял никому писать и говорить об этой «Республике ШКиД», как о его произведении. Он всегда очень настаивал на роли Белых. И с первого дня, как только это стало возможным, хлопотал о его реабилитации. В этом смысле он, вообще, поступал всё время хорошо и плодородно. Он поддержал письмо Солженицына к съезду. У него была такая роль.

М. ПЕШКОВА: Рассказами «Буква «ты» и «Пакетом» зачитывались. «Республику ШКиД» больше знали по фильму Геннадия Полоки**. А в директора школы умного и утончённого, в исполнении Сергея Юрского, девчонки 60-х были влюблены.

Звукорежиссёр Анастасия Хлопкова и я, Майя Пешкова в программе «Непрошедшее время».

Слушайте программу «Непрошедшее время» на нашем сайте http://echo.msk.ru/

* * * * * * * *

* Зла́та Ио́новна Ли́лина (1882—1929), псевдоним Ле́вина Зи́на — советская партийная и государственная деятельница, журналистка. Жена Г. Е. Зиновьева. Член РСДРП с 1902 года, большевичка. В 1908 году эмигрировала за границу. Сотрудничала с большевистскими газетами «Звезда», «Правда», печаталась в журнале «Работница». В 1914—1915 годах секретарь Бернской группы РСДРП.

** Генна́дий Ива́нович Поло́ка (р. 1930) — советский и российский кинорежиссёр, сценарист, актёр, продюсер.


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире