27 июля 2008
Z Непрошедшее время Все выпуски

О кинорежиссере Михаиле Швейцере — воспоминания его сестры Виктории Швейцер


Время выхода в эфир: 27 июля 2008, 08:35


Софья Милькина, портрет мужа Михаила Швейцера




В книжном шкафу Михаила Швейцера портрет учителя — Сергея Эйзенштейна



На съемках фильма «Время, вперед» Софья Милькина и композитор Георгий Свиридов




МАЙЯ ПЕШКОВА: На излёте нулевых, в 2010-м году – десять лет, как умер Михаил Швейцер. О его учителе, [Сергее] Эйзенштейне, продолжение беседы с профессором кафедры славистики Амхерст-Колледжа, что в США, с сестрой Михаила Абрамовича, Виктория Швейцер. Именно к этой дате выйдет книга Михаила Швейцера, над которой работает Виктория Александровна.

ВИКТОРИЯ ШВЕЙЦЕР: В первый их семестр, [Сергей Эйзенштейн] Мишу несколько раз к себе домой. И говорил с ним о книгах. И, как говорит Миша, он не учил нас снимать кино, он учил нас понимать искусство, войти в искусство, почувствовать искусство. И я, говорит, до сих пор – это он уже говорил, когда ему было 80 – я до сих пор помню, где какие книги у него стояли, лежали. Потому что он заставлял меня лазить по полкам и смотреть книги, и говорил со мной об этом. И это, говорит, осталось на всю жизнь.

Сергей Михайлович во время войны заставил делать «Войну и мир», а не какую-нибудь, так сказать, «очень актуальную и маленькую картинку о войне».

М. ПЕШКОВА: А теперь стараются «Войну и мир» уложить в четыре странички какого-то пособия по литературе. Конечно, дети никогда не будут знать, о чём говорили Наташа и Соня. Они не будут знать, какая луна светила. «Войну и мир» в четыре страницы запихнули, и – «получайте, ЖУЙТЕ», что называется.

И, тем не менее, в годы войны, Эйзенштейн, хоть на бумаге, но сделать картину. Как всё это было?

В. ШВЕЙЦЕР: Сергей Михайлович Эйзенштейн снимал «Ивана Грозного» там, в Алма-Ате, поэтому они были там должны при нём оставаться работать и делать свои дипломные работы.

Да, кстати, я скажу одну, отдельную, вещь. Это же было безумно тяжёлое время – голодное, тяжёлое, холодное, раздетое. И Сергей Михайлович сам, из своих денег, заплатил за вес курс обучения. Миша всё время говорит, что он был весёлый человек, остроумный, с большим чувством юмора, любил шутить. И вот наступил момент диплома, и он сказал, «Ребята, вы будете делать «Войну и мир»». Миша говорит, что некоторые просто совершенно «обалдели», были недовольны, стали говорить, «Какая «Война и мир»? Зачем «Война и мир»? Тут война идёт! Может быть, мы бы сделали какие-нибудь «боевые киносборники», НУЖНЫЕ…». А Сергей Михайлович им сказал, «Дачные сортиры вы будете делать без меня, когда пойдёте на киностудии работать. А я хочу, чтобы со мной проектировали дворцы. Так что, вы будете делать «Войну и мир»».

Каждый должен был сделать по два эпизода – один камерный, и один массовый. Миша выбрал… — камерный эпизод у него был [о том,] как родственники там вокруг этого мозаикового портфеля хлопочут – наследники, якобы, а массовая сцена была – как оставляют Москву. И Миша – в одном из интервью он очень интересно говорит про эту сцену – он сначала спросил ребят, которые брали интервью, «Вы знаете, где находится КГБ [Комитет государственной безопасности]? – никто не знал… — Там, говорит, за зданием КГБ, во дворе стоит особняк. Он точно такой же, как был в 1812-м году. И вот там проходило действие этого эпизода, как генерал-губернатор Московский… толпа собралась возмущённая— «Москва!.. Наполеон у порога!.. То-сё… И он придаёт на растерзание толпе мальчика, чтобы спасти себя… — какого-то купеческого сына – «вот, такие как он – они нас предают, шпионы»… И толпа кидается на этого мальчика, и его убивают. Его растерзали до смерти…

Тем временем генерал-губернатор вышел через чёрный ход, сел в коляску и поехал вон из Москвы. Там, говорит, ещё есть дальше сцена, как он проезжает, кажется, девичье поле, и там – сумасшедшие, которых выпустили из сумасшедшего дома… Ну, вот, Миша сказал, вот эту сцену, массовую, я и делал как дипломную работу.

И оказалось, что девушка, которая брала у него вот это интервью – она «ВГИКовка» была – это была её дипломная работа, она вдруг неожиданно вытащила большой альбом, и даёт ему в руки. И говорит, «Михаил Абрамович, Вам знаком этот альбом?»

Он его, так, открыл и говорит: «А чьи это рисунки? Это мои рисунки!» Оказалось, что это его диплом – с его дипломной работой. Он сказал им так: что камерную сцену они репетировали с актёрами и ставили на сцене – показывали, значит, экзаменаторам – у нас плёнки – ничего абсолютно – не было. И мы должны были разработать это на бумаге, массовую сцену. И вот этот альбом как раз и был разработкой его дипломной работы.

Когда прошло лет пять, и пытаюсь найти этот альбом – он исчез, к сожалению.

ИНТЕРЛЮДИЯ

М. ПЕШКОВА: Вряд ли говорили о «космополитизме» в доме?

В. ШВЕЙЦЕР: Конечно говорили!

М. ПЕШКОВА: Это [сталинская антисемитская кампания] коснулось Вашего брата?

В. ШВЕЙЦЕР: Ну, его ж выгнали с «Мосфильма». Мало того, это коснулось меня тоже, потому что вскоре я кончила школу и должна была поступать учиться и хотела идти в филологи – наверно, я знала это слово, но я совершенно упёрто говорила, что я хочу заниматься литературой. Что это значит, я тогда, конечно, не знала – я была уверена, что «заниматься литературой» это сидеть и читать книжки.

А мама моя безумно этого боялась, поскольку Миша был без работы в это время. Она говорила, «Это идеологическая профессия, ты не сможешь, это будет то же самое. Не надо! Иди в Тимирязевскую академию [«Российский государственный аграрный университет — МСХА имени К. А. Тимирязева» (РГАУ-МСХА имени К. А. Тимирязева)] на Цветоводческое отделение – такая красивая профессия!

Мама моя, надо сказать, в Харькове, до того, как они переехали в Москву, училась там в сельскохозяйственной академии, и ей это нравилось. Но потом она перешла на юридический [факультет] и стала юристом.

Так что, она пыталась меня тоже спасти – на примере Миши, чтоб я не «погрязла» в этом же. Но я должна Вам сказать, что мы были очень наивными. Сейчас почти что все люди рассказывают, как они «все всё понимали» при Сталине. А я была девчонкой — ничего не понимала, конечно, и я помню свои слова. Я сказала, «Наверно, Сталину не дают читать газет».

М. ПЕШКОВА: Когда случился тот момент, когда позвонил Пырьев? Что это было? Какая-то картина запускалась?

В. ШВЕЙЦЕР: Не помню. Но, во всяком случае, он пригласил его на «Мосфильм», и может быть, он [Миша] стал там делать или «Чужую родню» [1956] или «Тугой узел» [1957].

М. ПЕШКОВА: [То был] 1956-57 год. Начиналась «оттепель».

В. ШВЕЙЦЕР: Уже можно было Швейцеру вернуться на «Мосфильм», и он начал там работать.

М. ПЕШКОВА: А каковы были отношения Швейцера и [Владимира Фёдоровича] Тендрякова [1923-1984, автора сценария фильма «Чужая родня»]? Я знаю, что вот пересекались их дороги в контексте этих фильмов.

В. ШВЕЙЦЕР: ОЧЕНЬ хорошие были отношения! Володя Тендряков был замечательный человек и замечательный писатель. И Миша тоже так же думал. Но, он говорил, он не Лев Толстой, но Леонов Леонид тоже не Лев Толстой. Всё равно, для Миши самые главные были вот те люди, чьи фильмы он сделал. То есть, он идеи своей жизни воплотил – он сделал фильм по Пушкину [«Маленькие трагедии», 1979] , он сделал фильм по Гоголю [«Мёртвые души», 1984] , он сделал фильм по Толстому – даже два фильма [«Воскресенье», 1960, «Крейцерова соната», 1987].

М. ПЕШКОВА: И по Чехову [«Карусель», 1970, «Смешные люди», 1974]… Почему Ваш брат ушёл в экранизацию классической русской литературы? Ему что, не нравился сюжет той эпохи, в которой он жил? А вообще, если говорить о Швейцере, то можно сказать, что он – художник, воспевший 1930-е годы – я имею в виду фильм «Время, вперёд!» [1965, по роману 1932-го года]. Он знал лично [Валентина Петровича] Катаева [1897-1986]? Они лично общались?

В. ШВЕЙЦЕР: Судя по тому, что я вот сейчас нахожу в его записках и интервью, они с Катаевым не общались. Он знал, конечно, Катаева, как он мог. Катаеву это было не интересно. Он спросил Мишу, значит, перед началом работы над фильмом, «А кто будет герой фильма?». А Миша сказал, «Героя не будет». Это фильм без героя, без одного.

А потом, говорит, — после этого разговора, Катаев пришёл на просмотр, приехал, с большим окружением, с семьёй. Посмотрел фильм и сказал, «Ну, это авторское кино». И всё. Так что, больше сказать мне нечего.

Что касается Швейцера, то он считал это своей лучшей работой в кино. Я думаю, что он был прав.

[Если] мы вернёмся к Тендрякову, то вот он сделал эти два фильма – «Чужая родня» и «Тугой узел». «Чужая родня» был тоже был «подрезан», конечно, как всегда при Советской власти, но «Тугой узел» был просто изуродован. Сначала изуродован, потом положен «на полку». Он так и не вышел. И название [«Саша вступает в жизнь»] – всё [суть сюжета и одного из главных героев] – изменили. Во всех газетах были статьи против Швейцера. Буквально не проходило дня, чтобы не было газеты [со статьёй,] какой он сделал «анти-, анти-фильм». Причём, фильм никто не видел, как потом было и с Пастернаком, но газеты всё время писали. И даже, я помню, целый «подвал» или два – речь [Екатерины Алексеевны] Фурцевой [1910-74, министра культуры СССР 1962-74], где она, там, говорила, что «Швейцер выбросил сколько, там, народных денег, сделав антинародный фильм». И мама наша, конечно, очень переживала, страдала, и больно было. И Миша ей сказал, «Мама! Ну что ты расстраиваешься? Таким знаменитым как сейчас я больше никогда не буду…».

Я и думаю, что после вот этих тяжёлых фильмов, причём, Володя Тендряков, когда стали брать за горло Мишу – переделывать «Тугой узел», — Володя сказал, «А я ничего переделывать не буду!», и уехал. А Миша сказал, «А я буду переделывать. У меня жена должна родить, и мне нужны деньги». Но Володя тоже свою фамилию не снял, так что деньги он тоже получил. Так что, Миша изуродовал картину, и больше он этого не хотел. Миша сказал, «Всё, что я мог сказать о рабочем классе и крестьянстве, я уже сказал. Больше мне сказать об этом нечего».

Тогда вот он перешёл на русскую классику, которая конечно была ему безгранично близка. Он [Льва] Толстого этого знал наизусть со всеми вариантами. Он снял «Мёртвые души» и там ввёл Гоголя [как персонажа, в исполнении Александра Трофимова], а ведь до этого у него была идея снять «Гоголь и Иванов в Риме» — тоже очень серьёзная тема, интересная. Но это тоже не состоялось. Ну, было несколько таких идей, которые не состоялись. Вот, например, он очень хотел, и работал над этим – сделать фильм о Некрасове, о Николае Алексеевиче.

ИНТЕРЛЮДИЯ

М. ПЕШКОВА: О Михаиле Швейцере и его жене, соратнице, Софье Милькиной, рассказывает профессор Амхерст-Колледжа из штата Массачусетс, Виктория Швейцер – в «Непрошедшем времени».

РЕКЛАМА

Слушайте программу «Непрошедшее время» на нашем сайте http://www.echo.msk.ru

М. ПЕШКОВА: Это был очень гостеприимный дом, — так пишут многие современники. Кто здесь бывал?

В. ШВЕЙЦЕР: Легче сказать, по-моему, кто здесь не бывал. Вообще-то, здесь бывали люди, которых они любили, с которыми они дружили. [Виктор Платонович] Некрасов [1911-87, гл. ред. Журнала «Континент» в Париже 1975-82] у них бывал – правда, не на этой квартире – эту квартиру они получили уже после его отъезда [в 1974-м]; [Зиновий] Гердт; [Леонид] Куравлёв, [Александр] Трофимов; [Людмила Марковна] Гурченко была – Михаил Абрамович же снял такой фильм-монолог — по-моему, замечательный – мне кажется, что это совершенно замечательная работа Гурченко.

М. ПЕШКОВА: Это о [Федерико] Феллини [1920-94]?

В. ШВЕЙЦЕР: «Послушай, Феллини» [1993], да. Но она, по-моему, её не признаёт. Она с Михаилом Абрамовичем на этом фильме жутко поссорилась – чего ей там было не э-э… Ну, у каждого свой характер. Например, там была, по-моему, фраза – что-то вроде того, что «Вы только меня позовите, я за Вами на коленях поползу», — говорит она, обращаясь к Феллини. А Люся говорит, «Я такого не скажу никогда! Да я ни одному мужику такого не скажу!» — как будто это она говорит, а не её героиня… Какие-то у них были там [трения]. И когда, ничего про это не зная, ей позвонила сказать, как я потрясена этой ролью, она со мной даже разговаривать не захотела.

Но был потрясающий вечер – я его как сейчас помню. Её муж тогдашний [Константин Купервейс] играл – он был музыкант отличный – играл, а она пела – ну, это было незабываемо, просто.

Булат [Окуджава, 1924-97] бывал. Тоже пел здесь, конечно. И в этот вечер был Булат, и чего-то стал Люсиному мужу говорить, а потом, когда тот заиграл, он сказал, «Ой, извините, чтобы я такому мастеру и мог чего-то там высказывать?». Вот….

Гердт был постоянным гостем. Ну, с Гердтом, конечно, стихи читались. [Сергей Юрьевич] Юрский [род. 1935] бывал… Ну, все были…. [композитор Георгий Васильевич] Свиридов [1915-1998] бывал – они очень любили Свиридова и дружили с ним домами, и дачу снимали, там, близко от него. Там они виделись, встречались. Даже трудно мне перечислить всех, кто здесь бывал.

Ну, конечно, бывали люди, с которыми он работал. Сценаристов у него, практически, не было, потому что он сценарии сам себе писал. Ну, когда-то Володя Тендряков бывал, но это было на совсем старой квартире.

Было очень живо всегда. Было очень весело, очень, как я понимаю, интеллектуально насыщенно. Не было пустоты – вот не было этого, что собрались люди лишь для того, чтобы выпить и время провести. Конечно, выпивали, и очень даже выпивали – я сама выпивала… И помню, на каком-то дне рождения Михаила Абрамовича мы с женой Гердта [Татьяной Александровной Правдиной] соревновались. Я ей говорила, «Мне, главное, не напиться до того, как приедет мой муж. А она мне, наоборот, говорила, что ей, главное, напиться, до того, как приедет её муж. Не знаю, как Таня, но я уже отключилась – я напилась очень сильно.

Ну, они дружили с Володей Басовым [Владимир Павлович, 1923-87] – он был близким человеком. Они вместе на двух машинах ездили путешествовать в Чехословакию, и тогда их там вот эти чехословацкие события застали [в 1968]. И я помню Мишины рассказы. А тогда, в этот момент, было, может быть, 50 лет брака моих родителей, но, может быть, сорок – как я говорю, я свободно плаваю по собственной хронологии.

М. ПЕШКОВА: Это 1968-й год – значит, «золотая» свадьба Ваших родителей.

В. ШВЕЙЦЕР: «Золотая» свадьба, точно! И Миша привёз им сервиз, маме, в подарок. Но в Праге, вот, их застало это дело… Как я помню по их рассказам, там в это время был Серёжа Юрский. И он на окраине был у каких-то своих друзей, а они в центре города останавливались в гостинице. И вдруг, среди ночи, Мишу зовут к телефону, а телефон был внизу у портье, — звонит Юрский и говорит, «Михаил Абрамович, у вас стреляют?». А он говорит, «Нет, у нас не стреляют. А что ты, Серёжа, выпил лишнего? Что?». А оказалось, что советские танки вошли в Прагу. Вот это было огромное впечатление для них – очень тяжёлое впечатление. Они разговаривали там с разными людьми – портье вот этой гостиницы, где они жили, пожилой человек, говорил, что по этому зданию даже немцы не решились стрелять – по Национальной галерее. Советские стреляют… Ну, в общем, тяжело это очень было.

С Васей [Василием Сергеевичем] Ордынским [1923-85], режиссёром [среди фильмов: «Первая любовь», 1968, «Хождение по мукам», 1977], они дружили. И он бывал.

Конечно, бывали тут художники. Вот, видите тут картинка стоит? Это художник Игорь Лемешев, оформлял «Мёртвые души». Вот это вот эскиз. Он теперь мне принадлежит, и я его мечтаю увезти к себе домой. Я очень его люблю. Я честно Вам говорю, что труднее перечислить тех, кто тут не бывал. Весёлый, широкий, очень интеллектуально насыщенный дом. И людям тут было не просто – «выпить-закусить», а интересно разговаривать. [Александр Александрович] Калягин [род. 1942] , конечно, бывал.

М. ПЕШКОВА: Михаил Абрамович, похоже, без своей жены жить не мог. Он ушёл из жизни два года после того, как не стало Софии Милькиной. И он ведь хотел об этом сделать фильм? Каково ему без неё?... Да?

В. ШВЕЙЦЕР: Была у него такая идея – сделать фильм, посвящённый её памяти. И сюжет был очень простой – вот он едет в машине, может быть, с дачи или что-то…, и по сторонам дороги, в Москве это уже, мне кажется, Ленинградский проспект это был, — дома, где жили его друзья. Ну, может, это было условно, но – тем не менее. «Вот Булат здесь жил», «вот здесь жил тот вот…». И он, по ходу дела проезжая эти дома близких, которые тоже уже ушли, он к ним обращается и говорит, «Соня… Вот теперь Соня теперь там у вас. Ребята, встретьте её, позаботьтесь о ней. Вы же знаете, она не ориентируется нигде, вообще»… Вот такой вот был очень сильный фильм.

Он опубликовал этот сценарий в какой-то газете, «Экран и сцена», может быть, который теперь, как я понимаю, уже не существует. Но, тем не менее, вот это напечатано – вот тут на стенке висит у него.

И он хотел в этом фильме сам сняться. И договорились – это включили во что-то такое вроде подготовительного периода, и он поехал на съёмочный день. И вернулся очень какой-то разочарованный, раздавленный. И говорит, «Ничего не получилось… Нет, это не для меня. Я это, по-видимому, сделать совершенно не могу». И показал мне это. И он ещё с юмором сказал, «Ну, зато меня подстригли хорошо, и машину вымыли»…

И он как-то решил, что он не может это сыграть, хотя, говорит, «Ну, может быть, весной когда-то – в более хорошую погоду, в более хорошее настроение…». И правда, он когда показал мне – когда я посмотрела эту плёнку, мне тоже показалось, что чего-то там нет самого важного – то, что есть в тексте, на экране – не совсем получилось. И он тогда сказал, «Может, Серёжа Юрский сыграет?». И тогда, как раз поговорила с Сергеем Юрьевичем и говорила, «Вот Михаил Абрамович думает — может, Вы сыграете и сможете это сделать?». И он сказал, «Нет, я этого не сыграю, потому что ЭТО сыграть может только он сам, а чтобы я сыграл, это должен быть совсем другой сценарий».

Вот так это, к сожалению, не осуществилось, и я даже не знаю, сохранилась ли эта проба. Не видела я её никогда [с тех пор].

М. ПЕШКОВА: Какой была Софья Милькина? Каков у неё был характер? Вот читаешь фильмографию и видишь: постановщик – Швейцер, режиссёр – Милькина. Всё время перекликаются эти две фамилии в одной и той же работе.

В. ШВЕЙЦЕР: Как-то они сидели где-то там в санатории в Крыму – была опять компания, конечно. И она сказала, «А сейчас вот я вам сочиню пародию на [Андрея] Вознесенского». И все стали смеяться, «Куда?... да-да…». И она ушла, вроде бы обидевшись. И через 15 минут вышла и сочинила совершенно блестящую пародию на стихи Вознесенского. Где-то это тоже записано у неё. Она была человек абсолютно блестящий. Разносторонне блестящий. Хотя, кажется, писала сильно безграмотно. Знала литературу, она искусство знала, она музыку знала блестяще.

[Исаак Иосифович] Шварц [род. 1923, композитор, автор музыки к фильмам, в т.ч. Швейцера, напр. «Бегство мистера Маккинли», 1975] в каком-то документальном фильме о нём рассказал какую-то историю, про Соню, как раз – он записывал музыку к какому-то фильму, а Соня всё время подходила и делала ему замечания. И, в конце концов, он совершенно озверел и послал её… ДОВОЛЬНО ДАЛЕКО. Она повернулась и отошла. Когда кончилась репетиция, она, говорит, не слова не говоря, подошла, взяла у оркестранта скрипку и сыграла «Чакону» [итал. ciaconna] [Йоганна Себастиана] Баха [ре-минор]. И тут, говорит, я понял, что я не должен был посылать её ТАК ДАЛЕКО – что она в этом что-то понимает.

Бесконечно преданная своему мужу и их общему делу. Действительно, они, начиная, в общем, очень рано – примерно с этого времени Миша и считает свою фильмографию – они работали вместе. И она была очень важным человеком для него.

Я всегда слышала, «Швейцер – такой интеллигентный режиссёр…». Там, ну, например, про Пырьева говорят – рабочий какой-то на колосниках там храпит. Он начинает съёмку и слышит храп – и кончилось тем, что он обнаружил этого человека, который спит там, на колосниках – схватил, говорят, топор и за реквизиты побежал его убивать. А Швейцер – всегда очень интеллигентно, вроде, говорят, голоса не повышает, там, то есть…

А потом, когда я побывала у них на съёмках, я поняла – ну, Швейцеру же легко не повышать голос – Соня всё время орёт. Соня организует массовку. Соня следит за светом. Соня всё время здесь, и всё организует. Поэтому Швейцер может не орать, а сосредоточиться на своих творческих проблемах.

Характер у Сони был очень не лёгкий.

М. ПЕШКОВА [на фоне музыки]: «Она была слишком близких другом, соратником. Они думали одинаково. Они воспринимали искусство одинаково», — сказала Виктория Швейцер. Повесить мемориальную доску давно решили власти. Её исполнили по проекту художника Игоря Лемешева, кто работал со Швейцером на картине «Мёртвые души»:

«В этом доме жили Михаил Швейцер и Софья Милькина», —

Гласит соответствующий текст, отлитый в металле. Без профилей, без украшательств. Но такая память властям неугодна. Их ответ был «Мы жён на доски не помещаем». И лежит доска в доме того, кто создал киношедевры «Маленькие трагедии» и «Время, вперёд!».

И ещё одна украденная память. Кто-то на Востряковском кладбище из семейного захоронения украл бронзовое надгробие с могилы малолетнего сына Швейцера и Милькиной. Если за три десятилетия вы его не переплавили, верните, пожалуйста, работу на место. Его проект придумала мама маленького мальчика, жена Михаила Швейцера.

Звукорежиссёр Анастасия Хлопкова, и я, Майя Пешкова – программа «Непрошедшее время».




Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире