13 июля 2008
Z Непрошедшее время Все выпуски

Судьбы русской эмиграции устами Линн Виссон, известного ООНовского переводчика


Время выхода в эфир: 13 июля 2008, 08:35



Линн Виссон передаёт директору Библиотеки-фонда В.А.Москвину книгу из библиотеки своих родителей



В.Г.Костомаров и Линн Виссон


МАЙЯ ПЕШКОВА: Русская американка Линн Виссон [Елена Владимировна], известный ООНовский переводчик-синхронист – автор не только книг по теории и практике перевода, но и популярной в Америке книги об интернациональных браках – «Женатые незнакомцы» — продолжает сегодня рассказ о своём отце, Владимире Виссоне, многолетнем арт-директоре популярной в Нью-Йорке картинной галереи Вильденстейнов.

ЛИНН ВИССОН: Когда была выставка в Галерее Вильденстейнов [Игоря Фёдоровича] Стравинского – его рисунки, эскизы и театральные портреты, и другие, Стравинский пришёл в галерею перед открытием выставки. Он хотел сам посмотреть, без толпы. Ну, папа с удовольствием с ним познакомился, показывал ему всё. Он был настолько удивлён, что Стравинский делал какие-то едкие замечания обо всех – всех критиковал. Редко, чтобы у него было доброе слово [для кого-либо].

Он каждое произведение знал прекрасно, и обо всех что-то говорил. Единственное, что когда прошли мимо рисунка его сына, с которым он тогда не разговаривал, он ничего не сказал – прошёл мимо, как будто не знал, чья это работа или что это.

М. ПЕШКОВА: Кстати, судьба ведь Вашего отца необыкновенна. Он же сын фабрикантов из Киева. Он киевлянин по происхождению. Каковы корни Вашего отца?

Л. ВИССОН: Его отец и мать – оба были из Киева – испокон веков жили там, в Киеве и вокруг. Я больше об их предках почти ничего не знаю. Я знаю только, что там был один какой-то конный офицер в семье – папы.

А после эмиграции семья мамы попала в Швецию, а семья папы попала в Данию. В Дании ему очень понравилось. У них всегда были очень тёплые чувства по отношению к Дании. А после этого семья папы, так же как и семья мамы, попала во Францию. Вот там они поженились. И там папа много лет работал в кино. Кинорежиссёром. С такими звёздами как Даниэль Дарьё [Danielle Darrieux, род. 1 мая 1917] , Эдвиж Фейер [Edwige, урожд. Луиз Каролин Кюнати (Louise Caroline Cunati) Feuillère (29 окт 1907 – 13 нов 1998), иногда под сценическим именем Кора Линн (Cora Lynn)] и Жан Габен [Jean Gabin (Jean Gabin Alexis Moncorgé), 17 мая 1904 — 15 нов 1976].

Но когда он приехал в Америку, ему друзья сразу объяснили, что Голливуд это не Париж, и ему там нечего делать.

Я думаю, что мы сегодня забываем о том, какая была богатая, бурная культурная жизнь у русских эмигрантов в Париже. В 1928-м году было больше, чем 16 книжных магазинов, 28 газет и журналов. Люди, которые представляли всевозможные и невозможные политические и социальные течения мысли – Вы знаете об этом знаменитом случае – это было в 1920-е годы, когда была премьера пьесы [Михаила Афанасьевича] Булгакова «Дни Турбиных», и там был момент, когда играют «Боже, царя храни». Полпублики встало, другие стали кричать, орать. В конце концов, началась драка. Спустился занавес, вызвали милицию [полицию], потому что это был такое столкновение между этими группами разными.

Мамин дядя, Аркадий [Вениминович] Руманов [1878-1960, известный журналист в Питере, был редактором газеты «Слово». Он был другом [Корнея Ивановича] Чуковского [урожд. Николай Васильевич Корнейчуко́в, 19 (31) мар 1882—28 окт 1969)], [Юрия Павловича] Анненкова [11 (23) июл 1889—12 июл 1974] , [Александра Александровича] Блока [16 (28) ноя 1880—7 авг 1921] , [Валерия Яковлевича] Брюсова (1 (13) декабря 1873—9 октября 1924]. И сейчас о нём [Руманове] пишет книгу и уже опубликовала много статей блестящий искусствовед питерский Елена Пантелеевна Яковлева, она же – профессор Российского государственного педагогического университета в Питере и сотрудница Русского музея в Питере. Она собрала фантастические о Руманове материалы, и из этих статей делает сейчас книгу.

М. ПЕШКОВА: Я хочу вернуться к Вашему отцу, к тем годам, когда они жили в Киеве. После Киева они уехали жить во Францию, правильно я понимаю?

Л. ВИССОН: Через Данию и Германию, да, во Францию.

М. ПЕШКОВА: Но это была состоятельная семья настолько, что она могла дать детям – всем мальчикам, а их было три сына – образование хорошее во Франции, да?

Л. ВИССОН: Вы знаете, да. И то, что отличает как раз Первую волну эмиграции и отличает их от Второй, не говоря уж от Третьей волны – то, что это были европейцы, это были люди, которые понимали значение европейской культуры и языков. То есть, когда мама и папа оба попали в Америку, они уже оба очень прилично говорили по-английски. Второй у них был язык французский. И мама и папа говорили, что когда они были маленькие, [у них] была английская «мисс» [Miss], и немецкая «фройляйн» [Fräulein], и французская «мадмуазель» [mademoiselle], и считали, что это абсолютно естественно и нормально, чтобы маленький ребёнок говорил на четырёх языках.

А когда я появилась на свете, они считали, что это естественно, чтобы я также разговаривала на четырёх языках. У меня были другие идеи, и это была борьба моего детства. Они «победили».

Интерлюдия.

М. ПЕШКОВА: Мне хотелось узнать о Вашей биографии личной. Итак, Вы в России уже не первый раз. Что Вас впервые привело в Россию?

Л. ВИССОН: Я была первый раз в России в 1965-м году, когда я ещё училась в университете. Потому что… Ну, школу я окончила в Нью-Йорке, а потом поступила в Редклифф-Колледж [Radcliffe College] — это тогда так называлось женское отделение Гарвардского университета, а на третьем курсе я съездила в университет штата Индианы, где был курс… пять недель занимались курсом по русскому языку и русской культуре, а пять недель – поездка в Россию. Это была моя первая поездка в Россию. И это сыграло огромную роль в моей жизни, потому что это – страна, которая была для меня только в каких-то картинках, там, и в стихах, например, Чуковского и [Самуила Яковлевича] Маршака, или в рассказах родителей, или в русских обедах – вдруг стало реальностью.

Я Вам дам такой пример. Я знала мамин адрес в Петербурге – ул. Загородная, 45. Шестьдесят пятый год. И я решила, что я, всё-таки, поищу, найду этот дом, хоть сфотографирую для неё.

Ну, я с сокурсницей – мы сели, по-моему, в трамвай, доехали и нашли дом. И там стоял дом, [по адресу ул.] Загородная, 45. Ну, дальше что? Мы подходим, я вхожу, и какая женщина: «Девушка, чего Вам?». Я сказала, «Ничего… Просто [неразборчиво]». – «Все вопросы, там, по жилплощади – за углом!».

Я испугалась. Отошла. Потом решила, ну что, второй раз я попробую. Пошла. И там сидела дежурная консьержка, глубокая-глубокая старушка – ей было, наверное, около восьмидесяти. У неё было какое-то доброе лицо и приятная улыбка. [Она сказала] «Девушка, можно Вам помочь? Чего Вам?». Я сказала, «Вы знаете, ничего… Мне только интересно, вы не помните такую семью – фамилия была Левенсон Левин – отец, мать и две маленькие девушки? И вот они здесь жили».

Она посмотрела, как будто это самый нормальный и естественный вопрос в мире, и ответила: «Девушка, милая! Ну, конечно, но опоздали Вы – они давным-давно уехали».

«Опоздали Вы» — как будто я, там, на час опоздала на встречу.

Я помню, что вот она против Витебского вокзала, и там памятник, по-моему, Грибоедову, и часы – всё, как описала мама.

Словом, это было литературное отступление. А 1965-й год – это первая поездка в Россию. У меня были какие-то, действительно, чувства, как будто корни, связи, с этой страной, о которых я сама даже не подозревала.

Ну, окончив университет, я поступила в аспирантуру, училась два года в Колумбийском университете [Columbia University] на магистерскую степень. Потом вернулась в Гарвард – на докторскую. После чего я десять лет преподавала русский язык и литературу в американских университетах, главным образом в Колумбийском университете. Но мне всегда, уже с университетских лет, очень нравился перевод и особенно синхронный перевод.

Я уже занималась синхронном, и даже в университете – занималась с первыми группами советских туристов тогда, в 1960-е годы.

После многих лет преподавания я сдала экзамены в ООН. Поступила туда, и 24 года работала штатным синхронным переводчиком с русского и французского на английский. В течение семи лет я переводила также на переговорах по грузино-абхазскому вопросу.

А сейчас я всё ещё работаю по контракту в ООН и преподаю перевод в Институте по переводу в «Грэдуит Скул ов Транслэйшн энд Интэпретэйшн [Graduate School of Translation and Interpretation – магистратура для перевода и синхронного перевода] в Монтерее [Monterey Institute of International Studies (MIIS) – Монтерейский институт международных исследований, отделение Миддлберийского колледжа [Middlebury College], в Калифорнии. И преподаю мастер-классы здесь, в издательстве «Р-Валент».

М. ПЕШКОВА: Вы ещё были в России – тогда, когда Вы были в команде Фила Донахью [Phil Donahue, 1935]?

Л. ВИССОН: Да, я приехала с командой Донахью – познакомилась с ним, так как я переводила и на его телемостах в Америке – было несколько телемостов. Это были одни из первых, когда он их организовал вместе с Владимиром Познером. Донахью пригласил меня в свою команду в Россию, так что я переводила, я была на всех этих телемостах в России. И, что было очень интересно, мы тогда собирали публику для телемостов – стояли, там, на улицах, станциях метро – с представительницей Гостелерадио, и предлагали людям – «приходите в такой-то день туда, и вы сможете задавать вопросы и участвовать в телемостах».

М. ПЕШКОВА: Как реагировали люди?

Л. ВИССОН: Очень положительно, но для них это было что-то совершенно новое. Это, всё-таки, были восьмидесятые годы, середина восьмидесятых годов. Сначала немножко с недоверием, а потом им очень понравилось. Особенно, у нас была о молодёжи программа – у Донахью – и о женщинах. Вот к этому был очень большой интерес.

М. ПЕШКОВА: Именно в женской программе прозвучала та знаменитая фраза о том, что «секса в России нет»? [«В Советском Союзе секса нет на телевидении»] .

Л. ВИССОН: Да, это тогда было, что «секса нет». Хотя, конечно, эта несчастная женщина, которая это сказала, что это не совсем то, что она имела в виду, но это стало уже классикой телевидения.

Интерлюдия: М. ПЕШКОВА: Переводчик-синхронист Линн Виссон – о судьбах русской эмиграции в «Непрошедшем времени».

М. ПЕШКОВА: Я хочу вернуться к прошлому. Очень гостеприимный дом Ваших родителей. В нём бывала часто г-жа Набокова. Она приходилась писателю [Владимиру] Набокову сестрой?

Л. ВИССОН: Сначала я познакомилась с Мариной Викторовной Литковской – она дочь Софьи Дмитриевны Набоковой. С Мариной Викторовной мы познакомились, потому что много лет мы были коллегами – мы вместе преподавали в Барнарде – это женское отделение [колледж гуманитарных наук] Колумбийского университета [Barnard College]. Марина Викторовна тоже часто бывала в России.

Мать Марины Викторовны – Софья Дмитриевна Набокова – она – родная сестра известного композитора Николая Дмитриевича Набокова, и она была двоюродной сестрой писателя Владимира Владимировича Набокова. Бала такая связь с семьёй Набоковых.

А Софья Дмитриевна – через Марину и сама – она давала мне свои рецепты. Я считаю, что она была невероятно хорошей кулинаркой, поваром – у неё классическая русская кухня. Это, наверно, одни из самых лучших рецептов в моей книге.

М. ПЕШКОВА: А какой она была? Что было для неё характерно? Что она рассказывала о семье? Каковы были беседы? Это ведь не просто была дегустация блюд, а ведь это были бесконечные разговоры?

Л. ВИССОН: Я была знакома скорее с дочерью, Мариной, чем с Софьей Дмитриевной. Но в доме бывали и другие очень интересные люди. Например, Роза Раскина – она также как и Марина преподавала в Колумбийском университете, но она в России была актрисой в камерном театре – в Москве, в 1920-е годы. Ну, она эмигрировала в 1925-м в Лондон, и в 1940-м попала в Нью-Йорк. Но у неё до конца её дней остались дикция и речь профессиональной актрисы. И она учила, я  не знаю, сколько поколений студентов русскому языку, и читала с ними русские стихи.

М. ПЕШКОВА: О ком она вспоминала?

Л. ВИССОН: Ну, она вспоминала об актёрах театра, о театральном мире. Ей это всё это было знакомо. Вы знаете также, что Дженни Грей, жена Андрея Седых, тоже пела, была в театральном мире.

Было у нас знакомство с такой семьёй – Евгения Марковна Бельская. Она родилась в 1884-м году, и она играла, выступала – и в Народном доме, и потом в оперетте. Жила и в Германии. А её дочь, Мира Франкфурт, которой сейчас 103 года – родом также из Петербурга, выступала сначала в провинциальных театрах. В Германии она была замужем за киносценаристом и режиссёром Фёдором Степановичем Оцепом [9 фев 1895, Москва — 20 июн 1949, Оттава, Канада], который поставил в России фильм «Земля в плену» [1927] , в Берлине – «Живой труп» [1929] . И он был автором сценарии «Аэлиты», очень известного фильма [1924].

Мира Осиповна – сама человек очень яркий, литературный – в 103 года всё ещё читает, ещё следит за событиями в России. Сама часто бывала в России. И она, также как и другие подруги мамы, всегда прекрасно, отлично выглядит. Она дружила с Лилей Брик, о которой она была, скажем, не самого хорошего мнения, и сказала, что для дружбы Лилия Брик не очень годилась, что с ней было довольно трудно общаться.

А когда ей задавали вопросы и хотели воспоминаний, она сказала, что «мне неприятно говорить, рассказывать, о людях, уже ушедших, о которых я не могу говорить хорошее».

М. ПЕШКОВА: Я хотела по поводу Вашего отца рассказать [расспросить]. Вот, кто бывал у него в гостях в Галерее? Вот какие рассказы запомнились Вам – прямо из этой книги?

Л. ВИССОН: Папа общался с целым рядом и политиков, и художников, и музейных работников. Потому что люди, которые покупают картины это самые разные люди. Папа дружил, например, и [тот] часто приходил в Галерею – писатель Эрих Мария Ремарк, немецкий писатель [Erich Maria Remarque, 22 июн 1898 — 25 сен 1970]. Они давно дружили, ещё по Берлину.

Ремарк собирал картины. Но Ремарк был не очень лёгкий человек. А особенно когда он выпивал, он мог так орать-кричать, в то время, когда он чувствовал себя хорошо и был в хорошем настроении – папа сказал, что [Ремарк] был обаятельный спокойный человек. Он раз одалживал какие картины для выставок в Вильденстейне, и вдруг пришёл и кричал, что что же так повесили картины, что солнце на них падает, что было неверно, потому что всё это было внутри помещения – какое солнце? И в Вилденстейне, вообще, знают, как обращаться с картинами.

Ну, надо было его успокоить – папа его повёл куда-то сесть в кафе, немножко закусить – успокоился. Но самое, что мне запомнилось – интересный рассказ папы о Ремарке, это было, когда папа пришёл к нему в гостиницу, а Ремарк там сидел с рукописью.

Ремарк сказал: «Ты знаешь, мне надоели все эти успехи – критики хвалят, говорят, как это прекрасно, а денег нет. Денег я получаю… — мне надоело. Я решил написать бестселлер».

Папа спросил, а что такое на самом деле «бестселлер». А Ремарк сказал «Это очень просто. Это было немножко элементы детектива, немножко какие-то элементы Достоевского, и очень большой «бум-бум-бум» [намёк на секс] «. Это люди понимают. А роман, который лежал у него на столе, это была «Триумфальная арка» [Arc de Triomphe, 1945] , который действительно стал бестселлером.

Папа говорил, что у Ремарка было очень много романов, но любовью его жизни была Марлен Дитрих [Marlene Dietrich, урожд. Marie Magdalene Dietrich, 27 дек 1901 – 6 мая 1992]. Хотя о нём она никогда не говорила, но это была настоящая, кажется, любовь.

М. ПЕШКОВА: А Ваш отец знал Марлен Дитрих тоже?

Л. ВИССОН: Нет. По-моему, шапочное знакомство было, но он её не знал.

Интерлюдия.

М. ПЕШКОВА: Но ещё один писатель, ещё одна писательская судьба – связана с именем Вашего отца. Это Сомерсет Моэм [Уи́льям Со́мерсет Мо́эм [sʌməsɪt mɔːm] (англ. William Somerset Maugham; 25 янв 1874 Париж — 16 дек 1965, Ницца)]?

Л. ВИССОН: Сомерсет Моэм был человеком очень застенчивым, не любил, там, чтобы о нём много писали. А когда была выставка, и попросили Моэма написать предисловие к каталогу, он отказался подписать это предисловие. А папа где-то добился автографа, и в каталоге они это как-то уже напечатали. А Моэм сказал «Моё почтение!» на это – ему очень понравилось, и тогда он пришёл и подписал каталог.

М. ПЕШКОВА: Хочу вернуться к вашему отцу – к тем годам, которые отец провёл во Франции. Я имею в виду годы войны. Как война прошла по Вашей семье?

Л. ВИССОН: Знаете, когда мои родители жили во Франции, они как большинство эмигрантов из России, они были без паспорта. У них были так называемые Нансенские паспорта. Это паспорта «апатрид» то есть «без гражданства», «без штатов» [«без государств»]. А с этим жили очень хорошо.

Но французское правительство решило, когда уже началась война, что все должны служить [в армии], не только французские граждане, так что папа был мобилизован к самому началу войны, потому он знал столько языков – он стал переводчиком. И он был назначен переводчиком в лагерь, в котором были задержаны немцы, которых подозревали в шпионаже. Эти немцы хотели эмигрировать. Работа папы было как-то узнать, кто действительно хочет эмигрировать и ни чем там плохим не занимается – просто попал случайно, будучи немцем во Франции, и кто занимался там чем-то нехорошим.

Но было очень много и французских солдат – папа с ними дружил. Папа прекрасно говорил по-французски. У папы лучшие друзья во время войны – был французский аристократ, у которого были предки жили во Франции со средних веков, и механик. И они втроём, эта тройка, были абсолютно неразлучными, с той разницей, что жёны французов имели право навестить их, и даже на несколько дней. Когда мама подала на это – то есть, причина, «почему Вы хотите туда съездить?» — «Навестить мужа-солдата». Ответ был «Причина не действительная».

То есть, считали, что эти эмигранты из России и евреи достойны служить во Французской армии, но недостойны, чтобы жёнам давали такие же привилегии как французам.

И мои родители, после приезда в Америку, много лет думали, что, может быть [будет лучше] даже вернуться во Францию. Потому что когда папа был демобилизован, он просто… это было случайная судьба, что он встретился с мамой, которая тоже сбежала из Парижа, потому что уже немцы наступали с севера. А когда они встретились, папа сказал маме, «Ну хорошо, а сейчас мы вернёмся в Париж, в нашу квартиру». А мама сказала, «Ни в какой Париж мы не вернёмся, мы едем в Америку» — где уже находились родители папы и его два брата, старший и младший. – «… иначе мы попадём в концлагерь Гестапо».

Папа этого не понял, потому что в армии, конечно, они новостей не получали – он не знал, что делалось, что происходило на войне, во время войны. Ему это показалось фантастикой – какая там Америка? Когда после всех этих волн эмиграций из Скандинавии, Германии – во Франции они осели, он чувствовал, что он как будто француз. Но этот опыт во время войны убедил его, что во Франции он был «саль метек» [sale métèque]  — «грязный иностранец», а не француз. Тем более, что они испытывали при отъезде из Франции – получение билетов и так далее – это было очень трудно. С ТРУДОМ спаслись.

Так что, первые, ну, пять-десять, лет они серьёзно думали во возвращении во Францию, а потом уже как-то осели в Америку [-е]. Но – я – помню, что меня особенно готовили, потому что считали, что мы «вернёмся» во Францию, мне придётся ходить во французскую школу, и надо успеть – там есть школьные программы во Франции.

То, что я замечала (и очень рано заметила) во всех домах эмигрантских – они очень сильно отличались от домов моих американских друзей – в смысле, что в Америке всё – встроенное – и стеллажи, и книжные полки, и мебель какая-то… В эмигрантских домах всё было сделано так, что ничего встроенного не было – ни оборудования, ни мебели. Так, что при следующей эмиграции приехал бы грузовик, всё в коробки и до свидания.

Я то даже, когда, к сожалению, мне пришлось сейчас и отказаться от квартиры мамы после её смерти – хотя она жила 65 лет в той квартире в Америке, было то же самое. Ничего встроенного не было.

М. ПЕШКОВА: Скажите, пожалуйста, а у отца были неприятности по службе во Франции? Как там относились к нему?

Л. ВИССОН: Да, но в Париже, хотя [и] были какие-то французские друзья, знакомые, но, в общем, они жили в русской среде. Папа ходил в русскую школу. Ну, он ходил во французский университет, и там слушал лекции, всё… А друзья – это русская колония, и особенно русско-еврейская колония.

Когда он уже служил в армии, он уже по-настоящему почувствовал антисемитизм, хотя ЯКОБЫ он боролся против фашистов. Это, по-моему, была одной из причин, почему он больше не хотел вернуться во Францию.

Мои дедушки и бабушки с обеих сторон были довольно богатыми, состоятельными людьми. Они несколько раз всё потеряли. Папа во Франции – ну, учился, немножко, там, занимался искусством. Окончил курсы по политическим наукам в  «Л’Эколь де сиянс политик» [École Libre des Sciences Politiques – частная школа политических наук, известная также как Sciences Po]. Мама ходила на какие-то занятия по искусствоведению в Сорбонне. Но им не нужно было по-настоящему зарабатывать себе на жизнь, потому что всё было обеспечено – у родителей мамы был огромный «Шато Жизье» (?Château Gisieux), в котором, между прочим, они венчались.

Всё это изменилось в 1929-м году с мировым, глобальным, крахом банков и Депрессией в Америке, и они впервые стали думать о том, что «нужно работать». Это тогда папа стал заниматься кино – кинорежиссёром. А, приехав в Америку, он понял, что ему уже карьеры в кино не будет. Тогда [он] использовал свои знания – что он знал. Он знал искусство. Он знал французский язык – что напрашивается «французская художественная галерея». Вот он туда и попал.

Папа мне всегда говорил, и когда я была маленькая, я это совсем не понимала, а с возрастом я это всё больше и больше понимаю – говорил, «Понимаешь, в жизни главное – не деньги. Ты можешь очень хорошо жить с деньгами и очень хорошо жить без денег. Главное, что когда они у тебя есть, чтобы знать, как от них получать удовольствие, как их разумно тратить, как их использовать, чтобы и другим было хорошо. А когда у тебя никаких денег нет, чтобы ты знал всё равно как радоваться жизни – как хорошо жить без этих денег».

М. ПЕШКОВА: Мемуары Владимира Виссона «Судьба жить искусством» увидели свет благодаря стараниям его дочери Линн Виссон, выступившей в нашем эфире.

Звукорежиссёры Вера Кузнецова и Наталья Селиванова. А я – Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».

Слушайте программу «Непрошедшее время» на нашем сайте http://www.echo.msk.ru





Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире