13 июля 2008
Z Непрошедшее время Все выпуски

Судьбы русской эмиграции устами Линн Виссон, известного ООНовского переводчика


Время выхода в эфир: 13 июля 2008, 08:35



Линн Виссон передаёт директору Библиотеки-фонда В.А.Москвину книгу из библиотеки своих родителей



В.Г.Костомаров и Линн Виссон


МАЙЯ ПЕШКОВА: Русская американка Линн Виссон [Елена Владимировна], известный ООНовский переводчик-синхронист – автор не только книг по теории и практике перевода, но и популярной в Америке книги об интернациональных браках – «Женатые незнакомцы» — продолжает сегодня рассказ о своём отце, Владимире Виссоне, многолетнем арт-директоре популярной в Нью-Йорке картинной галереи Вильденстейнов.

ЛИНН ВИССОН: Когда была выставка в Галерее Вильденстейнов [Игоря Фёдоровича] Стравинского – его рисунки, эскизы и театральные портреты, и другие, Стравинский пришёл в галерею перед открытием выставки. Он хотел сам посмотреть, без толпы. Ну, папа с удовольствием с ним познакомился, показывал ему всё. Он был настолько удивлён, что Стравинский делал какие-то едкие замечания обо всех – всех критиковал. Редко, чтобы у него было доброе слово [для кого-либо].

Он каждое произведение знал прекрасно, и обо всех что-то говорил. Единственное, что когда прошли мимо рисунка его сына, с которым он тогда не разговаривал, он ничего не сказал – прошёл мимо, как будто не знал, чья это работа или что это.

М. ПЕШКОВА: Кстати, судьба ведь Вашего отца необыкновенна. Он же сын фабрикантов из Киева. Он киевлянин по происхождению. Каковы корни Вашего отца?

Л. ВИССОН: Его отец и мать – оба были из Киева – испокон веков жили там, в Киеве и вокруг. Я больше об их предках почти ничего не знаю. Я знаю только, что там был один какой-то конный офицер в семье – папы.

А после эмиграции семья мамы попала в Швецию, а семья папы попала в Данию. В Дании ему очень понравилось. У них всегда были очень тёплые чувства по отношению к Дании. А после этого семья папы, так же как и семья мамы, попала во Францию. Вот там они поженились. И там папа много лет работал в кино. Кинорежиссёром. С такими звёздами как Даниэль Дарьё [Danielle Darrieux, род. 1 мая 1917] , Эдвиж Фейер [Edwige, урожд. Луиз Каролин Кюнати (Louise Caroline Cunati) Feuillère (29 окт 1907 – 13 нов 1998), иногда под сценическим именем Кора Линн (Cora Lynn)] и Жан Габен [Jean Gabin (Jean Gabin Alexis Moncorgé), 17 мая 1904 — 15 нов 1976].

Но когда он приехал в Америку, ему друзья сразу объяснили, что Голливуд это не Париж, и ему там нечего делать.

Я думаю, что мы сегодня забываем о том, какая была богатая, бурная культурная жизнь у русских эмигрантов в Париже. В 1928-м году было больше, чем 16 книжных магазинов, 28 газет и журналов. Люди, которые представляли всевозможные и невозможные политические и социальные течения мысли – Вы знаете об этом знаменитом случае – это было в 1920-е годы, когда была премьера пьесы [Михаила Афанасьевича] Булгакова «Дни Турбиных», и там был момент, когда играют «Боже, царя храни». Полпублики встало, другие стали кричать, орать. В конце концов, началась драка. Спустился занавес, вызвали милицию [полицию], потому что это был такое столкновение между этими группами разными.

Мамин дядя, Аркадий [Вениминович] Руманов [1878-1960, известный журналист в Питере, был редактором газеты «Слово». Он был другом [Корнея Ивановича] Чуковского [урожд. Николай Васильевич Корнейчуко́в, 19 (31) мар 1882—28 окт 1969)], [Юрия Павловича] Анненкова [11 (23) июл 1889—12 июл 1974] , [Александра Александровича] Блока [16 (28) ноя 1880—7 авг 1921] , [Валерия Яковлевича] Брюсова (1 (13) декабря 1873—9 октября 1924]. И сейчас о нём [Руманове] пишет книгу и уже опубликовала много статей блестящий искусствовед питерский Елена Пантелеевна Яковлева, она же – профессор Российского государственного педагогического университета в Питере и сотрудница Русского музея в Питере. Она собрала фантастические о Руманове материалы, и из этих статей делает сейчас книгу.

М. ПЕШКОВА: Я хочу вернуться к Вашему отцу, к тем годам, когда они жили в Киеве. После Киева они уехали жить во Францию, правильно я понимаю?

Л. ВИССОН: Через Данию и Германию, да, во Францию.

М. ПЕШКОВА: Но это была состоятельная семья настолько, что она могла дать детям – всем мальчикам, а их было три сына – образование хорошее во Франции, да?

Л. ВИССОН: Вы знаете, да. И то, что отличает как раз Первую волну эмиграции и отличает их от Второй, не говоря уж от Третьей волны – то, что это были европейцы, это были люди, которые понимали значение европейской культуры и языков. То есть, когда мама и папа оба попали в Америку, они уже оба очень прилично говорили по-английски. Второй у них был язык французский. И мама и папа говорили, что когда они были маленькие, [у них] была английская «мисс» [Miss], и немецкая «фройляйн» [Fräulein], и французская «мадмуазель» [mademoiselle], и считали, что это абсолютно естественно и нормально, чтобы маленький ребёнок говорил на четырёх языках.

А когда я появилась на свете, они считали, что это естественно, чтобы я также разговаривала на четырёх языках. У меня были другие идеи, и это была борьба моего детства. Они «победили».

Интерлюдия.

М. ПЕШКОВА: Мне хотелось узнать о Вашей биографии личной. Итак, Вы в России уже не первый раз. Что Вас впервые привело в Россию?

Л. ВИССОН: Я была первый раз в России в 1965-м году, когда я ещё училась в университете. Потому что… Ну, школу я окончила в Нью-Йорке, а потом поступила в Редклифф-Колледж [Radcliffe College] — это тогда так называлось женское отделение Гарвардского университета, а на третьем курсе я съездила в университет штата Индианы, где был курс… пять недель занимались курсом по русскому языку и русской культуре, а пять недель – поездка в Россию. Это была моя первая поездка в Россию. И это сыграло огромную роль в моей жизни, потому что это – страна, которая была для меня только в каких-то картинках, там, и в стихах, например, Чуковского и [Самуила Яковлевича] Маршака, или в рассказах родителей, или в русских обедах – вдруг стало реальностью.

Я Вам дам такой пример. Я знала мамин адрес в Петербурге – ул. Загородная, 45. Шестьдесят пятый год. И я решила, что я, всё-таки, поищу, найду этот дом, хоть сфотографирую для неё.

Ну, я с сокурсницей – мы сели, по-моему, в трамвай, доехали и нашли дом. И там стоял дом, [по адресу ул.] Загородная, 45. Ну, дальше что? Мы подходим, я вхожу, и какая женщина: «Девушка, чего Вам?». Я сказала, «Ничего… Просто [неразборчиво]». – «Все вопросы, там, по жилплощади – за углом!».

Я испугалась. Отошла. Потом решила, ну что, второй раз я попробую. Пошла. И там сидела дежурная консьержка, глубокая-глубокая старушка – ей было, наверное, около восьмидесяти. У неё было какое-то доброе лицо и приятная улыбка. [Она сказала] «Девушка, можно Вам помочь? Чего Вам?». Я сказала, «Вы знаете, ничего… Мне только интересно, вы не помните такую семью – фамилия была Левенсон Левин – отец, мать и две маленькие девушки? И вот они здесь жили».

Она посмотрела, как будто это самый нормальный и естественный вопрос в мире, и ответила: «Девушка, милая! Ну, конечно, но опоздали Вы – они давным-давно уехали».

«Опоздали Вы» — как будто я, там, на час опоздала на встречу.

Я помню, что вот она против Витебского вокзала, и там памятник, по-моему, Грибоедову, и часы – всё, как описала мама.

Словом, это было литературное отступление. А 1965-й год – это первая поездка в Россию. У меня были какие-то, действительно, чувства, как будто корни, связи, с этой страной, о которых я сама даже не подозревала.

Ну, окончив университет, я поступила в аспирантуру, училась два года в Колумбийском университете [Columbia University] на магистерскую степень. Потом вернулась в Гарвард – на докторскую. После чего я десять лет преподавала русский язык и литературу в американских университетах, главным образом в Колумбийском университете. Но мне всегда, уже с университетских лет, очень нравился перевод и особенно синхронный перевод.

Я уже занималась синхронном, и даже в университете – занималась с первыми группами советских туристов тогда, в 1960-е годы.

После многих лет преподавания я сдала экзамены в ООН. Поступила туда, и 24 года работала штатным синхронным переводчиком с русского и французского на английский. В течение семи лет я переводила также на переговорах по грузино-абхазскому вопросу.

А сейчас я всё ещё работаю по контракту в ООН и преподаю перевод в Институте по переводу в «Грэдуит Скул ов Транслэйшн энд Интэпретэйшн [Graduate School of Translation and Interpretation – магистратура для перевода и синхронного перевода] в Монтерее [Monterey Institute of International Studies (MIIS) – Монтерейский институт международных исследований, отделение Миддлберийского колледжа [Middlebury College], в Калифорнии. И преподаю мастер-классы здесь, в издательстве «Р-Валент».

М. ПЕШКОВА: Вы ещё были в России – тогда, когда Вы были в команде Фила Донахью [Phil Donahue, 1935]?

Л. ВИССОН: Да, я приехала с командой Донахью – познакомилась с ним, так как я переводила и на его телемостах в Америке – было несколько телемостов. Это были одни из первых, когда он их организовал вместе с Владимиром Познером. Донахью пригласил меня в свою команду в Россию, так что я переводила, я была на всех этих телемостах в России. И, что было очень интересно, мы тогда собирали публику для телемостов – стояли, там, на улицах, станциях метро – с представительницей Гостелерадио, и предлагали людям – «приходите в такой-то день туда, и вы сможете задавать вопросы и участвовать в телемостах».

М. ПЕШКОВА: Как реагировали люди?

Л. ВИССОН: Очень положительно, но для них это было что-то совершенно новое. Это, всё-таки, были восьмидесятые годы, середина восьмидесятых годов. Сначала немножко с недоверием, а потом им очень понравилось. Особенно, у нас была о молодёжи программа – у Донахью – и о женщинах. Вот к этому был очень большой интерес.

М. ПЕШКОВА: Именно в женской программе прозвучала та знаменитая фраза о том, что «секса в России нет»? [«В Советском Союзе секса нет на телевидении»] .

Л. ВИССОН: Да, это тогда было, что «секса нет». Хотя, конечно, эта несчастная женщина, которая это сказала, что это не совсем то, что она имела в виду, но это стало уже классикой телевидения.

Интерлюдия: М. ПЕШКОВА: Переводчик-синхронист Линн Виссон – о судьбах русской эмиграции в «Непрошедшем времени».

М. ПЕШКОВА: Я хочу вернуться к прошлому. Очень гостеприимный дом Ваших родителей. В нём бывала часто г-жа Набокова. Она приходилась писателю [Владимиру] Набокову сестрой?

Л. ВИССОН: Сначала я познакомилась с Мариной Викторовной Литковской – она дочь Софьи Дмитриевны Набоковой. С Мариной Викторовной мы познакомились, потому что много лет мы были коллегами – мы вместе преподавали в Барнарде – это женское отделение [колледж гуманитарных наук] Колумбийского университета [Barnard College]. Марина Викторовна тоже часто бывала в России.

Мать Марины Викторовны – Софья Дмитриевна Набокова – она – родная сестра известного композитора Николая Дмитриевича Набокова, и она была двоюродной сестрой писателя Владимира Владимировича Набокова. Бала такая связь с семьёй Набоковых.

А Софья Дмитриевна – через Марину и сама – она давала мне свои рецепты. Я считаю, что она была невероятно хорошей кулинаркой, поваром – у неё классическая русская кухня. Это, наверно, одни из самых лучших рецептов в моей книге.

М. ПЕШКОВА: А какой она была? Что было для неё характерно? Что она рассказывала о семье? Каковы были беседы? Это ведь не просто была дегустация блюд, а ведь это были бесконечные разговоры?

Л. ВИССОН: Я была знакома скорее с дочерью, Мариной, чем с Софьей Дмитриевной. Но в доме бывали и другие очень интересные люди. Например, Роза Раскина – она также как и Марина преподавала в Колумбийском университете, но она в России была актрисой в камерном театре – в Москве, в 1920-е годы. Ну, она эмигрировала в 1925-м в Лондон, и в 1940-м попала в Нью-Йорк. Но у неё до конца её дней остались дикция и речь профессиональной актрисы. И она учила, я  не знаю, сколько поколений студентов русскому языку, и читала с ними русские стихи.

М. ПЕШКОВА: О ком она вспоминала?

Л. ВИССОН: Ну, она вспоминала об актёрах театра, о театральном мире. Ей это всё это было знакомо. Вы знаете также, что Дженни Грей, жена Андрея Седых, тоже пела, была в театральном мире.

Было у нас знакомство с такой семьёй – Евгения Марковна Бельская. Она родилась в 1884-м году, и она играла, выступала – и в Народном доме, и потом в оперетте. Жила и в Германии. А её дочь, Мира Франкфурт, которой сейчас 103 года – родом также из Петербурга, выступала сначала в провинциальных театрах. В Германии она была замужем за киносценаристом и режиссёром Фёдором Степановичем Оцепом [9 фев 1895, Москва — 20 июн 1949, Оттава, Канада], который поставил в России фильм «Земля в плену» [1927] , в Берлине – «Живой труп» [1929] . И он был автором сценарии «Аэлиты», очень известного фильма [1924].

Мира Осиповна – сама человек очень яркий, литературный – в 103 года всё ещё читает, ещё следит за событиями в России. Сама часто бывала в России. И она, также как и другие подруги мамы, всегда прекрасно, отлично выглядит. Она дружила с Лилей Брик, о которой она была, скажем, не самого хорошего мнения, и сказала, что для дружбы Лилия Брик не очень годилась, что с ней было довольно трудно общаться.

А когда ей задавали вопросы и хотели воспоминаний, она сказала, что «мне неприятно говорить, рассказывать, о людях, уже ушедших, о которых я не могу говорить хорошее».

М. ПЕШКОВА: Я хотела по поводу Вашего отца рассказать [расспросить]. Вот, кто бывал у него в гостях в Галерее? Вот какие рассказы запомнились Вам – прямо из этой книги?

Л. ВИССОН: Папа общался с целым рядом и политиков, и художников, и музейных работников. Потому что люди, которые покупают картины это самые разные люди. Папа дружил, например, и [тот] часто приходил в Галерею – писатель Эрих Мария Ремарк, немецкий писатель [Erich Maria Remarque, 22 июн 1898 — 25 сен 1970]. Они давно дружили, ещё по Берлину.

Ремарк собирал картины. Но Ремарк был не очень лёгкий человек. А особенно когда он выпивал, он мог так орать-кричать, в то время, когда он чувствовал себя хорошо и был в хорошем настроении – папа сказал, что [Ремарк] был обаятельный спокойный человек. Он раз одалживал какие картины для выставок в Вильденстейне, и вдруг пришёл и кричал, что что же так повесили картины, что солнце на них падает, что было неверно, потому что всё это было внутри помещения – какое солнце? И в Вилденстейне, вообще, знают, как обращаться с картинами.

Ну, надо было его успокоить – папа его повёл куда-то сесть в кафе, немножко закусить – успокоился. Но самое, что мне запомнилось – интересный рассказ папы о Ремарке, это было, когда папа пришёл к нему в гостиницу, а Ремарк там сидел с рукописью.

Ремарк сказал: «Ты знаешь, мне надоели все эти успехи – критики хвалят, говорят, как это прекрасно, а денег нет. Денег я получаю… — мне надоело. Я решил написать бестселлер».

Папа спросил, а что такое на самом деле «бестселлер». А Ремарк сказал «Это очень просто. Это было немножко элементы детектива, немножко какие-то элементы Достоевского, и очень большой «бум-бум-бум» [намёк на секс] «. Это люди понимают. А роман, который лежал у него на столе, это была «Триумфальная арка» [Arc de Triomphe, 1945] , который действительно стал бестселлером.

Папа говорил, что у Ремарка было очень много романов, но любовью его жизни была Марлен Дитрих [Marlene Dietrich, урожд. Marie Magdalene Dietrich, 27 дек 1901 – 6 мая 1992]. Хотя о нём она никогда не говорила, но это была настоящая, кажется, любовь.

М. ПЕШКОВА: А Ваш отец знал Марлен Дитрих тоже?

Л. ВИССОН: Нет. По-моему, шапочное знакомство было, но он её не знал.

Интерлюдия.

М. ПЕШКОВА: Но ещё один писатель, ещё одна писательская судьба – связана с именем Вашего отца. Это Сомерсет Моэм [Уи́льям Со́мерсет Мо́эм [sʌməsɪt mɔːm] (англ. William Somerset Maugham; 25 янв 1874 Париж — 16 дек 1965, Ницца)]?

Л. ВИССОН: Сомерсет Моэм был человеком очень застенчивым, не любил, там, чтобы о нём много писали. А когда была выставка, и попросили Моэма написать предисловие к каталогу, он отказался подписать это предисловие. А папа где-то добился автографа, и в каталоге они это как-то уже напечатали. А Моэм сказал «Моё почтение!» на это – ему очень понравилось, и тогда он пришёл и подписал каталог.

М. ПЕШКОВА: Хочу вернуться к вашему отцу – к тем годам, которые отец провёл во Франции. Я имею в виду годы войны. Как война прошла по Вашей семье?

Л. ВИССОН: Знаете, когда мои родители жили во Франции, они как большинство эмигрантов из России, они были без паспорта. У них были так называемые Нансенские паспорта. Это паспорта «апатрид» то есть «без гражданства», «без штатов» [«без государств»]. А с этим жили очень хорошо.

Но французское правительство решило, когда уже началась война, что все должны служить [в армии], не только французские граждане, так что папа был мобилизован к самому началу войны, потому он знал столько языков – он стал переводчиком. И он был назначен переводчиком в лагерь, в котором были задержаны немцы, которых подозревали в шпионаже. Эти немцы хотели эмигрировать. Работа папы было как-то узнать, кто действительно хочет эмигрировать и ни чем там плохим не занимается – просто попал случайно, будучи немцем во Франции, и кто занимался там чем-то нехорошим.

Но было очень много и французских солдат – папа с ними дружил. Папа прекрасно говорил по-французски. У папы лучшие друзья во время войны – был французский аристократ, у которого были предки жили во Франции со средних веков, и механик. И они втроём, эта тройка, были абсолютно неразлучными, с той разницей, что жёны французов имели право навестить их, и даже на несколько дней. Когда мама подала на это – то есть, причина, «почему Вы хотите туда съездить?» — «Навестить мужа-солдата». Ответ был «Причина не действительная».

То есть, считали, что эти эмигранты из России и евреи достойны служить во Французской армии, но недостойны, чтобы жёнам давали такие же привилегии как французам.

И мои родители, после приезда в Америку, много лет думали, что, может быть [будет лучше] даже вернуться во Францию. Потому что когда папа был демобилизован, он просто… это было случайная судьба, что он встретился с мамой, которая тоже сбежала из Парижа, потому что уже немцы наступали с севера. А когда они встретились, папа сказал маме, «Ну хорошо, а сейчас мы вернёмся в Париж, в нашу квартиру». А мама сказала, «Ни в какой Париж мы не вернёмся, мы едем в Америку» — где уже находились родители папы и его два брата, старший и младший. – «… иначе мы попадём в концлагерь Гестапо».

Папа этого не понял, потому что в армии, конечно, они новостей не получали – он не знал, что делалось, что происходило на войне, во время войны. Ему это показалось фантастикой – какая там Америка? Когда после всех этих волн эмиграций из Скандинавии, Германии – во Франции они осели, он чувствовал, что он как будто француз. Но этот опыт во время войны убедил его, что во Франции он был «саль метек» [sale métèque]  — «грязный иностранец», а не француз. Тем более, что они испытывали при отъезде из Франции – получение билетов и так далее – это было очень трудно. С ТРУДОМ спаслись.

Так что, первые, ну, пять-десять, лет они серьёзно думали во возвращении во Францию, а потом уже как-то осели в Америку [-е]. Но – я – помню, что меня особенно готовили, потому что считали, что мы «вернёмся» во Францию, мне придётся ходить во французскую школу, и надо успеть – там есть школьные программы во Франции.

То, что я замечала (и очень рано заметила) во всех домах эмигрантских – они очень сильно отличались от домов моих американских друзей – в смысле, что в Америке всё – встроенное – и стеллажи, и книжные полки, и мебель какая-то… В эмигрантских домах всё было сделано так, что ничего встроенного не было – ни оборудования, ни мебели. Так, что при следующей эмиграции приехал бы грузовик, всё в коробки и до свидания.

Я то даже, когда, к сожалению, мне пришлось сейчас и отказаться от квартиры мамы после её смерти – хотя она жила 65 лет в той квартире в Америке, было то же самое. Ничего встроенного не было.

М. ПЕШКОВА: Скажите, пожалуйста, а у отца были неприятности по службе во Франции? Как там относились к нему?

Л. ВИССОН: Да, но в Париже, хотя [и] были какие-то французские друзья, знакомые, но, в общем, они жили в русской среде. Папа ходил в русскую школу. Ну, он ходил во французский университет, и там слушал лекции, всё… А друзья – это русская колония, и особенно русско-еврейская колония.

Когда он уже служил в армии, он уже по-настоящему почувствовал антисемитизм, хотя ЯКОБЫ он боролся против фашистов. Это, по-моему, была одной из причин, почему он больше не хотел вернуться во Францию.

Мои дедушки и бабушки с обеих сторон были довольно богатыми, состоятельными людьми. Они несколько раз всё потеряли. Папа во Франции – ну, учился, немножко, там, занимался искусством. Окончил курсы по политическим наукам в  «Л’Эколь де сиянс политик» [École Libre des Sciences Politiques – частная школа политических наук, известная также как Sciences Po]. Мама ходила на какие-то занятия по искусствоведению в Сорбонне. Но им не нужно было по-настоящему зарабатывать себе на жизнь, потому что всё было обеспечено – у родителей мамы был огромный «Шато Жизье» (?Château Gisieux), в котором, между прочим, они венчались.

Всё это изменилось в 1929-м году с мировым, глобальным, крахом банков и Депрессией в Америке, и они впервые стали думать о том, что «нужно работать». Это тогда папа стал заниматься кино – кинорежиссёром. А, приехав в Америку, он понял, что ему уже карьеры в кино не будет. Тогда [он] использовал свои знания – что он знал. Он знал искусство. Он знал французский язык – что напрашивается «французская художественная галерея». Вот он туда и попал.

Папа мне всегда говорил, и когда я была маленькая, я это совсем не понимала, а с возрастом я это всё больше и больше понимаю – говорил, «Понимаешь, в жизни главное – не деньги. Ты можешь очень хорошо жить с деньгами и очень хорошо жить без денег. Главное, что когда они у тебя есть, чтобы знать, как от них получать удовольствие, как их разумно тратить, как их использовать, чтобы и другим было хорошо. А когда у тебя никаких денег нет, чтобы ты знал всё равно как радоваться жизни – как хорошо жить без этих денег».

М. ПЕШКОВА: Мемуары Владимира Виссона «Судьба жить искусством» увидели свет благодаря стараниям его дочери Линн Виссон, выступившей в нашем эфире.

Звукорежиссёры Вера Кузнецова и Наталья Селиванова. А я – Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».

Слушайте программу «Непрошедшее время» на нашем сайте http://www.echo.msk.ru



Комментарии

4

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

mikhail 13 июля 2008 | 13:47

другие люди
В одной из передач героиня решала для себя вопрос "люди первой эмиграции это те же, что при советах или другие?".
Каждая последующая передача подтверждает, что другие.
Спасибо за это непрошедшее время.


13 июля 2008 | 20:54

Удивительная программа
Потрясающая программа! Майя Лазаревна, Вы просто гений. Я каждый выходной день жду "Непрошедшее время", это одна из немногих программ на радио вообще, которые достойны того, чтобы их слушали. Редколлегия "Эхо Москвы" потрясающе прозорливы в этом отношении. Поблагодарите и того, кто выкладывает с такой любовью текстовые материалы по Вашей программе. Они выполняются с удивительной грамотностью и чёткостью. Спасибо вам всем.


#11893 15 июля 2008 | 01:52

Очень интересно! Благодарю, так и хочется слушать ...


19 июля 2008 | 10:10

О передачах Майи Пешковой.
Я полностью присоединяюсь к комментарию Василия Петровича - я согласна с каждым его словом. Каждое воскресенье спешу послу-
шать передачу, а потом ещё читаю её в интернете. Спасибо огромное Майе Пешковой и
сотрудникам "Эхо Москвы".


Анна Семёновна.

19.07.08.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире