06 июля 2008
Z Непрошедшее время Все выпуски

Линн Виссон — переводчик-синхронист ООН. Воспоминание о русской эмиграции


Время выхода в эфир: 06 июля 2008, 08:35

Линн Виссон





Владимир Виссон



МАЙЯ ПЕШКОВА: Линн [Елена Владимировна] Виссон, переводчик-синхронист, проработавшая четверть века в ООН, преподаватель русского языка и литературы во многих американских университетах, а также автор ряда книг о российско-американских семьях. Мы говорим о родителях Линн – о матери, (Марии) Львовне, скончавшейся два года назад в Нью-Йорке в возрасте 97 лет, и о её приятельницах.

ЛИНН ВИССОН: Мама была из Питера. У неё две подруги из Питера. Всё ещё они остались в Нью-Йорке. Одной – 103 – Мира Осиповна, Франкфурт. Её первый муж был очень известным русским кинорежиссёром в Германии; второй – Муси Герстман – ей сейчас 107 лет. Если она услышит Вашу программу, она меня убьёт, потому что она выдаёт себя за 105, это бы её смертельно оскорбило.

Могу Вам сказать, что, и то, что, по-моему, характеризует это поколение эмигрантов, это что они всегда собой занимались. Для них внешность играла очень важную роль. Они считали, что человек как-то всё время на людях, даже когда он сидит один сам с собой. Ну, я Вам дам пример простой. Пару месяцев назад я там гуляла по Бродвею недалеко от нас, и там встретила эту Мусю со своей домработницей. Ну, «здравствуй-здравствуй», всё, пошла домой. Минут через десять раздаётся звонок: «Леночка, Леночка! Ты меня извини!». Я говорю, «Мусенька, за что – «извини»?!?». – «За то, что я тебя встретила на улице, и я была непричёсанной». И в сто семь лет, она раз в неделю в парикмахерскую на причёску и на маникюр.

М. ПЕШКОВА: Это все такие подруги были у Вашей мамы?

Л. ВИССОН: По-моему, все. То есть, никто не приходит в голову, кто не ходил регулярно в парикмахерскую, никто не обращал внимания на одежду, на общую внешность. И это для них очень важно было, что как женщины они были женственны. Они так же, как и сегодня многие женщины в России, считали, что феминистка это слово, скорее, отрицательное.

М. ПЕШКОВА: [Расскажите о] семье мамы. Они питерские, и они уехали ещё до Революции [1917-го года], да? Как складывалась их жизнь?

Л. ВИССОН: Родители моей мамы уехали с ней и с её старшей сестрой во время Революции. Отец мамы занимался международным судоходством и одно время был банкиром. Он был из Прибалтики. Мама была из Питера. Родилась она в Гатчине. А как многим эмигрантам им предстояло не одна эмиграция, а несколько эмиграций.

Вы знаете, как они – родители моего отца, как и многие – очень мало кто себе тогда представлял, что, уезжая из России это надолго, может быть, навсегда. Им тогда казалось, что это какие-то незначительные беспорядки, что это всё это пройдёт, и что через несколько месяцев они вернутся домой. Почти вся эта группа, эти люди, которые уезжали в октябре, в сентябре 1917-го и 1918-го, уезжали без зимней одежды. Они были настолько уверены, что быстро вернутся.

А семья мамы, они сначала уехали в Швецию, Стокгольм, где, между прочим, у мамы была очень интересная встреча с известной сейчас, ставшей очень известной, писательницей, Ирены Немировской [также «Немировски»].

М. ПЕШКОВА: Да, эта писательница очень широко теперь издаётся в России – издательство «Текст» выпустила её книги. Она ведь погибла в концлагере, Немировская?

М. ПЕШКОВА: Она в Освенциме погибла. Мама с ней познакомилась в Швеции. Ну, потом они во Франции дружили. В Швеции встреча была очень интересная, потому что мама была маленькая. Ирен была – ну, она уже тогда была подростком, но мать этой Ирен заставляла одеться как маленькой девчонкой. Мать была такая дама, искала себе ухажёров, и ей было нехорошо, чтобы знали, что дочь такого возраста. Это Ирен было нехорошо, что ей нужно было играть с маленькими детьми. Это отражается почти во всём творчестве Немировской. Это ненависть к матери – её творчество этим пропитано. Её рассказ «Балл» — всё это о ненависти к матери.

М. ПЕШКОВА: А что Ваша мама вспоминала о встречах с Немировской? И что Вам запомнилось?

Л. ВИССОН: Мама к ней очень хорошо относилась. Но в Швеции мама была маленькой. Ну, когда было ясно, что эти беспорядки в России не такие незначительные, и семья мамы уехала дальше в Германию, где мама два года ходила в немецкую школу, после этого во Францию, где они поселились на лет 20, где она познакомилась с моим отцом и вышла замуж.

Во Франции она с папой… они продолжали встречаться с Ирен Немировской и её мужем, Эпштейном. Но тогда, первое время, Немировски – она и муж, они общались с русской еврейской эмиграцией во Франции. А потом, когда Ирен стала писать для таких крайне-правых газет и журналов как «Лё Матэн» [Le Matin], вся эта русская колония прекратила общение с ней, потому что уже всем было неприятно. Было ясно, что война на носу, почему человек так сотрудничает с фашистами.

М. ПЕШКОВА: А что послужило тем моментом, что она попала в лагерь, Ирен Немировски? Её кто-то предал?

Л. ВИССОН: Это я не знаю. Это не известно. Но в то время она была уже очень известной писательницей. Она считала, потому что она крестилась, и муж крестился, они крестили своих детей, что [это] их спасёт. Но о них, конечно, Гестапо знало.

М. ПЕШКОВА: А в Америке выходят книги Немировски?

Л. ВИССОН: Да, её «Сюит Франсэз» [Irène Némirovsky, Suite française – (Éditions Denoël, 2004) «Французская сюита». Русский перевод Е. Кожевниковой, издательство Текст, Москва, 2006] стало бестселлером недавно.

М. ПЕШКОВА: Французская эмиграция – с кем они дружили, с кем встречались? Был ли Иван Бунин среди их знакомых?

Л. ВИССОН: Иван Бунин был среди их знакомых, но это знакомый папы, а не знакомый мамы. Папа ходил в Русский лицей – была [такая] русская школа в Париже, где было очень много русских эмигрантов. Там было и русское образование, и французский язык и литература. Они все гордились Буниным, очень гордились.

М. ПЕШКОВА: Ещё бы – Нобелевский лауреат.

Л. ВИССОН: Вот именно. Но Бунин, хотя писатель великолепный, но отличался такой неприятной чертой характера, что был невероятно скуп. А когда собирали фонды для Русской школы, которая жила на частных пожертвованиях, и обратились к Бунину, он ни копейки не дал. Сказал, что вот этим он не занимается, такой благодетельностью.

М. ПЕШКОВА: Отец пишет в своей книге о Бунине? Говорит ли о нём – может, какие-то встречи с Буниным, как-то запомнились Вам, в пересказах отца?

Л. ВИССОН: Папа был намного моложе Бунина, естественно. Так что, он не был с ним знаком. Скорее, продолжение этой истории было в Америке. Потому что покойный Андрей Седых – его настоящие имя и фамилия Яков [Моисеевич] Цвибак – редактор в течение многих десятилетий газеты «Новое русское слово» [выпускающий (1960–1965) и главный (1973–1994 годы)] — много лет был секретарём Бунина. И, между прочим, Андрей Седых оставил все свои документы, всё литературное наследство Библиотеке Йельского университета. Так что, для учёных, занимающихся Буниным, это – сокровище, этот архив.

М. ПЕШКОВА: А про Андрея Седыха – какой след [он] оставил в Вашей семье? То есть, как часто общались, общался Ваш отец с ним? Что их связывало и что, наоборот, разъединяло? Ведь о нём пишут совсем немного у нас в стране. Тем более, и произведения его у нас не столь активно издаются. У нас он остался писателем не то что второго, — даже третьего ряда.

Л. ВИССОН: Но… Андрей Седых… Я очень хорошо помню его. Это был друг дома. Он с Женей Грей [Евгенией О. Липовской (псевд. Jenny Grey)], его женой [с 1932-го года] – они часто бывали у нас, мы бывали у них. Я считаю, что, может быть, это не Лев Толстой, но он сыграл важнейшую роль в эмиграции. Потому что самое главное, я думаю, и сейчас, особенно после Перестройки, забывают – что было в те годы, и что было в Америке в 1940-50-е годы. Ну, наверно, до конца 1950-х годов. Россия могла бы быть на Луне или другой планете. Не было никакого контакта. Никто не приезжал. Никто туда не ездил.

Для нас, детей, было абсолютно непонятно, почему мы учимся языку, на котором по-нашему никто не говорит. В то время, как меня заставляли с детства учиться французскому очень хорошо – летом ездим во Францию, есть с кем играть – с детьми, есть взрослые, есть целые культуры, города – это для детей было что-то живое. Россия – это то, что мы называли «карусель в небе» — не существует.

Андрей Седых был активистом до конца своих дней. Он был одним из организаторов Литфонда [Русского литературного фонда (Russian Literary Fund)] , который всё время помогал бедным русским писателям. Этот фонд давал им на что жить. Он устраивал лекции, чтения стихов, чтения писателей. Помогал. Издательство Мартьянова было расположено там, в здании, где было расположено издательство «Нового русского слова». На всех мероприятиях он присутствовал. Он связывал людей. Даже в те годы, когда почти не было контактов с Россией, ему, всё-таки, удавалось, там… какие-то письма туда он отправлял, какие-то ответы он получал.

Женя Грей в Европе была очень известной певицей. И она всё давала концерты. Иногда на частных вечерах сама пела песни. Я бы сказала, что они были сердцевиной культуры этой «первой волны» эмиграции в Нью-Йорке.

Он ещё искал людей – писателей для «Нового русского слова». Газета платила гроши. Я помню, что когда – я в те годы занималась Есениным – дело давно минувших дней, — он просил, я что-то, там, написала – статью, ну, довольно большую, за которую мне заплатили целых шесть долларов, которыми я тогда очень гордилась. Люди писали для «Нового русского слова» не ради денег, а ради дела. Ради святого дела сохранения русской культуры.

М. ПЕШКОВА: Насколько я знаю, именно Андрей Седых стал инициатором создания «Нового русского слова», а до этого существовали «Современные записки» в Париже, и потом, тогда, когда стало ясно, что «Современным запискам» не на что, буквально, будет существовать, тогда издание переехало в Нью-Йорк, обретя новое имя. Так ли это?

Л. ВИССОН: Я не историк, так что боюсь Вам соврать. Но я знаю, что «Новое русское слово» существовало ещё до Седых. Когда он пришёл [в 1942-м году] , газета уже существовала. И то, о чём забывают – что удивительно – что Андрей Седых, хотя он был главным редактором, он не мог на этом себе просто заработать достаточно на жизнь. Он был страховым агентом. Он продавал страховку моим родителям и почти всем эмигрантам той волны. Он ходил по домам по вечерам, объяснял что и как, и занимался страховкой. Иначе он и Женя, они бы умерли с голоду.

Интерлюдия.

М. ПЕШКОВА: Какой была она, жена Седыха, певица?

Л. ВИССОН: Она была настоящая леди. Миниатюрной. Говорила — [был] очень высокий голос, очень корректно. Она всегда давала ему выступать. Она была всегда на фоне у него, помощницей.

М. ПЕШКОВА: С кем он дружил, с кем общался? С [Марком Александровичем] Алдановым [урожд. Ландау, 1886 10 26 (11 07 по нов. ст., Киев – 1957 02 25, Ницца]?

Л. ВИССОН: Он с Алдановым… Он со всеми [общался]. Наверно, было бы легче Вам сказать, с кем он не общался, потому что он общался со всей этой «волной» эмигрантов.

Ещё, его книги … Хотя я понимаю, почему Вы говорите, что считают, что второстепенная литература, но они отражали реальность и реалии того времени. Его книги о писателях, например, «Дорогие и близкие» — вот эта книга осталась классикой в эмиграции.

Ещё он писал очень много рассказов о людях того времени. Сегодня они [кажутся] какими-то сентиментальными, но тогда это была живая реальность для людей того времени [«Старый Париж» (1925), «Париж ночью» (1928), «Там, где была Россия» (1930), «Дорога через океан» (1942), «Замело тебя снегом, Россия» (1964), «Крымские рассказы» (1977), «Пути-дороги» (1980) и др. В книге «Далекие, близкие» (1962) – воспоминания об И.А. Бунине, А.И. Куприне, М.А. Алданове, Ф.И. Шаляпине, С.В. Рахманинове и др.].

М. ПЕШКОВА: То есть, он был востребован Нью-Йорком, востребован русской эмиграцией, которая уехала после Второй мировой войны в Америку?

Л. ВИССОН: Да. Безусловно. И «Новое русское слово», наверно, бы давно погибло и закрыло бы свои двери, если [бы] не «третья» [волна] эмиграции, в основном, еврейской эмиграции 1970-х годов. Это дало новую жизнь этой газете. И уже тогда поступил на работу целых ряд новых журналистов, новых писателей. Ну, потом уже были контакты с Россией, уже было совсем другое дело.

М. ПЕШКОВА: Не из «Нового…» ли »… русского слова» вышла газета «Новый американец»? Или она, то что называется, была «контргазетой» «Новому русскому слову»?

Л. ВИССОН: Вы знаете, я не специалистка по газетам. Я боюсь соврать. Я не могу Вам сказать.

М. ПЕШКОВА: Какова судьба Седыха? Я имею в виду, откуда он приехал? Какого он происхождения? И что стало с ним в последний его период жизни?

Л. ВИССОН: Вы знаете, он всё время участвовал в жизни газеты, почти до конца, когда он болел. Мне кажется, что он из Одессы, но могу ошибиться [род. 1902, Феодосия – ум. 1994, Нью-Йорк. С 1920 года во Франции].

Для него это было его дитё, эта газета.

М. ПЕШКОВА: У него большое потомство осталось после него?

Л. ВИССОН: Нет, у него детей не было.

М. ПЕШКОВА: А что стало с его архивом? Он в Йеле, да?

Л. ВИССОН: Архив его в Йеле, да. Архив он передал Йельскому университету.

М. ПЕШКОВА: А кто ещё запомнился из друзей Ваших родителей? Кто бывал в Вашем доме? Кто приходил на Ваши праздники, в основе которых, как я понимаю, была именно русская кухня? И книга, которая недавно увидела свет в России [«200 блюд русского зарубежья. Рецепты классической кухни» (М., 2001], основана на тех домашних обедах, приёмах, которые бывали очень часто – именно организованные Вашей семьёй?

Л. ВИССОН: Вы знаете, все, так сказать, участники этой [волны] эмиграции, они все приглашали, как-то по очереди. Если в воскресенье были у нас, то в следующее воскресенье ещё были у кого-то. А потом у третьей, у четвёртой.

То, что интересно в эмиграции, что… особенно у ТОЙ эмиграции, люди – друзья по несчастью. То есть, выбор был мал. Кое-кто уже был знаком по Европе, но очень многие – это были люди, которые познакомились в Нью-Йорке после Войны или, там, в одном доме – там мы ещё познакомились с одним, третьим, четвёртым человеком.

Со стороны папы – были его знакомые через Галерею Уилденстейнов [Wildenstein & Co., 19 East 64th Street, New York, NY 10021], где он больше свыше 30 лет служил директором выставок. Это самая знаменитая, большая галерея мира. Есть и Галлерея Уилденстейнов в Париже, и в Буэнос-Айресе, и в Токио. Были интересные люди и оттуда. И были художники русские, например, художник – ну, он русский/польский/еврейский художник – Мане-Кац [Имануэль Кац, 5 июн 1894, Кременчуг — 9 сен 1962, Хайфа] , который много лет жил в Париже, устраивал выставки в Нью-Йорке – у него были выставки в Уиденстейне. Это был очень талантливый художник, очень добрый человек, который был готов, например, отдать свои картины студентке за полцены или за меньше, если он считал, что студентка действительно любит его картины. Папа часто ходил с ним есть пельмени в ресторане «Русская чайная» — Russian Tea-Room, в Нью-Йорке.

Такие люди были…

Была прекрасная и незаслуженно забытая художница – Александра Пригель, хотя – она по матери Цейтлин – сейчас многие её картины находятся в музее в Израиле, в Раматгане. Как раз там целый музей её работ. Очень талантливая художница. У неё натюрморты, портреты, фигуры. Её муж был миллионером, ядерным физиком и президентом Нью-Йоркской Академии наук [The New York Academy of Sciences] . Он также был очень талантливым музыкантом. Он писал музыку – сочинял. Так как они могли себе позволить, он раз в году нанимал Карнеги-Холл, большой зал с Карнеги-Холлом, приглашал всех друзей и устраивал концерты, на которых он играл.

У него, у Пригелей, была огромная квартира в «Отель дез артистс» [Hotel des Artistes – «гостиница для художников»] на западной стороне Нью-Йорка [1 W 67th St New York, NY 10023], где действительно можно было бы без труда парковать лайнер Боинг, и ещё было место для 300 человек, на вечере. А в том же самом доме была квартира-студия известного художника эмигрантского, Михаила Вербова. Вербов был портретист. Всё ещё в Музее Метрополитена в Нью-Йорке хранятся его работы – его портрет [Фёдора Михайловича] Шаляпина в роли Бориса Годунова, и Эцио Пинза также – по-моему, это было в «Дон-Карло»… — не помню, там… Он также нарисовал портрет папы и даже Вашего покорного слуги.

Интерлюдия

М. ПЕШКОВА: Насколько я знаю, он был учеников [Ильи] Репина?

Л. ВИССОН: Да, он был другом Репина. Он дожил почти до ста одного года, и он также возглавлял группу российский монархистов в Нью-Йорке.

М. ПЕШКОВА: С кем ещё дружил отец по роду работы? Ведь, когда он работа в галерее в течение трёх десятилетий, в одной из самых крупных галерей мира, очень много людей входило в круг его друзей. Были ли самые близкие друзья? Или только те, кто связан с ним по роду его деятельности?

Л. ВИССОН: Я думаю, у папы «друг» это был ДРУГ, и ему было безразлично, через работу или не через работу. Например, был очень известный американский киноактёр, Эдвард Джи Робертсон [Edward G. Robinson], настоящее имя и фамилия Эммануил Голдберг [урожд. Emanuel Goldenberg; идиш: עמנואל גאלדנבערג; 12 дек 1893, Бухарест, Румыния – 26 янв 1973] – играл, я не знаю, в сотнях американских детективов, триллерах того времени – самый известный его фильм был «Маленький Цезарь» — Little Caeasar.

Когда Робертсон приходил к нам домой, к родителям, все швейцары просто падали, там, на лопатки – хотели автограф, всё… Для меня это был просто какой-то добренький дядя, который со мной играл. Я помню, что когда я была во втором классе, и нужно было что-то писать, там, для школьной газеты, Робертсон дал мне интервью – на полном серьёзе, как мы с Вами сидим и беседуем, он беседовал со мной, отвечал на вопросы семилетнего ребёнка. Как будто это газета «Нью-Йорк Таймс», что я, естественно, очень оценила.

М. ПЕШКОВА: Я хотела спросить – насколько я знаю, именно в галерее Вашего отца приобретали для себя полотна и Джон Кеннеди, и его супруга Жаклин – что отец рассказывал о президенте США?

Л. ВИССОН: Вот это была очень интересная глава в его жизни. Началось это с того, что [как-то] раз папы не было – он куда-то вышел – и раздался звонок. Телефонистка [дежурившая в музее] сказала, «Добрый день! Галерея Уилденстейн». Голос спросил, «Могу ли я поговорить с г-ном Уилденстейном?» — она ответила, «Извините, его нет. – А можно с директором, г-ном Виссоном? — Извините, но и его нет. – Могу ли я с кем-то, с кем-нибудь, поговорить?» Телефонистка спросила – они, конечно, все были очень вежливые, они не знали – кто это, очередной миллионер, политик… — «А, извините, с кем я имею честь разговаривать?» — А голос говорит, «Ой, извините, это президент». И она, всё ещё не поняв, спросила, «президент чего?», на что он ответил, «Ой, простите, это г-н Кеннеди, Джон Кеннеди». На что она чуть не уронила трубку.

Президент Кеннеди хотел, чтобы пару картин отправили ему в Вашингтон на выбор – он хотел что-то подарить Жаклин. Что и было сделано. А Жаклин Кеннеди часто приходила в галерею со своими детьми. Она хотела воспитывать в них любовь к искусству. Папа её часто сопровождал, показывал галерею. Она говорила, что очень интересовалась искусством, особенно импрессионистами. Дети… ну, шалили… — не особенно интересовались. Папа говорил, что всегда было очень неудобно, как люди на неё смотрели – как на животное в цирке, показывали пальцами, и он извинялся. Она говорила, «Вы знаете, я так привыкла, что я не обращаю внимания. И вообще, люди это делают с хорошими намерениями. Они мне желают добра».

М. ПЕШКОВА: Однажды в галерею к Вашему отцу пришёл, ну, скажем так, средне одетый господин, который представился фамилией своей – Гоген. Как это всё было?

Л. ВИССОН: Это было, когда была выставка Гогена [Эжен Анри Поль Гоге́н (фр. Paul Gauguin; 7 июня 1848 — 8 мая 1903)] в Уильденстейне, и папа сказал, что ему сказали, что «господин Гоген пришёл к Вам, папа думал, что это или очередной сумасшедший – и много таких приходят в галерею – или что это конфуз и недоразумение. Но когда он вышел и познакомился с этим человеком, он оказался действительно сыном Гогена. Он вёл более, чем тихий образ жизни. Жил в Филадельфии, приехал в Нью-Йорк, хотел выставку [по]смотреть. Был очень скуп на слова. Ничего о себе не хотел сказать. Папа умолял его приходить, связываться, разговаривать. Хотел угостить его чашкой чая – [тот] не хотел. Смотрел картины, говорил «да, да, да» и исчез. И всё. Даже ничего [далее] не знали о его судьбе.

М. ПЕШКОВА: Но внимание Гогена-сына привлекла одна работа – скульптурное изображение ребёнка. Что это было?

Л. ВИССОН: Он сказал, что это был он. Что это было как раз… его отец его рисовал, когда он был ребёнком.

Интерлюдия

М. ПЕШКОВА: «Судьба жить искусством» — так называется книга Владимира Виссона [1904-1976] , отца нашей гостьи, русской американки, доктора Линн Виссон. Владимир Соломонович книгу закончить не успел. Это сделала его дочь, которая просит называть себя Еленой Владимировной.

Продолжение рассказа о семье Виссонов в следующее воскресное утро. Девушки–звукорежиссёры Вера Кузнецова и Наталья Квасова, и я – Майя Пешкова – программа «Непрошедшее время».

Комментарии

1

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

07 июля 2008 | 20:14

Реакция на передачу о Линн
Г-жа Пешкова! Ваши передачи - просто прелесть. Они доставляют эстетическое наслаждение. По поводу газеты «Новое русское слово» у нас в Чикаго в 1990 году была встреча, на которой один русский писатель остроумно назвал её «Новое еврейское слово». Вообще, рассказанное Еленой Линн напоминает прекрасный анекдот о том, как два человека сидят в Израиле
на берегу моря и один другому говорит: «Ваня, скажи, ты скучаешь по России?», на что тот отвечает:«Та шо я - еврей, что ли?»
Спасибо Вам за ваши замечательные передачи.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире