Юлия Добровльская






М. ПЕШКОВА: Спросите любого итальяниста о Юлии Абрамовне, и множество комплиментарных слов посыплется в её адрес. «Передайте привет всем, кто меня помнит» — сказала на прощание Юлия Добровольская, рождённая между февральской и октябрьской революциями, совсем недавно Юлия Абрамовна завершила свою профессорскую карьеру. В разговоре мы вернулись не к преподавательской деятельности, а к годам её пребывания в Испании.

Пересекались ли Ваши дороги с Хемингуэем? Говорят, что Вы прототип переводчицы в романе «По ком звонит колокол».

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Это очень живучая легенда, которую я уже много лет пытаюсь опровергнуть. Нет.

М. ПЕШКОВА: А с Оруэллом что у Вас связано личное и то, что называется, общественное?

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: У меня лично с Оруэллом связано прозрение. У многих людей моего поколения, которые жили, не понимая, где они живут и что за мир их окружает, не по тупости, а просто по отсутствию информацию. Поэтому 1984 год – это было событие в жизни. Это было актом прозрения. И нет таких слов, которыми можно было бы выразить благодарность этому человеку. Он помог миллионам людей понять свою эпоху.

М. ПЕШКОВА: А Оруэлл и Испания, Вы об этом пишете в своей книге.

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Так же, как многие энтузиасты идеалисты в других странах, он поехал воевать в Испанию, в интернациональную бригаду. У него даже была такая четкая идея. Он говорил: «Давайте, каждый из нас пусть убьёт по одному фашисту, и их не станет». Но вместо этого франкисты ранили его и он, уже будучи в госпитале, он был свидетелем вот этих страшных событий внутри левых партий, о которых я говорила выше. Он ужаснулся возможности самоистребления такого. И в результате написал эту потрясающую книжку.

М. ПЕШКОВА: После войны, после освобождения из лагеря, Вы стали работать в Институте иностранных языков. Вы знали итальянский. Как случилось, что Вы пошли работать итальянистом?

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Когда я во время войны работала в ТАССе референтом справочной редакции, мне надо было каждый день прочитывать газеты на немецком, французском, английском, испанском и итальянском языках. И я стала читать по-итальянски, потому, что я знаю немного французский, а главное, что я знала испанский. Я поняла, что надо было отказаться от испанского языка для того, чтобы понимать итальянский. Я довольно быстро научилась читать. Без труда. В том числе и художественную литературу. Но, когда меня пригласили преподавать на первом курсе в инязе итальянский язык, я испугалась, потому, что я никогда не преподавала.

Но Софья Владимировна Герье, незабвенная итальянистка и лексикограф, она меня уломана и сказала: «Вот, я тебе даю грамматику Проппа, сегодня прочитаешь, завтра преподашь. Выхода у нас нет. Мы вынуждены действовать таким вот экспериментальным способом». И, как потом выяснилось Пропп мне помог. В том смысле, что я не осознанно сразу применила его систему, и она заработала. Поэтому все эти девочки из этой первой группы стали преподавательницами итальянского языка.

Надо сказать, что сейчас, когда я стараюсь залатать этот практический курс итальянского языка, который вышел в 1964 году, я нахожу чудовищные ошибки, потому, что я тоже кое-что не знала и не могла знать. Мне очень стыдно, но я перед смертью стараюсь искупить.

М. ПЕШКОВА: Я хотела спросить по поводу Софьи Герье* она что, из той знаменитой фамилии Герье?

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Софья Владимировна дочь бывшего Министра просвещения и основателя женских курсов Герье. Тихая, очень похожая на деятелей Серебряного века, Софья Владимировна училась в генуэзском университете, папа ее послал учиться в Италию. Она в совершенстве знала итальянский язык. Она автор словаря итальянско-русского. И совершенно лучезарный персонаж. Она много мне дала. Именно она мне сказала: «Давай, садись за переводы». И так я стала переводчиком, это моя основная специальность.

М. ПЕШКОВА: После института иностранных языков, после Мориса Тореза, у Вас была ещё одна строчка в биографии. И связано это с МГИМО. Как Вы попали преподавать в такой весьма привилегированное высшее учебное заведение, где учились одни представители мужского населения страны?

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Это тоже так жизнь распорядилась. Скудно было с преподавателями. В 1955 году я была реабилитирована. Таким образом, у меня уже больше документы не тяготели. Прошёл слух, что я свободна. Все знали меня, как преподавателя иняза, где я проработала 4 года. И последовало приглашение туда на работу. И я за все годы оттепели, с 1956 до 1965, не случайно, что это были годы оттепели, потому, что меня терпели, а потом уже, конечно, попросили знать своё место и уволили. Причина была, что я дала студентам читать из итальянской «Униты» сообщение о премии, которую Ахматова получила в Таормине. Это был предлог, я понимала, что они хотят отделаться от меня.

М. ПЕШКОВА: Скажите, пожалуйста, а студенты перевели тогда рьяно эту заметку, по поводу премии «Этна-Таормина»? Вызвало ли это в студенческой среде какой-то повышенный интерес к стихам Ахматовой?

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Мои студенты тех лет, с многими из которых я прожила потом всю жизнь, как с друзьями, ещё не доросли. То, что я дала им читать, было каким-то стимулом. И это не могло понравиться. Правда, там нашёлся подходящий человек, который взял инициативу меня обвинить в политической слепоте. Но я, поскольку я была переводчик одновременно, я просто бросила преподавать.

М. ПЕШКОВА: Если я правильно понимаю, то все, кто приезжал более-менее известный человек, знаменитости все, Вас просили при этом участвовать и как собеседника, и переводить. Кого Вы переводили? Я знаю, что Вы переводили Ренато Гуттузо**, и потом даже стали друзьями. Так ли это?

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Когда я ушла из МГИМО, то Министерство культуры и Союз обществ дружбы наперегонки стали меня использовать, как переводчика для высоких гостей, перед которыми хотелось выглядеть хорошо и с точки зрения языка, и с точки зрения культурного уровня. А в Москву ездили все выдающиеся итальянцы. Без единого исключения, все побывали в Москве: писатели, художники, артисты, опера, балет. Надо было помочь им ориентироваться, надо было перевести их выступления культурно, синхронно, не тяжко. И так я познакомилась со сливками итальянской культуры. Даже не буду называть, это были сотни людей. Немногие из них потом хлопотали о том, чтобы помочь мне выехать из Советского Союза, что было очень трудно.

Их приглашение просто в гости, как правило, всегда отвергались. И способ, который они нашли – они мне дали премию по культуре, итальянские писатели. Но, чтобы получить эту премию, я 4 года билась, не очень активно. Потом на высшем уровне, на уровне министров иностранных дел, премьер-министр РСФСР Тихонов написал на письме итальянского посла «Добро». Вот так я смогла поехать получить премию.

М. ПЕШКОВА: Вам пришлось много времени работать с Фурцевой. Какой она была, наш Министр культуры? Правда, что она была очень красивая и умная?

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: На фоне своих коллег толстокожих, конечно, она была исключением. Во-первых, она была женщина. Она была миловидна, стройна, с неплохим вкусом, всегда очень тщательно одета, всегда очень изыскана, любезна. Она срывалась, не могло быть иначе. Но на фоне советской номенклатуры она выглядела очень положительно. И не случайно итальянские деятели культуры были от неё в восторге.

М. ПЕШКОВА: Но именно Вы организовали итальянцам и поход на «Таганку», и в театр Спесивцева. Вы были увлечены театром или это исходило от итальянцев, желание посмотреть? Олег Ефремов сказал: «Не надо показывать лучшее, надо показывать то, что есть сейчас в российском театре». Как всё было?

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Вообще, я по глупости говорила итальянским гостям правду, в надежде, что они лучше разберутся в советской действительности с моей помощью. Они все слушали, понимали, но оставляли про себя мою информацию. «Таганка» в наши годы, особенно в 70-е, это было единственное место, где дышалось легко, и где ставились большие проблемы. Это был, практически, центр настоящей культурной жизни России. Любимов, я считаю, что он вообще герой русского народа. Ему бы надо памятник поставить. Тут с такой смелостью, с какой он, подвергая себя всяким рискам, пробивал на сцене культурные ценности истинные, больше никто не имел. Хорошо Ефремов мог сказать такую фразу, но ничего подобного ему не удавалось, да он и не замахивался.

Кроме того, Любимов сыграл в моей жизни решающую роль, потому, что он дал мне кэбэвские координаты, от которых зависела моя поездка за премией. Он мне позвонил и сказал: «Не называй меня, но звони и просись на приём». Так оно и получилось. И вообще – да здравствует Любимов!

М. ПЕШКОВА: Вы были хорошо знакомы ещё с одним замечательным представителем театра, тем, кого все друзья называли Зяма.

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Зяма – Гердт***, матерщинник, тогда-то актёр, а после войны раненный в ногу кукольник. Он был исключительным явлением. Ума – палата, остроумный, замечательный исполнитель хороших стихов, например, Пастернака. Всем доступный, всем друг, вообще, светлая личность, талантище. У меня такое впечатление, что так никто на его место и не встал. Такого, как он, больше нет. Мы с ним общались потому, что у нас были общие друзья, и потому, что мы как-то очень симпатизировали друг другу. Я рада, что о нём не забывают, о нём пишут книги и учатся у него.

М. ПЕШКОВА: Насколько я знаю, Вы имеете самое непосредственное отношение к «Необыкновенному концерту». Вы переводили для Зиновия Гердта те слова, которые мы все знаем, от имени Олимпиады Ивановны, которая всегда готова.

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Да. Образцов всегда рассчитывал, что я научу Гердта произносить свою роль по-итальянски, с итальянским произношением. У него здесь особенности были невероятные. И что я потом с ними поеду в Италию, чтобы помогать им в Италии. Но я выполнила только первую часть образцовского плана, потому, что меня, как всегда, не пустили в Италию. Мы с ним занимались произношением так хорошо, что когда шёл «Необыкновенный концерт» в Италии, никто не верил, что он не итальянец. Все были уверены, что в этой трупе есть итальянец – Зиновий Гердт.

М. ПЕШКОВА: А другие языки, арабские, кто занимался и чем закончилась эта история?

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Гердт ездил во многие страны. И такая история, как с итальянским, повторялась с другими языками. Он был потрясающе способным к языкам. Перед поездкой в разные страны, его учила произношению Таня Правдина, арабистка. Причем, дело кончилось счастливым браком. Бывает и так.

М. ПЕШКОВА: Много лет дружили Юлия Добровольская и Лев Разгон. Накануне 100-летия Льва Эммануиловича я побывала в Милане у Юлии Абрамовны.

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Разгона опубликовать было очень трудно. Мой приятель, издатель, говорил: «Хватит клеветать на Советский Союз. Я эту книгу издавать не буду». Я потратила несколько лет, чтобы найти издателя. Потом нашла ценой отказа от гонорара, конечно, это было само по себе. Так же трудно было опубликовать Берберову, потому, что она была белая эмигрантка.

М. ПЕШКОВА: Но «Курсив мой» мне кажется настолько интернациональная книга и очень правдивая, что трудно представить, чтобы кто-то не хотел издать. Разве что повторение истории в советской России, тогда, когда Берберову не издавали.

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Раз не издавали в Советском Союзе, значит, не надо было издавать в Италии. Психология была такая. Кроме того, при одном слове «белая эмигрантка», хотя какая она была белая эмигрантка! Но всё равно, они её зачисляли в разряд не друзей Советского Союза.

М. ПЕШКОВА: Она всего-навсего, уехала за мужем, за Ходасевичем.

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Это были подробности для них. Короче говоря, лет пять я ходила в поисках издателей. И наконец, нашёлся этот Каллас, которому сейчас дали Почётного легиона, который мне издал её. Я потом думала, как это он согласился. И немножко поняла почему, когда он пригласил меня на обед. Они с женой пригласили меня на обед. И над столом я увидела фотографию, где были сняты его родители в Лондоне, вместе с родителями, кого бы Вы думали? Бориса Пастернака. Я поняла, почему он мне издал Берберову. Не выходя в текст, Боже упаси!

М. ПЕШКОВА: Потрясающее сплетение судеб!

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Когда-то того же Пастернака упрекали, что у него в «Докторе Живаго» слишком много совпадений. А он твердил: «В жизни их ещё больше».

М. ПЕШКОВА: Да. Именно Ирина Емельянова пришла, чтобы прикоснуться к Вам тогда, когда Вы уезжали. Её мама была прототипом Лары в романе «Доктор Живаго». И Ира тоже верила в то, что и ей когда-то удастся уехать из России. И она уехала.

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Да. Она уехала. К сожалению, тогда повод для отъезда был больной сын, но, все-таки, они уехали.

М. ПЕШКОВА: У меня один вопрос. А почему не уехал Лев Разгон?

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Лев Разгон не уехал потому, что он слишком был однозначно укоренён в русскую землю. Он за все годы столько раз жил у меня, 11 раз он приезжал ко мне в Милан и жил подолгу, месяцами. Сначала с Рикой, потом, когда Рики не стало, то один. И он за все эти годы не научился ни одному итальянскому слову. Такая вот была особенность. Он был абсолютно не приспособлен. Хотя его здесь всё интересовало, он лазил и пронюхивал, изобретал какие-то способы ознакомления с итальянской действительностью. Любил смотреть телевизор. Подружился с брадобреем, который его стриг. Много как-то, он же человек общительный, но, тем не менее, было совершенно ясно, что жить он может только там, где он может говорить и писать.

М. ПЕШКОВА: То есть, он человек своей информационной среды.

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Да. Абсолютно неприспособленный для другого. Другое дело, что когда я сидела и ждала, когда его постригут, я видела, что в течение этих 40 минут они всё время обменивались какой-то информацией. Этот пожилой парикмахер и пожилой Разгон. И он мне потом сказал: «Мы так хорошо поговорили».

М. ПЕШКОВА: А как Вы познакомились с Разгонами? Как началась ваша дружба? Как всё было? Ведь, наверное, столько встреч, что хватило бы на отдельную книгу, да?

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Я даже не помню, как мы подружились, это было так давно и так плавно, и вылилось в такую дружбу, которая была важнее всякого родства. Я только помню, что когда я уехала в Италию, первые годы в доме у Разгонов отмечали мой день рождения. Все собирались, наши общие друзья и отмечали. И был момент, когда он сам смог сюда приехать с Рикой. Когда у меня умер муж, в 1974 году, нас связывало много, общий вкус, общие тексты, Самиздат, издательства, всё это варилось в этом котле. Но какой-то момент Лёва стал мне звонить каждое утро и начинал со слова: «Проверка». И эта проверка длилась потом до конца жизни.

Это было какое-то родство душ, не могу Вам сказать даже, как это ещё назвать. Прекраснее всякого романа, прекраснее всякого родства. Мне кажется, что это было вызвано особыми неблагоприятными условиями, в которых мы жили, лишённые информации, лишённые возможности состояться. Все-таки, человеку нужно где-то найти почву для того, чтобы стать самим самой. Это был наш дом и их дом.

М. ПЕШКОВА: Вы мне рассказали про стол, за которым мы с Вами сейчас сидели. Что делал здесь Разгон, будучи у Вас в гостях? Писал ли он? Как ему здесь писалось?

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Ему замечательно писалось. Он написал здесь довольно много. И писал со смаком, с удовольствием. Ситуация была такая. Я должна была его оставлять на 2-3 дня, потому, что я уезжала в Венецию, в Университет. Я поручала здесь своим друзьям его. И он был у меня под присмотром. Дело в том, что у меня накопилась большая библиотека. И всё его интересовало. Это были все издания, вся западная русская печать была в его распоряжении. Он читал взахлёб, никогда не хватало времени. Когда я работала в Милане, то вечерами мы всегда бывали у моих друзей, у знакомых, в Консерватории, на концертах, в кино я его водила. Я помню, как он был мне благодарен, что мы посмотрели вместе этот фильм «Дело Шиндлера».

Я умудрялась его водить в кино тоже. Ему никогда не было скучно. Единственное, на каком-то этапе он говорил: «Мне так хорошо, но я скучаю по Наташке, по дочери». И, тем не менее, он жил здесь какой-то раскованный, иногда он от меня убегал и ходил сам по городу. Его любимое занятие – маленькие какие-то магазинчики, где продавались всякие хозяйственные предметы, утварь какая-то. Ему это ужасно нравилось. Он приходил, накупив полно этого всего. Я говорила: «А как ты объяснился?» Выразительность жестов и мимики заменяло всё. Уезжать ему ужасно не хотелось. Но, в то же время, мысли о Наташе не покидали его. А то, что творилось здесь, вокруг, с такой жадностью он меня расспрашивал, почему так, а не эдак.

По телевизору показывают возмущённую передачу о том. в каком ужасном состоянии находится миланская тюрьма, показывают какие-то подтёки на стенах, давно не было ремонта. Разгон смотрит и улыбается: «Им бы показать!» Ничто не проходило мимо него. У него были излюбленные шоу-мэны итальянские, хотя он не понимал, что они говорили. Но я ему переводила.

Насчёт Сидура. Диму любили все. Я была не оригинальна. Я часто у него бывала, и старалась всегда сводить к нему избранных итальянцев. Бывали и накладки, как например, когда я пошла к нему с композитором Ноно, отчаянным леваком, во время чаепития, после осмотра подвала, вдруг Луиджи Ноно заявляет: «А всё-таки, центр мировой культуры – это Гавана». И Дима на следующий день мне позвонил и сказал: «Кого ты ко мне привела?» Дима был очень добрый и сердечный человек. Он мне помогал оформить могилу моего мужа, Семёна Александровича Гонионского, и делал это с такой душевностью! Но теперь, когда люди ходят смотреть музей, они всё это чувствуют. Мне очень жалко, что я не могу побывать в этом музее.

М. ПЕШКОВА: На выставке, которая была несколько лет назад, на открытии выставки, были Гинзбурги в музее Сидура, да?

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Они очень дружили. Поскольку они были богатые, они иногда покупали у него картины, потому, что у Димы всегда не было денег. Много было интересных людей, которые ушли не по своей воле, не оставив следа. Например, Мераб Мамардашвили****, с которым мы дружили и которого очень уважали за учёность, за смелость. Если бы не Юра Сенокосов, который ставил перед ним записывающий аппарат и потом не превратил эти записи в книги, он него бы ничего не осталось. Слава Богу, сейчас есть с десяток книг Мераба. Такая же история с моими коллегами-переводчиками. Вообще, принято игнорировать переводчиков, не ставить даже фамилию. Но были замечательные совершенно мастера своего дела, которые ушли бесследно. Приятное исключение составил сейчас здоровенный том, все рассказы Набокова, в переводе трех переводчиков, во главе с Анной Рафетто, замечательный перевод. Такая редкость, такое удовольствие! Можно читать по-итальянски настоящего Набокова.

М. ПЕШКОВА: Впервые такой большой том Набокова в Италии, да?

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Впервые. Это 700 страниц. Все рассказы и несколько впервые публикующихся.

М. ПЕШКОВА: Эткинд. Мы заговорили о переводах и нельзя не вспомнить Ефима Григорьевича!

Ю. ДОБРОВОЛЬСКАЯ: Наш главный теоретик. После Чуковского, важнее Эткинда нет. Эткинд учился на год старше меня в филфаке Ленинградского Университета. Но сделал гораздо большую переводческую карьеру. Он не перестал пахать и после отъезда, потому, что невозможно недооценить его работы с молодыми переводчиками-французами, которые перевели впервые по-настоящему Пушкина и Лермонтова. Он был такой потрясающий! Мы виделись за три недели до его смерти. Он был абсолютно в форме, я даже представить себе не могла, что он стоит на пороге.

До конца писал интересно и пронзительно. Его Витторио Страда приглашал читать лекции по переводу в венецианский Университет, где я тоже работала. Мы с ним там общались в свободное время. Потом в один из первых своих вояжей, когда я приехала в Италию, я совершила именно к Эткинду в Париж. Это было в 1983 году. Я от него получила информацию о том, как тут живётся нашему брату. Катя, его жена, была очень обеспокоена тем, что ему надо уходить на пенсию. На что они будут жить. Но, когда он ушёл на пенсию, на него посыпалось столько приглашений со всех материков! Он не успевал всех удовлетворить. Всем нужна была его удивительная…

Я очень горжусь одним таким с Эткиндом совпадением. Мой русский язык для итальянцев начинается с песенки о голубом шарике Окуджавы. Потому, что это примитивно с точки зрения синтаксиса. И в то же время, очень глубоко. Почему возникло? Я всегда подробно рассказываю о том, как Окуджава нарушил все табу героической поэзии и стал говорить о жизни, любви, о смерти, о житейских делах. А последняя глава, там, где я говорю о бардах, я вставила там анализ стихотворения «Песенка о голубом шарике», сделанный на высочайшем уровне Эткиндом.

М. ПЕШКОВА: Мы вновь встретимся с Юлией Абрамовной Добровольской в одной из ближайших программ. Алексей Нарышкин – звукорежиссёр. И я, Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».

* * * * * * *

* Герье Софья Владимировна (1878-1956) — младшая дочь историка, основателя московских Высших женских курсов В.И.Герье, переводчица, филолог-романист, автор русско-итальянского словаря (1952); до революции — председатель Московского отделения Теософского Общества; с начала 1920-х гг., после отъезда в эмиграцию А.А.Каменской, стоявшей во главе Российского Теософского Общества, его возглавила С.В.Герье.

** Ренато Гуттузо ( 02.01.1912 года [Багерия]— 18.01.1987 года [Рим]), Италия (italy). Итальянский художник, представитель итальянского неореализма. Родился в семье землемера и сельского администратора. В школьные годы посещал курсы рисования, которые вел футурист П. Риццо. В 1930 поступил в Палермский университет на факультет права, но спустя год оставил учебу.

*** Зино́вий Ефи́мович Гердт (наст. имя Залман Храпинович [1]) (21 сентября 1916 — 18 ноября 1996) — советский и российский актёр театра и кино, народный артист СССР (1990).

**** Мераб Константи́нович Мамардашви́ли (1930–1990) – советский философ, доктор философских наук (1968), профессор (1972). Родился в г. Гори (Грузия), в семье военнослужащего. В 1955 году окончил философский факультет Московского государственного университета.





Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире