09 марта 2008
Z Непрошедшее время Все выпуски

Книга Бенедикта Сарнова «Сталин и писатели» (часть 2)


Время выхода в эфир: 09 марта 2008, 08:35

М. ПЕШКОВА: «Щит сезона» пишет о книге Сарнова «Сталин и писатели», увидевшей свет не так давно в издательстве ЭКСМО. В продолжении серии вторая книга, работа над которой завершается. Нынче с Бенедиктом Михайловичем Сарновым продолжим разговор о Бабеле и Сталине.

Б. САРНОВ: Вдова Бабеля, Пирожкова*, говорит, что никаких встреч личных у Бабеля со Сталиным не было. Тем не менее, некоторый след отыскался, то, что Сталин действительно, Бабеля недолюбливал, следы этого я нашел в книге «Сталин и Коганович». Она издана несколько лет назад. Дело в том, что когда Молотов был секретарем ЦК, вторым после Генсека, а потом стал председателем Совета Народных комиссаров, а на это место выдвинули Когановича и он стал всеми партийными делами заниматься. Поэтому этот том переписки Сталина с Когановичем, охватывающий 30-е годы, там очень много интересного, и для моих сюжетов тоже. Там есть несколько писем, связанных с Бабелем. В одном из писем он пишет: «Читали ли Вы Шолохова? Замечательный писатель, не то, что наш вертлявый Бабель». Какое-то раздражение против Бабеля было.

В другой раз Коганович обращается к Сталину, говорит, что Бабель просит выпустить его за границу, во Францию, где у него жена и дочка, за него хлопочет дочка, зная, как он относитесь к просьбам Алексея Максимовича. И Сталин отвечает: «Пусть сидит дома, нечего ему ехать за границу». Какое-то глухое раздражение было.

Те таскались к Егоде, а Бабель – к Ежову. Потому, что у него были отношения с мадам. Кстати, у Шолохова тоже был роман, с женой Ежова. Они встречались в гостинице «Москва». Там Ежов, которому это не составляло большого труда, устроил прослушку, были большие скандалы, она даже обращалась по этому поводу к Сталину. Но чем это закончилось – известно. Она покончила с собой. А Бабель ходил, когда Ежова арестовали, его взяли и стали из него выколачивать компромат на разных людей. Под пытками он дал показания, те, которые из него выбивали. А в последний момент нашел в себе мужество от этих показаний отказаться. Но это уже не имело никакого значения. Его расстреляли.

Долго морочили голову жене, подкидывая ей разные версии, что он жив где-то, что он умер тогда-то и там-то. И всё это была липа. В конце концов выяснилось точно, когда, где этот приговор был приведен в исполнение. Так что тут есть какой-то сюжет. Не такой, конечно, как с Булгаковым, который всю жизнь, после этого телефонного звонка Сталина, разговор закончился тем, что Сталин сказал, что надо встретиться. Он поверил, развесил уши и ждал, когда же тот, наконец, соизволит его принять и встретиться. А у того интерес был огромный к Булгакову, он ходил, это уже легенда, на этот спектакль 11 раз. Однажды, когда был на каком-то другом спектакле, «Дни Турбинных» уже не шли, он сказал: «А почему давно не идет прекрасная пьеса Булгакова?» И тут же засуетились, восстановили этот спектакль.

М. ПЕШКОВА: Мне хотелось спросить про «монахину-блудницу» Ахматову. Она, которая вынуждена была написать те стихотворения, во славу мира, для того, чтобы спасти сына.

Б. САРНОВ: С Ахматовой тоже. Но это, конечно, сюжет достаточно известный, но с ней связано еще три сюжета. Первый связан с тем, что в 1940 году должна была выйти ее книга и ее собирались выдвинуть на Сталинскую премию, выдвигали Шолохов, Толстой. Но книга была рассыпана и не вышла в свет. Затем была история вторая. Сталин с большим интересом к ней относился. В Ташкенте в эвакуации она лежала в больнице с тифом. В палате было человек 8. Над каждой койкой лампочка. Ни одна не горела. В один из дней в эту палату вошел какой-то служитель и спросил, кто тут Ахмедова? Ему указали на ее койку и он подкрутил и зажег лампочку. Потом выяснилось, что накануне Сталин спросил у Фадеева, как там Ахматова. И Фадеев дал сигнал в Ташкент. И отзвуком этой фразы вождя явилась эта лампочка. Но это пустяки, это детали.

Потом разразилась эта история с визитом Исайи Берлина** к ней. Пока он сидел у нее, рот разинул, что это живой реликт, развесил уши и слушал. Она впервые увидела человека, который способен был ее понять и она очень вовлеклась в этот разговор. У нее даже возникли на этот счет какие-то свои женские ощущения, потому, что она потом, как это видно из некоторых документов, смертельно на него обиделась, что он женился потом, как будто бы он нарушил брачные обещания. Но это уж ладно, не будем бедную женщину попрекать.

М. ПЕШКОВА: Ахматова думала о том, что «холодная война» началась.

Б. САРНОВ: Да! Потому, что на самом деле скандал разразился на самом верху. В это время сын Черчилля, который был на какой-то дипломатической работе, он искал Берлина и ему сказали, что он там. И он во дворе громко кричал и Сталин по этому поводу сказал: «Наша «монахиня», оказывается, общается с английскими шпионами». Потом был сюжет с постановлением ЦК. И самый главный сюжет, как я уже говорил, Сталин любил иметь заложников, у него была заложником жена Молотова. А тут сын. Еще был сюжет до этого, в 1935 году, когда арестовали Бунина и Льва Николаевича и его молодого сына Леву. Первый арест. Она написала свое первое письмо Сталину и он скомандовал их освободить.

М. ПЕШКОВА: Это тогда Ахматова советовалась с Пастернаком?

Б. САРНОВ: Не только советовалась, но и Пастернак написал письмо от своего имени. А потом Пастернак написал Сталину, что он благодарит. А тут Лев уже сидел по второму разу и это был его последний период.

М. ПЕШКОВА: Это 1949 год?

Б. САРНОВ: Да. Но тянулось это чуть ли не до 1951 году. И кончилось тем, что они выколачивали со Льва Николаевича компромат на мать, на Бунина, на то, какие разговоры велись и он какие-то показания дал, то, что было на самом деле. Бунин позволял себе высказываться о Сталине свободно.

М. ПЕШКОВА: Он был комиссаром Роскоммузея, он мог позволить.

Б. САРНОВ: В это время он был достаточно раздраженным антисоветчиком и о Сталине говорил, что не худо бы его «чпокнуть». Абакумов***, который был народным комиссаром КБ. Он собрал компромат на Ахматову, написал докладную записку с тем, что надо ее арестовать. И Сталин некоторое время не отвечал на это письмо, ее не тронул, но сына не отпустил. Вот так взвешивал и решил, что «монахиню» трогать не будут, а сына держать будут. Вот такой рисунок, такой пунктир. Мне, с одной стороны, с Алексеем Николаевичем Толстым было трудно, потому, что в отличие от Горького, Пастернака, у которого был роман со Сталиным, от Эренбурга, у которого были сложные сюжеты, с Алексеем Толстым было письмо насчет Бунина, насчет повести «Хлеб». С одной стороны были трудности, с другой стороны было легко, потому, что сам анализ прозы Алексея Толстого давал огромный материал для аналитического разговора об этом сюжете его, об отношениях со Сталиным. А тут Ахматова дает, есть такие осколки, но в творчестве только это. Есть несколько стихотворений, «Стансы», например, «Не надо жить» — вот такие стихи. Но, в основном этот несчастный сюжет, когда она, чтобы спасти сына, по совету доброжелателей, написала эти два стихотворения и весь этот цикл «Слава миру» был напечатан в «Огоньке».

Кстати, наши редакторы, составители, издатели, люди, которые в самом огромном собрании сочинений Ахматовой, этих стихов ни в одном советском издании нет.

М. ПЕШКОВА: Есть. Кралин опубликовал. Это к 100-летию Ахматовой выходил сборник, где составителем был Михаил Кралин. Там есть эти стихи.

Б. САРНОВ: Значит, это единственное. В основном осталось на страницах «Огонька» и в западных изданиях. А у нас, в 1960 году Сурков составлял и он хотел ее показать.

Б. САРНОВ: Это та самая, в красной обложке, где Ахматова говорили, что она похожа на партбилет?

Б. САРНОВ: Она была зеленая, она ее называла «лягушкой». Она была черная и еще какая-то. Белая, что ли. То, что Вы говорите, это, наверное, более раннее.

М. ПЕШКОВА: Писатель и литературный критик Бенедикт Сарнов вокруг темы «Писатели и Иосиф Виссарионович» на «Эхо Москвы».

А Зощенко? Если абстрагироваться от постановления 1946 года. Что могло быть общего у Зощенко со Сталиным? Неужели Сталину было до Зощенко?

Б. САРНОВ: Ему не было до того, как у него не дошли руки до этого сюжету, который был связан с тем, что, у меня есть свои соображения по поводу этого постановления ЦК, но некоторые исследователи считают, что это чистая случайность, подвернулся под руку Ахматова, Зощенко, так совпало. А могли бы попасть другие совершенно персонажи. Я так не считаю. Я считаю, что у Сталина политическая мысль, в его духе, учитывая его цели и намерения, она работала хорошо. Тут задача была, с одной стороны, ослабли рычаги управления и страной, и культурой, и литературой во время войны были послабления. Надо было завинтить гайки и сказать «Оставь надежду всяк сюда входящий». Все надежды на то, что колхозов не будет, таких разговоров было много. Большую силу набрал Эренбург, надо было по нем щелкнуть и немножко опустить его. Это было за всеми, кто за ним стоит.

Армия надела погоны, распущен Коминтерн, новый гимн, наркомы стали называться министрами, отдельное обучение девочек и мальчиков, все это внушило некоторые надежды «белоэмигрантскому охвостью», как они выражались. Надо было некоторую ясность внести, главным образом, тем, кто внутри разинул рот и ждал каких-то перемен. Поэтому, лучших двух фигур, чем Ахматова и Зощенко, при всей их разности, отыскать для этой цели было трудно. Ахматова – кумир старой дворянской интеллигенции, а Зощенко – огромная популярность. И на Западе, и внутри страны. Он выбрал их. Существует легенда, об этом пишет Лидия Корнеевна. На Зощенко у него был зуб в связи с тем, что в одном из рассказов о Ленине, был такой сюжет, что Ленин забыл пропуск, входит и часовой его не пускает. Ленин ищет пропуск, не может найти и тут подошел какой-то человек и говорит: «Как ты не смеешь пускать! Это же товарищ Ленин!» Часовой говорит: «Простите, я не имел счастья видеть товарища Ленина и по фотографии» А Ленин говорит, что товарищ совершенно прав в похвалил часового. И часовой пропустил.

Там в первоначальной редакции рассказа был человек с бородкой. Кто-то сказал Зощенко, что подумают, что это Дзержинский. Он сделал человека с усами. И получилось, что это Сталин. А это было в духе Сталина, если прочесть воспоминания о Сталине, которые он на свое 50-летие написал. Он говорил, что вождь должен выглядеть импозантно, а Ленин как-то незаметно, бочком, сидел. Так что у Сталина такой пиетет по отношению к вождю был и накричать на часового – это в его образе. Он мог решить, что это на него «катят бочку» писатели. Это фольклор. Могло быть так, могло быть не так.

Кроме того, его просто раздражал этот балаган, цирк, глумление, издевательство над нашей жизнью, несоразмерность. Этот человек, который занимается такой мелкой, журнальной формой, в основном это глумление над нашей советской действительностью, над героическим советским народом и такой пиетет! Его ввели в редколлегию, с его мнением считаются. «Пусть либо перестраивается, либо убирается прочь из советской литературы» — сказал он. Так что раздражение личное там присутствует. Кстати говоря, об Ахматовой он в другом тоне говорит на этом обсуждении. Не так. Говорит: «Ну хорошо, а что, она ничего другого не может?» «Да. Не может». «Ну, дайте ей какой-нибудь другой журнал». Он не говорил, чтобы убиралась прочь из советской литературы и раздражения не было. А по поводу Зощенко – очень сильное.

М. ПЕШКОВА: А были ли какие-то контакты у Сталина с Казакевичем? Я имею ввиду то, иное поколение, поколение более молодое, чем те, о ком мы говорили.

Б. САРНОВ: Дело в том, что Симонов в своей книге рассказывает о том, как обсуждались все кандидаты на премию и там Казакевич обсуждался и довольно благожелательно. Потому, что речь шла уже о его вполне кошерных… «Весна на Одере». Были, но личных контактов не было. Конечно, у него были свои любимчики, он почему-то очень благоволил Ванде Василевский, он был очень огорчен, когда спросил как-то у Фадеева, как в писательских кругах оценивают Ванду Василевскую. Тот сказал, что очень средний писатель. И Симонов пишет, что было видно, что он огорчился. С одной стороны, вкусы у него были весьма сомнительные, он распорядился дать премию Некрасову за «В окопах Сталинграда», распорядился дать премию Пановой, что не вписывалось в эстетику тогдашнюю.

Кроме того, Фадеев, когда представлял «Бурю» Эренбурга на премию, то предполагалась вторая премия. Сталин спросил, почему не первая. А его критиковали за то, что у него французы изображены лучше, чем русские. И, кроме того, герои, Сергей этот, у него роман с французской девушкой. А Сталин сказал: «Я не считаю, что русские там изображены хуже. Русские очень хорошо изображены. А хорошая девушка в жизни, почему же?» И, как пишет Эренбург, что он, возможно и навел его на мысль издать закон, запрещающий браки с иностранцами. Конечно, он был актер. Замечательная сцена, которую Симонов описывает по поводу Злобина. Степан Злобин, который был в плену и вел там себя героически, он был беспартийным, но возглавлял подпольный партийный комитет. И когда обсуждается вопрос о премии Злобину за «Степана Разина», вдруг кто-то выскакивает, всегда находятся какие-то… А может быть, это было спланировано заранее, Симонов сам не очень уверен. «Он был в плену и плохо себя вёл, товарищ Сталин». Сталин встал со своей трубкой, стал прохаживаться и как бы вслух размышляет: «Простить или не простить?» Все замерли. И вдруг: «Простить!» Общее ликование. Конечно, актерство тоже имело место.

Кстати, насчет Зощенко, тогда Симонов очень нехорошо вел себя в истории с Зощенко, особенно, когда начался второй тур. Но это особый сюжет. А в этот раз он вел себя очень хорошо и даже героически. Он отобрал какие-то «Партизанские рассказы», ему предоставил Зощенко. Он взял 20 этих рассказов, выбрал из них 10 лучших и решил их напечатать. Отправил Маленкову, а тот не мычит, не телится. Там решался вопрос об увеличении объема журнала, о том, чтобы ставки были повышенные, зарплаты. Но Сталин сказал: «Ну что? Как будто бы все решили?» И вдруг: «У меня еще один вопрос, товарищ Сталин. Зощенко. Рассказы. Я их посылал, хотелось бы напечатать». Сталин спрашивает у Маленкова, читал ли он рассказы? Маленков говорит: «Нет». Сталин говорит: «А Вы считаете, что рассказы хорошие?» Симонов говорит: «Да. Я считаю, что их надо печатать». «Ну что ж, печатайте, а мы потом почитаем». Всё. И тот напечатал. Так что это тоже ему зачтется.

М. ПЕШКОВА: Молва о новой книге Бенедикта Сарнова «Сталин и писатели» разлетелась повсюду, похоже, что только о ней и судачит нынче творческая интеллигенция. Сравнивают, ищут исторические аналогии. Точку не ставим. Разговор с Бенедиктом Сарновым хотелось бы продолжить.

Звукорежиссер – Наталья Селиванова. И я, Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».


* Пирожкова Антонина Николаевна — (1912) — архитектор, мемуаристка, жена писателя И. Бабеля. Родилась в Сибири. В 1930-е годы принимала участии в проектировании московсокго метрополитена. В 1934 г. вышла замуж за И. Бабеля. С 1996 года в эмиграции в США. В 1996 г. в Нью-Йорке выпустила книгу «Семь лет с Исаком Бабелем. Воспоминания жены» (Издательство «Slovo-Word»).

** Сэр Исайя Бе́рлин (латыш. Jesaja Berlins; англ. Isaiah Berlin, 6 июня 1909, Рига — 5 ноября 1997, Оксфорд) — английский философ, историк идей в Европе от Вико до Плеханова c особым вниманием к Просвещению, романтизму, социализму и национализму, переводчик русской литературы и философской мысли, один из основателей современной либеральной политической философии.

*** Виктор Семёнович Абаку́мов (11 (24) апреля 1908 — 19 декабря 1954) — советский государственный и военный деятель, генерал-полковник, заместитель наркома обороны и начальник Главного управления контрразведки («СМЕРШ») Наркомата обороны СССР (1943—1946), министр государственной безопасности СССР (1946—1951).



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире