02 марта 2008
Z Непрошедшее время Все выпуски

Книга Бенедикта Сарнова «Сталин и писатели» (часть 1)


Время выхода в эфир: 02 марта 2008, 08:35


М. ПЕШКОВА: 5 марта 55 лет назад умер Сталин. Эта не та передача, чтобы говорить о множестве книг, написанных о тиране и «вожде всех народов». Хотелось задержаться на одной, недавно увидевшей свет в издательстве ЭКСМО книги известного литературоведа и критика Бенедикта Сарнова. Увесистый том во множестве книжных рейтингов фигурирует, как хит сезона. С Бенедиктом Михайловичем Сарновым говорим о его книге «Сталин и писатели».

Первый том вместили только шесть писателей. Чьи имена мы встречаем там? Кому посвящены главы?

Б. САРНОВ: Задумал я эту книгу, эту работу, вернее, потому, что, как выяснилось, она растягивается даже не на два, а минимум, на три тома. Я имел ввиду при этом, примерно, 20 имён, 20 писателей, у которых со Сталиным были какие-то отношения или они писали Сталину, или Сталин писал им, или Сталин как-то наложил особый отпечаток на их судью, именно в личном плане. Я понимал, конечно, что в одну книгу все 20 этих персонажей я не смогу вместить, но для меня явилось полной неожиданностью, когда оказалось, что первый том, шесть имён и это уже весьма солидный том. Шесть имён такие – это Сталин и Горький, Сталин и Маяковский, Сталин и Пастернак, Сталин и Мандельштам, Сталин и Демьян Бедный, Сталин и Эренбург. То есть, сюжетов там больше, потому, что внутри каждой главы свои сюжеты, как мы с Вами прошлый раз говорили, я написал об этом в маленьком предисловии к этому тому, там, буквально за каждым документом, за каждым письмом Булгакова к Сталину, или Сталина к Горькому, за каждым письмом, которые я включаю в эту книгу, свой сюжет скрывается. Как правило, драматический, а иногда и трагический. Там, где большая переписка, как у Сталина с Горьким, там около 70 документов, я выбрал только те, сюжетообразующие, самые важные для этих отношений.

А сейчас я работаю над вторым томом. И второй том тоже много неожиданностей мне принёс. Я, естественно, решил, что, если вошло в первый том шесть имён, шесть глав, шесть персонажей, то уж и во втором томе будет не меньше шести. Но, как говорил Остап Бендер, жизнь диктует нам свои суровые законы. Я написал пока три главы – Сталин и А.Н. Толстой, Сталин и Зощенко и Сталин и Булгаков, и чувствую, что задуманная ещё глава Сталин и Ахматова, эти четыре главы и образуют второй том. Потому, что очень объёмные получаются главы, особенно Сталин и А.Н. Толстой. Эта глава так разрослась, что я сам этого не ожидал. Поскольку тут особых личных контактов было немного, хотя переписка и была, всё было, но такую чугунную печать наложил Сталин на весь его творческий облик, на всю его писательскую судьбу, и так он имел ввиду всегда этого своего главного и первого читателя, когда сочинял все свои книги, начиная от блистательного «Петра» и кончая убогой и ничтожной повестью «Хлеб». Всюду Сталин. И в «Петре» Сталин-заказчик очень отчётливо проглядывает. И это надо было всё показать путём конкретного анализа. И это определило такой объём этой главы, а также и двух других глав.

М. ПЕШКОВА: Для Алексея Николаевича Толстого Сталин был кумиром. Именно к Сталину обращается Толстой, тогда, когда просит помочь Бунину. Что это было?

Б. САРНОВ: Этому сюжету у меня посвящена отдельная глава, так и называется у меня «Сюжет первый», «Сюжет второй», этому письму. Сначала, когда я приступал к этому сюжету, мне казалось, что это элемент некоторого желания высказаться, что «вот, какой я хороший, какой я патриот, я хочу, чтобы Бунин был у нас, чтобы он приехал на Родину, чтобы всё было хорошо». Вот что-то такое мне мерещилось. Но, когда я вгляделся в эту ситуацию более пристально и стал в неё вдумываться, разбираться во множестве всяких документов, писем, мемуаров и всяких других свидетельств, я пришёл к убеждению, что в основе лежало искреннее желание помочь Бунину, потому, что Бунин был в трагическом, мне-то казалось, что Бунин в любом случае не поехал бы, у него и намерения такого не было, что эта знаменитая фраза из открытки к Телешеву, к которому привязываются все советские исследователи, литературоведы и сам Телешев так её трактовал. Там одна маленькая приписка-фраза «Я стар, сед и сух, но ещё ядовит. Очень хочу домой». Вот эта реплика, последние слова этой фразы «очень хочу домой», на них советская литература и литературоведческая, и биографическая, и всякая, построила целый небоскрёб. Вот, Бунин рвался домой, хотел домой.

Я всегда относился к этому очень скептически, но, проанализировав ситуацию, я увидел, что он забрасывал такой пробный шар, потому, что ситуация его была ужасно. Во-первых, он бедствовал очень, просто нищенствовал он в это время. Во-вторых, я, все-таки, слабо представлял себе весь кошмар этого его пребывания под немцами, что было очень опасно. Это было смертельно опасно. Немцы чихать хотели на то, что старик, на то, что лауреат Нобелевской премии, академик. Конечно, если бы он сделал какой-то жест в их сторону, как это сделал Мережковский, например, как это сделали другие, даже Роллан был не безгрешен в этом смысле, они, конечно, были бы очень рады и использовали все его титулы, но, поскольку он ни одного движения в эту сторону не сделал, а даже наоборот, ещё и укрывал у себя какого-то еврея, что было уже совсем смертельно опасно.

М. ПЕШКОВА: Он укрывал Бахраха*.

Б. САРНОВ: Да, Бахрах там жил. Понимаете? Так что, действительно, положение было катастрофическое. Вот это письмо Алексея Николаевича Толстого Сталину, о нём много рассказывали, он персонаж интеллигентского фольклора, очень много баек, всяких историй. Есть смешные, есть достоверные, есть менее достоверные. Его разные словечки повторялись и расходились. В частности, будто бы он однажды сказал, то ли он общался со Сталиным, то ли письмо ему написал. И говорит, что чувство было такое, как будто на медведя с рогатиной сходил. Если он что-то подобное сказал, а по лексике, по фактуре фразы ощущается аромат подлинности, я думаю, что по поводу этого письма. Сохранилось три черновика. Были, наверное, ещё черновики. Он очень тщательно отделывал это письмо, он не знал, как к нему подступиться. Сначала оно было очень подробное, окончательный текст очень взвешенный. Там взвешено каждое слово. И я думаю, что Сталин на это отреагировал бы положительно, потому, что все выгоды этого предприятия, политическая башка у него была неплохая, он свои выгоды понимал очень хорошо, но дело-то так случилось, что он написал это письмо ему, если я не ошибаюсь, 17 июня, 18-го отнесли в экспедицию кремлёвскую, а 22-го началась война и Сталину уже было не до Бунина, как Вы понимаете.

М. ПЕШКОВА: А этот сюжет имел продолжение в военное время? Каким-то образом пересекались ли Алексей Толстой и Сталин?

Б. САРНОВ: Алексей Николаевич, перед войной, в 1940 или 1941 году начал писать свою драматическую дилогию об Иване Грозном, две пьесы. И с ними вышло не так гладко. Это, конечно, был очень точный расчёт, он понимал, что Сталин, как Пастернак написал в одном своём письме, даже в двух, одно письмо Ольге Фрейденберг*, своей двоюродной сестре, с которой о был в переписке, а во втором Всеволоду Вячеславовичу Иванову и Тамаре, его жене, что до него дошли слухи, что Алексей Толстой пишет, читал даже уже отрывки, что «Петра» ему недостаточно, нашему благодетелю, про Сталину он говорит. Слово «благодетель» — это из Замятина, это знаковое слово. Уже недостаточно, уже понадобилась жестокость, опричнина. Ему понадобилась революция, чтобы стиль ампир заменился стилем вампир. И нашёлся новый Алексей, новый Толстой, в отличие от Алексея Константиновича. И он сочинил эту пьесу, читал её в Ташкенте, историки там были, обсуждение было. И с ней вышло не очень гладко, её резко критиковали именно с исторической точки зрения. Эта критика, видимо, произвела большое впечатление на Щербакова, который написал Сталину письмо о том, что эта пьеса, которую заказывали специально для выдвижения на Сталинскую премию, не пьеса, а две пьесы, что они, по его мнению, вообще не получились, что вызывает большие сомнения и претензии политического и исторического характера. Он считает, что не только выдвигать на Сталинскую премию невозможно, но даже и ставить нельзя, и печатать нельзя.

Но Алексей Толстой имел выход на самого. Он к Сталину обратился сначала с одним письмом, довольно подробным, потом со вторым, более коротким. Вот эти два письма, касающиеся судьбы этих его двух пьес, они составляют контакт Алексея Толстого со Сталиным и Сталина с Алексеем Толстым в эти военные годы – 1942-1943 г.

М. ПЕШКОВА: Сталин и писатели. Рассказывает автор одноименной книги литературовед Бенедикт Сарнов в «Непрошедшем времени» на «Эхе Москвы».

Что касается второго тома, там не только крупные имена и Сталин.

Б. САРНОВ: Вы понимаете, пока это всё первый ряд. Алексей Толстой, Булгаков, Зощенко и Ахматова – это писатели самого первого ряда. Дальше, если Бог пошлёт сил и продлит мои дни, конечно, я на этом не остановлюсь и закончу этот том, буду обдумывать и приступать к работе над третьим. Там тоже ещё писатели первого ряда будут. Достаточно сказать, что Шолохов, у него со Сталиным была переписка, 18 писем и две телеграммы, это солидное эпистолярное. Кроме того, встречались. С Шолоховым другая проблема, которую не обойти и не объехать. Поэтому, у меня есть ряд сомнений на этот счёт, т.е. сомнений по поводу того, обращусь я к этому сюжету или не обращусь. Я не против того, чтобы обсудить проблему авторства, у меня есть на этот счёт свои соображения и критическая литература на этот счёт у меня в поле зрения и я её не то, чтобы изучал, но рассматривал, во всяком случае.

Но тут прикасаться к этому сюжету, учитывая мою тему, тут только один аспект возможен, а именно – знал ли Сталин об этом. Были ли у Сталина какие-то свои соображения на этот счёт. Сталин очень любил, это одна из черт его криминальной психологии, психики, он очень любил запятнанных людей. Если человек не был запятнан, он сам создавал эту ситуацию, арестовывалась жена, как у Молотова или у Калинина. Чтобы человек знал, что на него имеется досье и что в любой момент он может провалиться в пропасть. Поэтому иметь в своих руках такого человека, как Шолохов, обладая таким компроматом на него, это Сталину было бы очень удобно. Но это всё догадки. Пока никаких фактов, никаких реальных фактов у меня нет. А в 1937 году, когда началась эта чудовищная истерия, которая в народе получила наименование «ежовщина», там как раз Шолохов вёл себя очень мужественно, он со Сталиным вступал в конфликты, когда он явился однажды к Сталину не совсем трезвый, его долго протрезвляли, под душ отправляли, потом кофе и ещё что-то. Короче говоря, когда он явился под светлые очи и Сталин сказал ему: «Пьёшь?» Он сказал: «Запьёшь тут!» И высказал всё по поводу того, что происходило на его Тихом Доне, в Вёшенской. Сталин к этому прислушался. Это сюжет интересный, но я по поводу его еще не думаю.

Там такая грандиозная фигура, как Платонов*. Это тоже писатель первого ряда, может быть в первом ряду один из самых первых. Это гений русской литературы ХХ века. Как известно, Сталин написал на его рассказе «сволочь». И это слово чугунной гирей легло на всю судьбу Платонова. Он самого Платонова не тронул, но сына посадил, сын получил туберкулёз, сам Андрей Платонович от сына заразился и позже умер. Главное, что они его и посадить боялись, потому, что без его санкции он уже попал в поле зрения самого. А вдруг он спросит: «А этот, который сволочь, где он, что с ним?» А они скажут: «А вот он….он…сидит». «Как сидит? А кто разрешил? Кто позволил?» И по поводу Мандельштама на письме Бухарина написал «Кто им позволил арестовать Мандельштама?» Так что этот вариант отпадал. А с другой стороны, безнаказанно его травить, топтать, уничтожать – это пожалуйста, сколько угодно. И, как только Симонов, он был редактором «Нового мира», напечатал небольшой рассказ после войны «Семья Ивановых» Платонова, гигантская статья Ермилова, полоскали эту «Семью Иванова», уничтожали и топтали, и гнобили этого несчастного Платонова. Это всё за каждым сюжетом.

Но Вы говорите о писателях второго ряда. Да, там очень интересные сюжеты. Пильняк*. Очень интересный сюжет. Афиногенов*. Там такая история была. Афиногенов был одним из лидером РАППа*. Их было трое. Бруно Ясенский*, Киршон* и Афиногенов. И они ходили, паслись там у Ягоды*. Ходили к нему домой и всякое такое.

Когда Сталин решил, что от Ягоды надо уже отказаться, то «загремели» все трое. И Бруно Ясенский и Киршон были расстреляны. Сначала были исключены из партии, арестованы и расстреляны. Афиногенов был исключён из партии и ждал ареста. И в печати их склоняли и спрягали всех вместе, всех троих. Сохранился его дневник, он вёл дневник, он опубликован. Постоянно он слышал то в парикмахерской, то в сберкассе «Афиногенов, Киршонов, Ясенский… Они арестованы». А он не арестован, его не берут. Он сидит в этом подвешенном состоянии, исключённый из партии, со дня на день ожидающий ареста и ведёт дневник. И вот этот дневник существует. Представляете себе, какой это материал для меня! Я однажды об этом уже писал, в моей книге «Наш советский новояз» [«Наш советский новояз. Маленькая энциклопедия реального социализма» (2002)], там я этого сюжета коснулся. Кроме того, почему Афиногенов мне годится? Потому, что есть письмо Сталина Афиногенову по поводу его пьесы «Ложь». Эту пьесу Сталин не одобрил, мягко говоря. Он дал понять, что она не получилась. И, хотя он был очень популярный тогда драматург и не только популярный, но и вполне ортодоксальный, все театры охотно его ставили, они готовы были уже ставить эту пьесу, но Афиногенов сам её снял. Сказал: «Нет». Чем интересно это письмо? Это короткое, как всегда, у Сталина. У него были и длинные письма, вот с Демьяном Бедным была переписка, у них отношения были более тесные. Короткое письмо. Но кончается оно такой фразой «Заходите, поговорим». Значит, была такая возможность, трудно сказать, что за этим стоит. Серьёзно намеривался он с ним встретиться и говорить, а потом мог сказать: «К сожалению, у меня сейчас нет времени для разговоре о литературе». Но это было. Вот такой сюжет. И масса ещё там имён.

В предисловии к первому тому я пишу, кого я хотел бы ещё. Конечно, Сталин и Фадеев, конечно Сталин и Бабель, Бабель тоже из первого ряда. О Фадееве я бы этого не сказал. Сталин и Михаил Кольцов – это сюжет тоже будь здорово! Сталин и Николай Эрдман, Сталин и Симонов. Интересные, небольшие сюжеты, не такие объёмные, как те, которыми я сейчас занимаюсь, они небольшие, но очень яркие. Сталин и Корнейчук, Сталин и Сельвинский. Я уж не говорю о том, что тема эта безразмерная, как говорится, потому, что ещё в такую книгу, в такую серию, если бы встал бы вопрос о четвертом томе, могут войти ещё сюжеты с иностранными писателями. Сталин и Уэллс, Сталин и Ромен Роллан, была переписка. Сталин и Фейхтвангер, Сталин и Эмиль Людвиг и т.д.

М. ПЕШКОВА: Сразу у меня возникает вопрос. Вы затронули в своём предисловии «Сталин и Бабель». Каков сюжет этих взаимоотношений?

Б. САРНОВ: Есть масса таких, как всегда, во всех этих сюжетах, есть такая апокрифическая сторона, т.е. этот самый интеллигентский фольклор, о котором я упоминал. А что касается документов, то я расскажу, поскольку я об этом писал, этот апокрифический сюжет достаточно интересен. Версия такая, что однажды Горький сказал Бабелю: «Приходите ко мне сегодня или завтра. У меня будет Сталин. Я очень хочу, чтобы Вы ему понравились. Вы хороший рассказчик, обаятельный. Постарайтесь ему понравиться. Это очень важно». Бабель сказал: «Хорошо». Пришёл, сидит Сталин, непроницаемое лицо, даже мрачноватое, чай, болтает ложечкой в стакане. Бабель делает первую попытку ему понравиться. Начинает рассказывать о том, что он был недавно в Париже, что он встречался с Шаляпиным, что Шаляпин очень тоскует, хочет вернуться на Родину. Как быть, что делать? Конечно, хорошо бы…И всё такое. Сталин слушает, слушает, слушает, молчит, только звяканье ложечки о стакан. Бабель кончил. Сталин говорит: «Вопрос о возвращении на Родину народного артиста Шаляпина будем не мы с Вами, товарищ Бабель. Этот вопрос будет решать советский народ». Бабель понимает, что этот вариант не прошёл. Пауза.

Он начинает другой рассказ. Рассказывает о том, как он был в Сибири, о реках Сибири, о том, какое это величественное зрелище, какая это дивная красота, Север, могучие реки. Расписывает так, как он умеет. Старается изо всех сил, как велел Горький, понравиться. Кончает. Сталин опять звякает ложечкой о стакан. «Реки Сибири, товарищ Бабель, текут с юга на север и впадают в Северный Ледовитый океан. Поэтому никакого народно-хозяйственного значения не имеют».

И этот рассказ Бабеля, эта история, которая ходила, как бы, со слов Бабеля, подчеркиваю – как бы – потому, что, может быть, не было ничего подобного. Бабель заканчивал, согласно этой фольклорной версии так: «Что Вам сказать, мой дорогой? Я ему не понравился. Но хуже другое! Он мне не понравился».

М. ПЕШКОВА: Первую часть сериала вы слушали в августе минувшего года. Продолжение программы о писательских контактах и власти в следующее воскресное утро. Литературовед Бенедикт Сарнов расскажет о Сталине и Ахматовой, Сталине и Зощенко, Сталине и Кольцове. Звукорежиссер Алексей Нарыжкин и я, Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».




*Александр Васильевич Бахрах (1902 – 1985) Литературный критик, литературовед, журналист, мемуарист.

* Ольга Михайловна Фрейденберг (15 марта 1890, Одесса — 6 июля 1955, Ленинград) — русский филолог-классик, исследователь культуры.

* Андре́й Плато́нович Плато́нов (настоящая фамилия Климе́нтов; 1 сентября 1899 — 5 января 1951) — русский советский писатель, прозаик, один из наиболее самобытных по стилю русских литераторов первой половины XX века.

* Бори́с Андре́евич Пильня́к (наст. фамилия Вога́у) (29 сентября (11 октября) 1894, Можайск — 21 апреля 1938, Москва), русский писатель.

* Александр Николаевич Афиногенов (04.04.1904 – 29.10.1941 гг. — Русский драматург, публицист, теоретик драмы.

* РАПП — Российская ассоциация пролетарских писателей — литературно-политическая и творческая организация. Оформилась в 1925 под названием Всероссийской АПП (ВАПП) и объединила основные пролетарские кадры на литературном фронте.

* Бруно Ясенский (польск. Bruno Jasieński) (наст. имя и фамилия Виктор Яковлевич Зисман польск. Wiktor Zysman) (17 июля 1901 — 17 сентября 1938) — польский и русский писатель, поэт, драматург.

* Киршон Владимир Михайлович (1902-1938) — российский драматург.

* Ге́нрих Григо́рьевич Яго́да (Енох Гершонович Иегуда) (1891—15 (?) марта 1938) — один из главных руководителей советских органов госбезопасности (ВЧК, ОГПУ, НКВД), нарком внутренних дел СССР (1934—1936).





Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире