'Вопросы к интервью

Время выхода в эфир: 29 ноября 2015, 08:35

Майя Пешкова Все дороги на нынешней недели вели знаете куда? На ярмарку Non-Fiction в ЦДХ на Крымском валу. Как и прошлые годы ярмарка, ожидаемая книжниками. К ней готовятся авторы и издатели весь год. Достаточно сказать, что число участников по сравнению с 99-м годом, когда была первая ярмарка, возросло в 4 раза. Встречи, переговоры, дискуссии и круглые столы, не только продажи – главное для книжного сообщества в эти дни. Множество презентаций, на которые едва поспеваешь и, конечно, встречи с любимыми авторами. Для меня таковой персоной является Елена Скульская. Именно в рамках ярмарки состоялась презентация сразу двух книг. Прошлый приезд Елены Григорьевны говорили о «Мраморном лебеде». Сейчас это произведение увидело свет отдельной книгой. Книга вышла в издательстве «Время». А также вышла вторая книга.

Елена Скульская Вторая книга называется «Не стой под небом». Вообще полное название «Не стой под небом, отойди!» (восклицательный знак). Так называется повесть абсурдистская, выстроенная как детектив, и она печаталась в журнале «Звезда». Сюжет ее довольно забавен и как не странно связан с реальностью. Повесть начинается с того, что ночью на Исаакиевской площади останавливает такси полицейский, в машине сидит писатель, таксист выходит, через 20 минут возвращается и говорит: «Знаете что? Надо подписать протокол, что мы сбили человека. Тогда нам ничего фактически не будет. Всего 10 тысяч заплатим. Дело в том, что я пересек двойную сплошную линию, вот за это меня на 4 месяца могут лишить прав. Моя семья не переживет этого. Поэтому давайте согласимся с тем, что мы сбили человека. Ну, ничего с человеком не случилось, с человеком все хорошо». И, в конце концов, они начинают выбирать, какого вы человека сбили, это вы можете выбрать сами. И они долго обсуждают. Он говорит: «Нет, ребеночка нельзя, старушку нельзя. Этого нельзя, этого нельзя». И вдруг таксист в отчаянье уже говорит: «Блондинку, например, можно сбить». Он говорит: «Действительно, блондинку, если тем более ей ничего не сделается. Ну, давайте, ладно, сбили блондинку». И писатель подписывает этот протокол. Он приходит домой, к жене, у него устоявшийся быт, выходят книги, все у него нормально. В квартире раздается звонок, приходит блондинка и говорит: «Я пришла к Вам, потому что я в безвыходном положении. Мой муж-итальянец согласился меня оставить здесь, в Москве, только потому, что он уверен, что я жду ребенка, и это долгожданное дитя. Вчера вы меня сбили, у меня случился выкидыш, и я даже не знаю, что сообщить итальянскому мужу. И поэтому я пришла к вам. Я даже не знаю, что делать теперь». Ну, приходит жена. Естественно начинается скандал, начинают выяснять отношения и, в конце концов, постепенно подтягиваются все участники этой псевдо трагедии, которой не было, которая была вымышлена. Но она выдуманная один раз, она становиться реальностью. Приходит полицейский, который пережил свою трагедию, приходит его жена, которая борется за разрешение эвтаназии, потому что иначе толпы людей страдают и совершенно не знают, как поступить со своими страданиями, а выхода у них все равно нет. Сама эта блондинка рассказывает историю своей жизни, которая приводит к тому, что если она не родит этому итальянцу ребенка, то ее счастливый брак, дающий ей полное материальное обеспечение, может быть разрушен. Появляется этот таксист, который тоже не знает, как ему теперь поступить, потому что, в общем, его гложет чувство вины, что он же все-таки сбил эту молодую женщину. И в общем, все, все одержимы и чувством вины и раскаяния, и желанием спасти, и при этом все помнят, что все это вымысел. И так этот детектив довольно забавно, как мне кажется, развивается. И заканчивается он тем, что они приходят к выводу, что нужно все это сделать на самом деле, что, в конце концов, нужно сбить эту несчастную Милу, нужно, чтобы она потеряла ребенка, иначе ничего из этого не выйдет. И на этом как будто фантасмагория заканчивается. Но потом на площади стоит одинокий итальянец, звонит по телефону и говорит: «Pronto, pronto mia, милая, где ты?», — и взывает к ней. Черт его знает, может быть, это все и было на самом деле. Мне кажется, мы сейчас вообще живем в мире, где реальность опережает всяческую фантазию, а фантазия, когда пытается опередить реальность, она дрожит от страха стать реальностью, потому что все что мы выдумываем, воплощается гораздо быстрее, чем мы могли бы предположить. По названию этой повести и названа книга, но там есть еще очень много других вещей.

М. Пешкова Какие, например, туда вещи вошли?

Е. Скульская Туда вошел рассказ «Слеза», который до этого выходил в журнале «Октябрь» о том, как поссорились 80-летние друзья и выясняют страстно и с невероятной энергией отношения, несмотря на то, что один прикован к постели в Переделкино, вторая сидит где-то в другом городе. Мужчина и женщина. Они дружат 60 лет. Но, наконец, пришло время сказать друг другу последние слова. Два литератора. Разрыв их страшен. И он тоже где-то на грани воображения и реальности, потому что оба прикованы к постели, за одного пишет внучка, за другую пишет кто-то из медперсонала в хосписе, где она находится. Но страсти не меняются. Я вообще думаю, что действительно у людей искусства, особенно писателей, в отличие от балерин, скажем, которые все-таки к 80-ти годам устают думать о своей карьере, у писателей всегда все продолжается в полную силу страсти, потому что их же видно, они сидят за столом в одиночестве и правят миром.

Вот туда вошли и документальные вещи из книги, которую я задумала большой, но две главы я включила, это «Воспоминание о Валерии Золотухине» и «Воспоминания о Сергее Довлатове», часть, во всяком случае, воспоминаний. Вошло еще такое новое произведение… Какое-то пафосное слово получилось. Прошу прощения. Ну, вещица, скажем, «Триптих с питоном», потому что это тоже вещь, основанная на такой документальной истории. Я слышала горестный рассказ человека, который жаловался на то, что очень редко в магазинах живые крысы продаются, и питон, который живет у него дома, мороженных не ест, а не всегда достанешь живую крысу. Не всегда. Далеко не всегда. И приходится мороженными кормить, а мороженных надо разморозить, и питон догадывается, что они размороженные, и не ест. И он стал покупать хомяков. И когда пришел ветеринар, он устроил ему страшный скандал, хозяину питона, потому что хомяки — это жирная пища и плохо влияет на печень питона. И вот эта горестная история произвела на меня очень сильное впечатление, потому что меня всегда смущают люди, которым питоны, лохнесское чудовище и так далее, гораздо важнее и ценнее людей. А сегодня как-то особенно это тоже бросается в глаза, что любое домашнее существо, домашнее животное от африканского таракана до – не знаю, – до ежика, топающего и создающего эффект какой-то семейной жизни в пустом доме… Мне кажется, это какой-то знак времени, когда люди не общаются, даже перестали созваниваться, как я узнала недавно, а только переписываются и то очень короткими фразами, а чаще рожицами. Я думаю, что вот такие теплые особенные отношения с домашними животными перешли в другую стадию, потому что разговор односторонний. Человек может выговорится. Домашнее животное ему ничего не отвечает. Поэтому вот такой «Триптих с питоном».

М. Пешкова Вы очень много публикуетесь в журнале «Звезда». Что нам читателям ждать ближайшее время?

Е. Скульская: В 11м номере, который вот, вот появиться у подписчиков и выйдет интернетовская его версия, будут мои воспоминания о Самуиле Лурье, недавно ушедшем литературоведе, эссеисте, замечательном писателе, который выражал себя через других, то есть анализируя тексты, он всегда писал о себе. Это поразительное такое явление, когда человек скрывает свою жизнь, но обнаруживает всю ее правду, всю ее боль, всю ее трагедию, через тексты других людей. Сравнить мне его практически не с кем, во всяком случае, моих знаний не хватает для того, чтобы его с кем-то сравнить. Очень жаль, что он ушел, написав свою последнюю книгу о полевом как будто бы, но на самом деле, в общем-то, об эпохе, которую мы считаем пушкинской эпохой, и которую мы определяем по отношению остальных людей к Пушкину как к некому стержню нравственности. То есть мы переложили на Пушкина еще ответственность за нравственное поведение. Самуил Лурье снимает с него эту ответственность и обнаруживает, что наше все тоже не всегда порядочно себя вел. Что катастрофично для тех, кто считает, что гениальный писатель обязан и в жизни, чтобы те же самые участки мозга, которые отвечают за талант, отвечали и за гений, отвечали за нравственность. Это далеко не всегда так. Об этом эта книга. Она сложная. Она больная. Она о том, что и почему случается, что и почему мы ценим в литературе не всегда только качество литературного произведения, еще включается масса других обстоятельств. Эта книга и о себе, конечно, но через других людей. Как-то я его спросила кем он себя полагает, вот таким странным писателем. Он сказал, что мы все играем какие-то роли в жизни, и мне хотелось сыграть роль порядочного человека. И вот как он выстроил эту роль порядочного человека, мне было очень интересно проследить.

М. Пешкова Ярмарка Non-Fiction в ЦДХ, встреча с писательницей Еленой Скульской, лауреатом и членом жюри «Русской премии».

Е. Скульская И вот как он выстроил эту роль порядочного человека, мне было очень интересно проследить. Мы знакомы были более 40 лет и все, что я о нем собиралась написать, он знал, и мы это обсуждали. Это вообще очень странная вещь такая. У нас была переписка, были встречи, были воспоминания. Я напоминала ему о каких-то вещах. Он мне отвечал и уточнял. И мы не говорили об этом, но догадывались, оба понимали, что это тот текст, который он фактически завизировал перед своей кончиной. Он умирал тяжело, бросив свой родной Петербург и уехав к американским врачам, которые, может быть, ничего особенного ему не сулили, но, во всяком случае, продлили его жизнь на два года. Эти два года были мучительные без города, без друзей, без таких контактов и отношений с журналом «Звезда», с которым он был очень тесно связан. Но в тоже время переписка дала почву для очень серьезных размышлений, диалога, обсуждений того, что происходит с нашей литературой и происходило с ней. И вот эти воспоминания, кощунственно написанные фактически сразу после смерти человека, тем не менее, я решилась на них. И вот в 11-м номере «Звезды» они вышли.

М. Пешкова Скажите, пожалуйста, а воспоминания о Валерии Золотухине, где Вы собираетесь опубликовать?

Е. Скульская Они вышли уже в «Знамени», и теперь они вышли в книге в этой как раз «Не стой под небом». Тут тоже были очень интересные и трагические, а в каком-то смысле трагикомические обстоятельства, потому что Валерий попросил меня написать предисловие к его последней книге, – так получилось, что последней, – книге дневников. И это как раз совпало с тем, что он стал директором Таганки, его выбрали. Любимов вынужден был из Таганки уйти. И вся эта трагическая неразбериха создавала очень, ну, для меня, для человека, живущего в Таллине и выросшего на том, что вот была мечта приехать на Таганку, увидеть очередной спектакль или очередную премьеру, для меня изгнание Любимова было невыносимым, потому что вникнуть в какие-то тонкости обстоятельств я не могла, а могла просто увидеть, что театр, который создан этим человеком, от него избавился. А когда-то много-много лет назад, Любимов мне сказал: «Театр должен умереть вместе со мной, если я хоть чего-то стою. Театр должен умереть вместе с режиссером». И Валера незадолго до этого мне тоже говорил, что: «Любимов меня назначил домовым». Он меня назначил домовым, и всегда он боялся при великом мастере сказать что-то, что бы как-то его самого, Валерия, возвышало над мастером или делало их ровней. И когда я как-то в шутку сказала, даже и не в шутку, а сказала, мы пришли за кулисы вместе с моей дочерью Мариной к нему, я сказала: «Марина хочет сфотографироваться с гением». Вот. На что Валерий страшным голосом закричал: «Гений в театре один», — открыл дверь гримерки и стал кричать в коридор, чтобы, не дай Бог, Юрий Петрович не услышал что-нибудь другое. Потом наконец от раздражения сказал: «Ой, извини, пожалуйста, может быть гением ты полагала себя, и я как-то бестактно кричу в коридор». И тут оказалось, что он занял место своего учителя, своего мастера. Для меня это было нестерпимо и невыносимо. Я сказала: «Валера, если я напишу предисловие к твоей книге, то только при условии, что я выскажу то, что я думаю по поводу того, что ты принял на себя вот эту роль и сел в это кресло, в которое, на мой взгляд, ты не должен был садиться». И он принял это. Это какая-то великая черта великого артиста. Он принял мое неудовольствие, мое категорическое несогласие с этим, это осталось предисловием к его последней книге. И потом я расширила вот эти воспоминания, и они вошли уже в мою книгу «Не стой под небом». Там же и история Таганки, как я ее видела, как я ее понимала. А я ее видела с 1965 года, не практически, а все спектакли, которые поставлены были Любимовым в этом театре, я видела. И поэтому у меня были какие-то основания об этом написать с точки зрения зрителя, который этим жил.

М. Пешкова Кто еще войдет в Вашу мемуарную книгу, над которой Вы работаете? Какие еще герои, персонажи, какие люди, лица? И что Вам дорого в каждом из них, потому что Вы пишите о них. Их уже нет. И Вы прекрасно понимаете, что о них написано много, но увиденные Вашими глазами, каковы они?

Е. Скульская Понимаете в чем дело, когда человек приезжает в Таллин и вырывается из московской или питерской, но чаще московской круговерти своей, где он вынужден держать оборону и против журналистов тоже иногда, если он очень востребован, и не всегда может проконтролировать те вещи, которые о нем говорятся и пишутся, то в Таллине естественно он расслабляется и через несколько дней начинает откровенно скучать. И тогда становиться откровенен с человеком, которого, в общем, очень мало знает, очень редко видится с ним, но эти откровения стоят иной раз дороже, чем каждодневные встречи с человеком и каждодневные разговоры. Поэтому у меня в эту книгу войдут и воспоминания о Вознесенском, с которым мы провели вместе один день, целый день, но я добивалась этой встречи почти всю свою жизнь. Я писала ему письма. Я писала о нем диплом в Тартуском университете. Мой научный руководитель профессор Тягалов посылал ему этот диплом, умолял его написать хоть строчку отзыва. Этой строчки мы не получили и так далее, и так далее. И вот какое-то время назад, теперь уже лет 10 назад, когда Андрей Андреевич уже был очень болен, вдруг наши общие знакомые попросили его о встрече со мной. И эта встреча уже не особенно нужна мне, а ему совсем была не нужна, он очень плохо себя чувствовал и был болен, и вдруг он на эту встречу согласился. И эта встреча продлилась часов 7-8, наверное. Он заехал за мной в ЦДЛ, где назначил мне свидание. Но мы сразу из ЦДЛ вышли и на разбитой, какой-то странной машине проездили по Москве по его делам, сидя на заднем сиденье. И у него уже почти не было голоса, и буквально он вот эти настоянный на батарейках какой-то шёпот, который я в момент разговора не различала. Только потом оказалось, что весь этот текст записался. И он рассказывал всю свою жизнь. Что бывает очень редко. И мы останавливались, он выходил, брал какие-то пакеты. Мне казалось почему-то что с лекарствами. Такое они производили на меня впечатление. Какая-то была машина довольно странного вида, как сказал Андрей Андреевич, это была машина, связанная с его дачей, и там какие-то кабачки были. И кабачки страшно больно нас били по бокам, они катались по заднему сиденью и били нас. Ну, он все говорил и говорил, и рассказывал, и рассказывал. Я задавала вопросы, не слыша ответов. Он шептал так тихо, что я могла только догадываться, что он мне отвечает. Но оказалось, что и вопросы мои были уместны, я так долго готовилась к этой встрече, что эти вопросы были уместны. Потом по прошествии очень многих часов мы остановились на мосту в незнакомом мне совершенно промышленном районе Москвы, сфотографировались на память, и машина с ним уехала. Я там осталась на мосту. Вот. И потом через очень многих людей он передал мне, что жаль было мало времени для разговора, хотя разговор этот длился бесконечно. И успел прочесть текст, который я написала, и одобрить его. Такая вот удивительная встреча. Но самое поразительное было, что он помнил, что я писала о нем диплом, он помнил, каков был этот диплом, и помнил, что я вот всю жизнь пыталась добиться этой встречи. Я ориентировалась на слова Лидии Яковлевны Гинзбург, что не стыдно искать встречи с человеком, если он связан с твоей профессией. То есть если бы я искала встречи со знаменитым актером, наверное, было бы стыдно сейчас сознаться. Но искать встречи с коллегой знаменитым не стыдно мне было. Этот текст выйдет в первом номере журнала «Знамя» за 16-й год уже.

М. Пешкова Я знаю, что Вами написано много эссе для этой книги, для мемуарной книги. Вообще почему Вы взялись за мемуарную книгу? Это ведь Вам не очень-то свойственно, так мне кажется.

Е. Скульская У меня уникальная память, я помню все слова, которые мне когда-либо в жизни кто-либо говорил, почти все слова. И не только какие-то слова, которые запоминает обиженная женщина еще и цитирует при дележе имущества, вот не только эти слова и моменты разрыва, а слова важные, которые произвели на меня впечатление. Я эти слова запоминаю. Очень часто я слышу, как воспоминатели говорят: «Вот он был высоким, красивым, на нем была такая-та шапка, такие-то башмаки», — и так далее, и так далее. Но слова – это самое ценное, что мы можем запомнить. Слова у талантливого человека всегда ритмически организованны. Это всегда сюжет. Это либо анекдот, либо история, которую человек тебе рассказал, или в которой он сыграл главную роль. И устройство моей памяти таково, что я запоминаю именно истории, анекдоты, истории, случаи, которые начинаются, доходят до кульминации и содержат развязку. Поэтому я думаю, что я имею право на такие воспоминания. И они важны, они пригодятся тем, кто потом может быть напишет очень серьезные воспоминания об этих людях.

М. Пешкова Мне хотелось спросить про Булата Окуджаву. Ведь Вы были знакомы.

Е. Скульская Да, и не однократно у Булата Шалвовича я брала интервью. Но эти интервью были такие в советских газетах, довольно обычные интервью, которые у него брали десятки разных людей. Но опять же был такой потрясающий вечер в нашем доме, когда он провел весь вечер и почти всю ночь, и почти до утра длилось застолье. Он приехал со своими московскими друзьями и был у нас в доме, хозяином которого в это время был Эдуард Елигулашвили, его очень близкий друг. И выступая в русском театре в Таллине, Булат сказал, что: «Эдик, я знаю, что ты сидишь в зале, и знаю, что ты не подойдешь потом. Так вот я не уйду из этого театра, пока ты ко мне не явишься». И Булат пришел к нам домой, а его ждал невероятно роскошно накрытый стол. Такие столы удивительны. И Булат вошел, посмотрел на этот стол, посидел, посмотрел на облезлые обои, закрытые картинами многочисленными, подаренными, осмотрелся так в квартире и говорит: «Ребята, сознавайтесь, откуда стол?». Вот. Я говорю, что очень просто: моя американская подруга, уехавшая когда-то в Америку, вчера здесь праздновала свой юбилей. И почти весь стол привезен из Америки был. И естественно половину даже не съели. И стол никто не убрал. И на следующий день пришел вот Булат со своими друзьями. «А, ну тогда все будем есть». И очень интересный сложился разговор особенно к утру уже, когда Булат ломал сигарету на три части и вставлял в мундштук, чтобы считалось, что он выкурил одну сигарету, а на самом деле он курил три раза и очень грустно говорил о том, как от него пытаются освободить культуру, литературу, и как его выметают буквально как сор. И он говорил: «Люди нуждаются в моем месте. Я им пытаюсь ответить, что разве мое место может вам служить, но они меня не слушают». И когда я его утешала разговорами о его славе, он сказал, что, «поймите, слава — это понятие посмертное. И потом, когда пройдет какое-то количество времени, вот тогда Вы сможете сказать, есть у меня слава или нет, а прижизненная слава недорогого стоит». Так что вот в этом смысле был очень интересный разговор, и интересный был разговор о его родителях, о погибшем отце, когда он сказал, что это все было справедливо, потому что люди, шедшие в революцию и верившие в нее, и верившие в эпоху советскую, они должны были вот так погибнуть, они должны были так пострадать. Это справедливо. Мне это показалось тогда почти чудовищным. Но потом, когда я уже стала писать о своей семье и о своих родителях, я подумала, что да, надо к этой черте прийти, к пониманию того, что у каждого поколения своя судьба и своя жизнь, и поколение, повторяющее предыдущее, в общем-то, никуда не может прийти. И еще был забавный случай с Булатом, который я тоже, конечно, непременно опишу, когда его не пустили на его собственный вечер. Он выступал в Доме печати в Таллинне. А тогда в Доме печати дежурила милиционерша, которая совершенно его и не знала ни в лицо, ни по песням, никак. «Ваш билет, ваш билет, ваш билет». Наконец он появляется, и она говорит: «Ваш билет». Он говорит: «Да я вот видите с гитарой вместо билета, я выступать здесь буду». Он говорит: «Мало ли кто выступать будет. Ваш билет, иначе я вас в зал не пропущу». Я думала, что он обидеться, начнет выяснять отношения. Он сказал: «Не пустите, ну, я пойду тогда». Когда толпа побежала за ним и стала вот объяснять, кто он, его пропустили. Но он бы спокойно ушел. В этом тоже было какое-то особенное величие спокойствия такого. Вообще у него было очень много в разговорах, я бы сказала, каких-то вещей казалось бы ординарных, почти банальных, почти простых, как надписи на книгах: «Дорогой Лилии, дорогому Эдику. Сердечно. Ваш Булат», — больше ничего. Разговор его был чрезвычайно прост, но странен. И в этой странности, как, может быть, в стихах Мандельштама, простые вещи складывались в вещи загадочные, как в его песнях, как в его стихах. Вот это сочетание простоты, которое складывается в загадочность, может быть, и является главной загадкой творчества Булата Окуджавы.

М. Пешкова Живущая в Таллине прозаик, эссеист и драматург Елена Скульская, лауреат, а нынче член жюри «Русской премии». Встреча в ЦДХ на ярмарке Non-Fiction, где она представляла свои новые книги. Продолжение следует. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире