Майя Пешкова В издательстве «Новое литературное обозрение» недавно вышла в свет в серии «Россия в мемуарах» книга «Косой дождь» журналиста и переводчика Людмилы Черной. Эпиграфом к изданию стали строки Маяковского, стихотворения «Я хочу быть понят своей страной». Автор вовсе не скрывает своего возраста, Москва 20-х и последующих эпох, учеба в легендарном ИФЛИ — Институте философии, литературы и истории, в последствии влившимся в МГУ, военные годы, работа в редакции дезинформации контрпропаганды ТАСС и как автора прозвали «Кремлевской ведьмой», как запрещали книгу Людмилы Борисовны в «Новом мире», книгу «Преступник №1», такого было название книге о Гитлере, рукопись которой Твардовский хотел напечатать в бытность свою главным редактором «Нового мира», как Людмила Борисовна работала над переводами Бёлля, и что побудило Людмилу Борисовну взяться за перо.

Людмила Черная Когда уехал сын, в самом деле его вынудили к эмиграции, а так как это было в 1977 году…

М. Пешкова Это спустя три года после «Бульдозерной выставки», которую организовал Ваш сын?

Л. Черная Через четыре года, совершенно точно, да. Вначале ведь сказала что «Бульдозерная выставка» — это, так сказать, некоторое послабление после того как ее разогнали и это стало известно во всем мире. А потом мы поняли что это все, никакого послабления нету. И постепенно все опять вернулось на круги своя. Сына начали преследовать. И обыск был у него. И за ним машина ехала. Одним словом он уехал. И после этого очень тяжело заболел муж, и вот для того чтоб как-то его развлечь, я начала писать маленькие такие штучки, ну, такие рассказики о смешных и не очень смешных вещах. Например, помню, из книжки выбросили, был такой рассказик. Значит, как-то к нам, очень много как к специалисту, после, значит, уже началась оттепель, к нему пришел человек, и вдруг он, значит, выскакивает, он был в кабинете, принимал его, он выскакивает, а я в это время что-то… И он мне говорит: «Иди скорее, иди скорее». Я говорю: «Да я не пойду». Он говорит: «Такого гостя ты еще не видела». Подошла, увидела: сидит обыкновенный человек какой-то, все, в общем, ничего не поняла. Потом он мне рассказал, этот человек по фамилии Шкварцев, а Шкварцев – это бывший наш посол в нацистской Германии, он был до, по-моему, до Деканозова. И вот значит, этот самый Шкварцев, приехал туда, по-моему, Молотов и его, в общем, сняли.

М. Пешкова Это до пакта Молотова — Риббентропа?

Л. Черная Это было уже во время пакта, короче говоря, наш посол. Он, конечно, очень много что знал, а к мужу он пришел, он приехал в Москву, естественно, был заменен другим и в Москве он стал, говорит, тогда была в МИДе такая должность, типа ответственный секретарь. Ну, он намекнул, что должность была вполне почетная, а, так сказать, работы особой у него не было, сидел он там в кабинете в отдельном, что-то какие-то бумаги ему, видимо, приносили. Вот однажды он пришел к себе на работу, подошел к секретарше, взял газеты и пошел к себе в кабинет, раскрыл «Правду», посмотрел, значит, перевернул страницу и увидел что написано «такого-то числа скончался бывший посол в Германии, товарищ Шкварцев, инициалы, правительство выражает соболезнования семье покойного». Он, дрожа совершенно, взял этот лист «Правды», газету всю эту, и пошел значит к Вышинскому, который в то время был первым замом – что ли? – ну, в общем всемогущему Вышинскому. Он пришел в кабинет к Вышинскому и сказал дрожащими естественно губами, сказал: «Что вот, что мне делать? Вот такое сообщение». На что Вышинский сказал ему: «А ничего не делать, идите домой и не выходите из дома, и сидите дома, и молчите». И так он просидел до 53-го года, когда умер Сталин, прошло еще какое-то время, он начал немножко выходить и вернулся в текстильный институт, где он работал. И в этом текстильном институте его взяли, зачислили, и вот сейчас он, значит, хочет защищать по Германии диссертацию, потому он пришел к Даниилу Ефимовичу – это мой муж, значит, – к вам и очень прошу Вас, будьте, так сказать, моим научным руководителем, я хочу. Мой муж тут совершенно всполошился и начал его уговаривать, и говорит ему: «Да я Вас умоляю, да вы же такую совершенно фантастическую вещь. Да с удовольствием. Да буду делать, но ради Бога разрешите мне хотя бы это запечатлеть Ваш рассказ на магнитофоне». У него был диктофон в то время. Он привез из Западной Германии. Давайте хоть, чтоб это осталось, это же исторический факт. Тот сказал: «Ни в коем случае». Но он стал его дальше спрашивать и говорит: «Но послушайте, ну, как вы сами-то хоть это объясняете?». Ну, он дал ему такое объяснение, которое и мужу, и мне кажется очень странным. Он говорил, что он уверен, что после это его должны были, очевидно, все-таки как-то убрать из жизни. Но по недосмотру он это не сделал. И много позже, значит, уже через какое-то время, Сталин спросил якобы Берию, убрал ли он его. И тот наверно сказал что конечно. Ну а как же? Конечно, убрал. Его уже нет». Тогда говорит: «Дай объявление». И дали объявление в газете, но поскольку так, как он говорил, этот Шкварцев, за что купил, за то и продаю, якобы когда людей все-таки казнили, то требовался за чьей-то подписью приказ, который давали туда, на Лубянку, палачам или тем кто должен был отдать распоряжение о казни. И вот это никто… что это этот, что эти приказы просматривал Сталин, поэтому Берия побоялся его казнить. Короче говоря, я это очень долго держала в себе. Это я сейчас говорю не о книге уже, и я все таки написала такой короткий рассказик и отдала в «Огоньке», и в перестроечные годы, в каких-то я уже не помню, не то в конце 80-х, надо сказать, что никаких архивов у меня никогда не было, поэтому и переводов у меня нет. Недавно просили переводы. Ничего нет. И безусловно, конечно, этого «Огонька» я не помню. Ничего. Но в «Огоньке» это было. И сейчас когда это было в книге, то, в общем, мой редактор сказал что это надо проверять и проверять. Я говорю: «Но в «Огоньке-то» было». И после того как в «Огоньке» было, мне позвонил какой-то человек и сказал, что он его там очень дальний родственник, он говорит: «А мы этого не знали». Я говорю: «Ну, вы смотрите, я написала, что это рассказ его». И действительно на какое-то время он исчез. Но столько ли лет он просидел или так ли это, мы не знаем, но он нам этого никогда не рассказывал, перед смертью мы его видели, он благополучно значит вот. Почему я сейчас это рассказала? Потому, что я начала это все записывать для мужа, но это, конечно, очень печальная история, а были там и веселые истории. Большинство. И называли мы вот эти хорошие… Я вот садилась и отстукивала это на машинке. Я еще не была такая старая. Все это занимало у меня не так много времени. И муж безумно радовался. Называли мы это «фитюльки». И вот когда его не стало, а он умер 1 уже января 93-го года, и я осталось волею судеб совершенно одна, было мне страшно грустно, прошло какое-то время, и я решила, что я чем-то должна заняться. И тогда я собрала целый ворох этих фитюлек и решила, что это вот будет какие-то мои такие воспоминания, всякие смешные истории, но потом поняла, что это все-таки очень весело, очень поверхностно, и тогда подумала, нет, я все-таки напишу, попытаюсь написать нормальные воспоминания. Но когда я начала писать… Как Вам сказать? Я пошла, будучи женой профессора истории, я решила что я должна собирать материалы, и тогда я пошла в этот самый наш ИНИОД, записалась и честно решила, что я буду читать хотя бы газеты, что бы понять вообще что происходило в мире.

М. Пешкова Журналист и переводчик, Людмила Черная в 97 лет, опубликовавшая недавно свои мемуары, назвав их «Косой дождь», рассказывает об увиденном и пережитом на «Эхе Москвы» в программе «Непрошедшее время» Майи Пешковой.
Л. Черная И начала я с газет, как сейчас помню, с 24-го года, когда, значит, заболел Ленин. И это первое мое довольно отчетливое воспоминание — смерть Ленина. Все говорят, все заняты, очень сильный мороз и так далее. Но выяснилось, что все газеты, бюллетени шли о болезни Ленина. А дальше все были выдраны страницы, никаких уже страниц не было. Почему я пошла в ИНИОД? Ну, во-первых, это было довольно близко от нас. Мне уже не хотелось куда-то на целый день уходить далеко. А, во-вторых, объяснялось это уже даже тем, что мне говорили, что это туда влилась библиотека Коминтерна. И вот я думала что там политические вообще вещи я могу… Ничего. Ничего там не было абсолютно. Во всяком случае, я найти там ничего не могла. Но я просто там читала книги, там, кстати, было веселое такое у меня переживание, когда мне вдруг сказали: «Вы знаете, у нас тут на улице купили «Майн кампф» Гитлера и там, значит, в конце написано: «Послесловие. Мельников и Черная». Тут я совершенно взъелась, побежала там в первый отдел, такая секретная часть, и говорю: «Слушайте, дайте мне это прочесть. Как это такое? Я в суд на них подам». Оказалось что там, значит, ничего плохого там не было, но действительно две странички были — Мельников и Черная. Это они взяли в нашей книжке о Гитлере.

М. Пешкова Почему Ваша книга о Гитлере свет не увидела?

Л. Черная Нет, она увидела, через 14 лет. Простите, я Вам сейчас покажу зеленый диван, под которым она лежала. И ее издали в 82-м году. Так она и называлась «Преступник №1». Его значит не издали у Твардовского, которые боролись за него как львы.

М. Пешкова В «Новом мире».

Л. Черная Да, совершенно точно. Она уже пошла под нож в «Политиздате». Потом ее издали в издательстве «АПМ». Ну, значит вернемся. Значит, писала я эти фитюльки. И эти фитюльки, когда я их сложила, я поняла что это все таки не моя жизнь, и не жизнь, так сказать, моих близких. Это просто, так сказать, такие всякие грустные и смешные истории. Часть фитюлек вошла, часть не вошла. Часть я надеюсь, войдет вот, если я доживу и смогу опубликовать вот в эту новую книжку, которую уже более-менее у меня написана. Я решила писать самый сложный вариант, то есть писать не столько о себе, сколько о том, что я видела, и что я поняла. В частности я вспоминаю такой маленький эпизодик. Когда началась война, я к тому времени не только кончила институт, было как-то совершенно дико, что я, здоровая, в общем, женщина, должна буду, куда-то видимо меня будут эвакуировать. Правда, тогда еще разговоров об этом не было. Но во всяком случае, что я буду заниматься ну пусть в Москве… очень сложным писателем, никак не вписывающемся вот в эту очень сложную обстановку да и вообще в военную обстановку, да и вообще в нашу жизнь. Именно тогда я, значит, решила, что надо уходить из аспирантуры, там, значит, я посмотрю, что я буду делать. И я пришла, естественно, в институт и довольно быстро все это оформила. И вот когда я там уже выходила, я вдруг увидела там очень красивую, милую девушку, которая была меня моложе, я-то думала, что она на много моложе, а вот сейчас выяснилось что не такая она, всего на 2 года, мне было 23, ей, как выяснилось, 21, я там пишу в книге что ей там было 19, 18-19, по-моему. Ну, я увидела очаровательную эту девчушку, поскольку было лето, июнь месяц, была она, значит, в легком платьице, и показалась мне совсем девчушкой такой, в носочках, в босоножечках. И вот эта прелестная девушка, я там пишу и могу подтвердить, что я всегда считала, что в нее пол нашего института влюблено, и пол Москвы. и она моложе меня училась, но всех девочек которые моложе знали. Ну, а мы старше, нас всех знали, естественно. Она ко мне подбежала, звали ее Лиечка Канторович и сказал радостно: «Ой, Люся, знаете, вот меня записали на ускоренные курсы медсестер. Представляете? На ускоренные. Это значит, что я очень быстро попаду на фронт. Вот давайте я вас тоже, я вам все расскажу, как записываться». Я так подумала. «Спасибо Лиечка», — сказала я и подумала, что из меня медсестра никакая не получится. Во-первых, я дико близорука. А, во-вторых у меня абсолютно никаких вот таких… Хотя была какая-то у меня мысль быть врачом, но мне все стали смеяться, сказали что врача из тебя не получится. И я подумала, ну что же я не пригожусь вот в каком-то другом виде. А уже тогда у меня была мысль о профессионализме, что у нас очень плохо, вот мы все очень плохо подготовлены к профессии какой-то, которая действительно нужна. И я думала, что нет, я хочу скорее во фронтовую газету или что-то такое.
Ну, я поблагодарила ее и потом, значит… Но все-таки я, так сказать, у меня как-то запало это в душу, и потом я стала узнавать, как же ее сложилась судьба. И узнала намного позже, что как она героически погибла, что она попала в августе действительно на фронт, и что в августе она была всего 13 дней на фронте и там, значит, когда была очередная атака, и убили там командира… А узнала это я из книги об ИФЛИ. Там было написано такое вот письмо, которое они направили с фронта в ИФЛИ, как она героически повела вместе с политруком, они повели это свое подразделение в бой, и она там была ранена и погибла. Но это мне… Дальше я в своей книге пишу, что, значит, она стала героем, и что как это наш все-таки, наш Ростокинский проезд, где был ИФЛИ, почему же его не переименовали в проезд Лиечки Канторович? А потом подумала, да не… Уже в конце войны, это я тоже пишу, началось вот это антисемитская кампания, которую развязал Сталин, в моей Москве, в которой в жизни не было никакого антисемитизма, появилась вот эта самая антисемитская кампания и, конечно, никакого проезда Лиечки Канторович не могло бы быть. Умерла такая красивая, молодая жизнь, что ее уже нет, и ее уже не вернешь. И мне очень жалко. Сейчас, когда я прочла в «Нью таймсе» статью о Лиечке Канторович. Очень хорошая статья. Я поняла что и на «Эхе Москвы» работает Кара-Мурза, что Кара-Мурза там был в ополчение, что, значит, у него дети, и что память и Лиечке там живет в этой семье. Единственное, что мне там немножко резануло в этой статье, – это то, что они пишут, что, наверное, Лия Канторович, так рвалась на фронт, потому что она думала, что может быть она встретит там своего молодого мужа Кара-Мурзу, который до нее ушел в ополчение, и был где-то там на фронте, а она от него не получала писем и страшно волновалась. Вот тут я не согласна. Она не настолько наивна, понимала, что на фронте встретить кого-то – это очень сложно, но она была действительно патриоткой, вот так как мы тогда понимали. На нас напали фашисты, а мы молодые тогда, и все-таки мы верили, что идея социализма, идея, понимаете, нашего такого братства и всякое такое, эта вся идея победит. И еще я в этой статье прочла, что она приехала из Австрии. Она знала немецкий язык, потому что там она жила с матерью и с отчимом в Австрии. И Австрия, если она приехала, то да, то естественно, она приехала уже… в Ижевск сперва приехала, потом приехала в Москву. Что такое представляла собой Австрия в 30-х годах, после того как пришел Гитлер, я очень много бежавших из Австрии австрияков знала, это было что-то страшное. Потому, что вот этот аншлюс, который был в 34-ом году, они действительно встречали криками «Ура!» и «Sieg Heil!» вошедшие моторизованные части немцев, поэтому там она понимала, что такое фашизм. Для нас это были только, так сказать, книжные… Еще не забудьте, что не было тогда окончательного решения, и не было еще тогда Освенцима и всех этих лагерей смерти. Тогда были лагеря куда бросали коммунистов немецких, тогда уже сразу, уже в 33-ем году. Поэтому для нее это было война с фашистами, война за советскую идею, за Советский Союз. Все это я очень хорошо понимаю, потому что муж мой тоже воспитывался в Германии. Архивов нет. И у него не было. Это наше поколение.

М. Пешкова Да.

Л. Черная Мы боялись писать. Потом еще две книги было издали, да. У нас был такой замысел — Гитлер, пропаганда, Геббельс и карательный аппарат, Гиммлер. Гиммлера мы сделали, а Геббельса я не стала делать.

М. Пешкова Тем не менее, когда вы пришли работать в ТАСС, первый материал был связан с именем. Это Геринг.

Л. Черная Да, это был Геринг.

М. Пешкова Вы ему должны были дать ответ.

Л. Черная Да, да.

М. Пешкова Это вас проверяли на умение работать?

Л. Черная Нет, это просто мне дали там пробную работу, дали не столько пробную, ну то, что пришло, мне дали, и на столько, что некому было визировать это, потому что никто не верил, что я сходу напишу. Я написала сходу. Ну, и мне это сразу очень понравилось, я не поехала на другой фронт и осталась там. Вот там была моя судьба.

М. Пешкова В одной из ближайших программ вновь встретимся с Людмилой Борисовной Черной, автором книги «Косой дождь», презентация которой состоится в четверг, 21 мая, в музее «История Москвы». Звукорежиссер – Александр Смирнов. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».

Комментарии

1

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

gad123 17 мая 2015 | 23:13

Замечательный собеседник!!!! В таком возрасте такая память и такая светлая голова. Завидую. У мамы склероз...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире