04 мая 2014
Z Непрошедшее время Все выпуски

Роман об отце-фронтовике Григории Скульском «Мраморный лебедь»


Время выхода в эфир: 04 мая 2014, 08:35



МАЙЯ ПЕШКОВА: Елену Скульскую, прозаика, поэта, драматурга из Таллинна знаю столько, сколько работаю на «Эхе» — более 20. Встречи нечасты. Но ежегодно в белокаменную Елена Григорьевна приезжает как член жюри Международного литературного конкурса «Русская премия». Вот и в этом году совсем недавно Елена Скульская по такому же поводу снова побывала в Москве, и после церемонии мы уединились. Говорили о том, что пишется, о волнениях и раздумьях, переложенных в тексты. В «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы» Елена Скульская и ее истории.



ЕЛЕНА СКУЛЬСКАЯ: Придуман такой проект книги, который пользовались огромной популярностью в Советском Союзе и выходили тиражом не менее миллиона экземпляров, книг, по которым непременно создавались фильмы. И фильмы тоже пользовались огромным успехом, неоднократно показывались и собрали безумное количество зрителей, и до сих пор крутятся по разным каналам телевизионным. И как раз тот роман, который, может быть, мой отец в конце жизни и не очень любил. Это был 1-й роман, который он написал после того, как был безродным космополитом. Его пригласил Леонид Зайцев, такой литератор не очень успешный, но с чистой биографией и с чистым партийным билетом без взысканий. Он пригласил его… Папа в 49-м году стал космополитом. А это было самое начало 50-х, но еще при жизни Сталина. И он предложил ему написать роман о далекой гавани в соавторстве, но так, чтобы стояло только одно имя. То есть стояло бы только имя Леонида Зайцева, а гонорар пополам. Мой отец категорически от этого отказался. И Зайцев согласился рискнуть и написать роман в полноценном соавторстве. И в 50-м году случилось такое чудо: мои родители по облигации выиграли какую-то немыслимую сумму, позволившую им, то есть соавторам уехать в Москву писать… к нашим родственникам, поселиться в Москве вдали от плачущего ребенка, только что родившегося, то есть меня. Вот. Это был 50-й год. Они уехали и написали очень быстро роман «В далекой гавани». И потом было продолжение «Белые скалы». Этот роман просто прогремел на волне успеха и получил все мыслимые и немыслимые премии, вышел общим тиражом, тогда же в начале 50-х тиражом более миллиона экземпляров. Получено предложение быть выдвинутым на Сталинскую премию. Но мой отец отказался. То есть он почувствовал, что такое быть прозаиком. Он захотел быть прозаиком. Он никогда в жизни больше не писал в соавторстве. И дальше он стал писать прозу, которая уже не пользовалась таким бешеным успехом, не входило в учебники, обязательные для всех военных училищ, но мне кажется, что настоящая проза может быть и не должна быть такой бесконечно популярной. Мне кажется вот то, что мой отец писал в дальнейшем, что он писал и в середине жизни и в конце, он вообще довольно поздно. Он после 30 уже начал, где-то к 40 даже ближе он стал настоящим прозаиком.



М. ПЕШКОВА: То есть после войны.



Е. СКУЛЬСКАЯ: Это все было уже после войны, куда он ушел добровольцем после того, как закончил в Киеве аспирантуру философскую и писал критические статьи, писал какие-то такие вот вещи скорее литературоведческого, философского плана. Кстати, 1-я книга у него вышла даже на украинском языке. Но потом пройдя через это испытание, эта книга о борьбе хорошего с еще лучшим, все подозрения, которые нам кажется сначала, что жена, может быть, полюбила другого, но, разумеется, она не полюбила никого. То есть все замечательные. Но одни чуть-чуть лучше, другие чуть-чуть не такие самые замечательные. Но, тем не менее, роман читался с необыкновенным каким-то вот восторгом и упоением. И он до недавнего времени, вот до распада Советского Союза он входил в обязательную программу литературы для всех военных училищ. Еще мои одноклассники, те, что пошли по военной стезе, еще они вынуждены были его читать. И когда я писала 1-ю книгу об отце «В пересчете на боль» вскоре после его смерти, в 87-м году он ушел из жизни, и в 90-м году вышла книга. Она вышла, кстати, в Москве и тиражом 50 тысяч экземпляров, и этот тираж разошелся. Тогда мне казалось, что жизнь его была не только цельной, но как бы вот от этого романа, написанного в соавторстве с Зайцевым, до последних его вещей было такое поступательное движение талантливой литературной одаренности ко все более глубокому пониманию человека, ко все большему понимаю сущности человеческой и в то же время это были всегда лучше, и главное, что он писал, – он писал о войне. И на войне, как когда-то мне папа сказал, он сказал, на войне плохих людей не было, потому что утром в 1-й же атаке прямо с ветерком получишь пулю в затылок от своих же, если совершишь подлый поступок. На войне были хорошие люди и боролись за правое дело. Но потом, потом, невольно так устроена наша память, я стала вспоминать массы эпизодов, которые мне отец рассказывал, но при этом говорил, что он никогда о них не напишет. Один из самых страшных эпизодов был эпизод, когда они освободили какое-то маленькое украинское местечко, ехала редакционная машина, на которой отец был фронтовым корреспондентом, вот они освободили эту деревню и сразу, сразу после освобождения откинули борта грузовика, и деревенские вывели полицаев и повесили их тут же вот с этого грузовика на сучьях высоких, и под ними устроили танцы. И это все произошло мгновенно. Въезд машины, вход в эту деревушку, арест вот этих полицаев, моментальная расправа над ними и танцы, которые истосковавшиеся по мужчинам несчастные женщины, которые вытащили из сундуков белые платья, светлые платья, косынки, причесались, и они пошли. И вот эти танцы с безногим гармонистом, который сидел в какой-то теплой черноземной такой вот ямке, вот это запомнилось отцу на всю жизнь. И он все время думал, что, может быть, он об этом напишет. И никогда не написал, и знал, что не напишет. Или вот такая была история: было затишье в боях, и между нами и немцами, или между фашистами и советскими, как угодно будем говорить, была такая огромная пустая простреливаемая поляна, а с 2-х сторон был лес. И наступило затишье. И отец говорит: ну, вот день прошел, два. Потом стали очень крепко пить. Вообще пили много, но тут стали пить как-то особенно много. И стало скучно. И стали выбегать с 2-х сторон и немцы, и наши вот перебегать поляну, вот перебегать наискосок, перебегать от того куста к другому. А снайперы стреляли с 2-х сторон. И люди играли фактически в русскую рулетку, играли от скуки, от тоски, от того, что шла война, и все она не кончалась, и нужно было себя подхлестывать. Вот этот азарт, в жизни и смерти, что ли. Вот эти постоянные игры в рулетку с жизнью и смертью. Вот такой вот эпизод вспоминается.

Мне отец рассказывал, ведь фронтовики обычно не говорят и сейчас не говорят о войне, а отец очень много о ней говорил. И вот он рассказывал, как 3 девушки из медсанбата, случайно в лесу заблудившись, попали к немцам. И те развлекались с ними, а потом посадили на танки сверху и катали просто по лесу. И ничего с ними большего не сделали, а просто развлекались с ними. Я сейчас так говорю просто, и мне ужасно и стыдно так говорить, но не истязали их, не были они залиты кровью, не были они замучены, не были они истерзаны. Они попали в компанию людей, которые воспользовались их беспомощностью, скажем. И они не сопротивлялись. Они понимали, что это их шанс и эта их возможность выжить. Вот пьяненькие они вернулись. Не истерзанные, не измученные и не пережившие непоправимую трагедию. Их тут же отправили в тыл. С ними ничего не сделали. Вот такие вот эпизоды, в которых есть ужас войны, может быть больше, чем во всей нашей написанной военной литературе, потому что я не люблю ту литературу. Я очень люблю замечательного писателя Владимира Сорокина. Но когда он пишет, что это была война сталинской холеры с гитлеровской чумой, я содрогаюсь, я не могу, потому что моя память об отце такова, что мне тяжело пережить вот эту строчку в его романе «Теллурия». Но какие страшные вещи вот человека, преданного этой войне, этой истории, стране, который не сомневался в чистоте идеи и в чистоте помысла, как скажем в «Крутом маршруте», мы читаем Гинзбург. Ведь она пишет, слава Богу, партия освободилась от всех своих недостатков, и теперь у нас никогда это сталинское время не повторится. Вот что-то в отце было такое, что вызывало во мне долгое время чувство солидарности и восторга, а постепенно, когда я встала уже на другие позиции, и его уже не стало, я стала эти эпизоды, именно его рассказы, вспоминать с какой-то особенной бережностью, что ли. В романе «Мраморный лебедь» я написала…



М. ПЕШКОВА: Это тот, который выйдет в мае?



Е. СКУЛЬСКАЯ: Да, вот…



М. ПЕШКОВА: В «Звезде», да?



Е. СКУЛЬСКАЯ: … в 5-м номере «Звезды» выходит журнальный вариант, он называется «Детский роман». Я в этом романе описываю такую вещь, когда мне было уже лет 30, у нас с мужем появилась машина, и мы с отцом… Отец меня подбивал на это. Мы заезжали в один кабачок, попивали по 50 грамм коньку, я садилась за руль, мы ехали, выпивали еще по 50 грамм. И так мы колобродили по городу. Он был человеком, в общем-то, непьющим, не напивавшимся, человеком, который работал с утра до вечера. Но у нас дома за едой всегда было принято опрокинуть рюмочку-другую. Вот буквально колобродили иногда по многу часов подряд. И как-то я ему сказала: «Папа, тебе не страшно?» Я выпивала там грамм 200, больше я не могла и говорила: нет, я больше уже за руль не сяду, я больше… Ну, последний раз. И поедем куда-то далеко к морю, вот там вот покрутимся на машине. Однажды я его спросила, почему ему нравятся эти поездки. Он сказал, что на фронте не раз с ними случалось, что в машине, они мчались в машине все достаточно крепко выпившие и не потому, что они преодолевали страх этим, а потому, что это как-то входило в состав лихости, входило. Вот ужас переходил в удаль. Вот эта разница между удалью и ужасом была очень тонка. Она была почти незаметна. И вот такие истории он мне рассказывал. И как-то в письме к матери я нашла, он написал, что машина вдребезги разбилась, вот когда они так ехали, и никто даже не был поцарапан. И он пишет, но я не верю в удачу, я не верю в счастье вообще, я верб только в счастье смелых. Еще я часто очень вспоминаю, как он мне рассказывал, как люди, писавшие такие яростные публицистичные стихи, ехали на фронт, по дороге сбегали от 1-х гулов, 1-х бомбежек. Он вдруг оказался человеком смелым. И он говорил мне, что он совершенно этого от себя не ожидал, что он окажется смелым. Никто об этом не может заранее знать. И в этом ужас испытаний, которые нам выпадают на долю. Мы не знаем, что с нами произойдет, когда будут стрелять, когда будут бомбить, когда произойдет несчастье, когда нам придется мстить. И вот он говорит о том, что он этого не знал. И долгое время их послевоенный с мамой быт, я воспринимала как единственно возможный, как единственно правильный. И мне понадобилась целая жизнь, чтобы написать роман «Мраморный лебедь», где я описываю эту жизнь через ту правду, которая мне вдруг открылась, потому что я помню все очень хорошо. Открылась, что это была все-таки жизнь людей, сломленных очень многими обстоятельствами. У меня и отец рос без отца, потому что его матери, она была глухонемая от рождения, купили красавца – бедного студента, чтобы он на ней женился, потому что дед его был мельником. Он был очень богатым в Миргороде человеком. И поразительная вещь, когда я стала писать этот роман, поднимая всю эту историю, из Миргорода вдруг получаю письмо, что этот мукомольный комбинат, который основал Ваш прадед, существует. И более того имя Вашего прадеда очень чтится историками в Миргороде, потому что во время 1-й мировой войны он организовал бесплатные столовые для евреев, которые уже были во времена 1-й мировой войны весьма подозрительными людьми. И там масса всяких поразительных вещей открылась мне вдруг через человека, нашедшего меня в интернете из Миргорода, который занялся историей людей, живших в Миргороде, создающий там какой-то музей еврейской истории. С его помощью я узнала поразительную историю, что не все мои родственники, давно мною потерянные, носившие фамилию Виноградовы… Прадед мой Липа Виноградов, а бабка была роза Липовна Виноградова. Часть этой семьи оказалась в Австралии, сбежав после революции. На эту самую мельницу в начале, видимо, 60-х годов пришел наниматься человек, который во время войны был полицаем, сбежал с уходящими колоннами немцев, оказался в Австралии, но знал, что евреи Виноградовы там процветают, что у них свой обувной магазин. Он пришел туда, рассказал, что он спасал во время войны евреев, тогда как он их, наоборот, уничтожал и даже каких-то близких ему людей. Они его приняли как родного сына. И они его приняли с такой нежностью и с такой лаской, что он не выдержал. Он через год вернулся, сознался во всех своих преступлениях, отсидел 15 лет и в память об этих Виноградовых пришел наниматься на это самое мукомольное предприятие, которое сегодня процветает. И вот эти люди с Миргорода стали мне присылать фотографии, сохранившиеся, с просьбой опознать этого самого с позапрошлого века Липа Виноградова, чего я сделать, конечно, не могла. Но как это все перекрестилось. То есть очень может быть, что в то время, когда этот человек бежал из Миргорода, мой отец освобождал этот город. Таким вот загадочным образом вот все переплелось. Отец моего отца, он освобожденный от богатства своей жены, вот глухонемой моей бабки, он женился потом на другой женщине уже по любви, у них родилась дочь. И эта дочь нас разыскала. И до последнего дня ее жизни, а она умерла совсем недавно, она мне писала и слала какие-то трогательные посылки с украинскими конфетами, и что-то там вышивала даже, и вот говорила: у меня никого кроме тебя не осталось. И мы с ней находились в переписке. А когда умер мой дед, то есть папин отец, то есть вдова и дочь написали тогда впервые письмо, и отец послал довольно… хотя он своего отца практически не видел и видел один раз в жизни. Отцу было 5 лет, когда мой дед его бросил. И он послал достаточно крупную сумму денег. И они так растерялись от этого, так вдова, что они взяли и на все деньги купили венок величиной с клумбу. И ему наняли, этому венку, отдельную грузовую машину. И вот везли через весь город от этого брошенного сына венок. То есть оказывается, что жизнь очень тесно сплетает какие-то сюжеты. Все повторяется. Все как-то взаимодействует. Все открывается. И я вот подумала о том, что… и в романе об этом пишу, что мое детство было очень аскетичным. Хотя я росла в семье писателя благополучного, вот когда я стала подрастать и преуспевающей мамы, которая работала на фанерно-мебельном комбинате. Но я пишу вот правду о тех отношениях, которые были, потому что мама тоже росла без отца. Ее воспитывала мать. Троих детей. Отец погиб на Гражданской войне. И мама, и папа, они не знали, как правильно нужно в нормальной семье воспитать детей, и думали, что чем строже, тем лучше, чем меньше всего будет у ребенка, тем меньше опасности, что он избалуется, вот перестанет ценить. И я помню вот эти строжайшие слова о том, что когда я говорила: «А что? Ничего вкусненького нет?», и мне строго говорили: «Есть хлеб, есть молоко. Ты должна быть этим довольна». Хотя можно было позволить себе многое и многое другое. Но если стоило мне проявить какой-то самый незатейливый каприз, то все время передо мной был выставлен такой идеал – это партизанка, которую ведут на расстрел, но которая, конечно, никого не выдает. Если мне нужно было сверлить зубы в детстве, если у меня, значит, болел живот, чтобы со мной не случалось, мне рассказывали невероятнейшие истории о доблестных партизанах, и всегда они были полудетьми, таким вот девушками, детьми, девочками. И вот босыми по снегу их должны были вести куда-то на расстрел или на повешение, и они это мужественно… Ты сидишь всего лишь в зуболечебном каком-то кабинете или тебе всего лишь нужно вытащить занозу, или ты всего лишь сломала ногу, и вот этот образ, эта страсть к мужеству, к победе она в людям моего поколения, и об этом я тоже пишу, создавала фон разрушения семейных ценностей. Наше поколение разрушило семейные ценности, потому что нас воспитали в осознании того, что это не самое важное, что это не самое главное. Гораздо важнее – это наша комсомольская ячейка, пионерская ячейка, одноклассники, это наши товарищи по борьбе пусть за справедливость. И все. Вот эта общность, сближенность, теснота, от которой мы сегодня избавлены, позволили мне написать этот роман, и позволили мне допустить мысль о том, что любовь бывает разной. Любовь может быть не только слепой, как она была в 1-й моей книге об отце, но она может быть и зрячей, какой она стала сейчас. Хотя переводчица на эстонский мне сказала: «Это, наверное, самый страшный роман, который я прочла за всю свою жизнь». Но я надеюсь, что он не только страшный, но он еще и полон любви и ненависти, ну, что ли к тем шорам, в которых я прожила большую часть своей жизни, но несомненной любви к отцу и к его поколению, перед которым что бы не случилось, что бы не оказалось правдой исторической, я все равно сохраню и почтение, и уважение, и слезы, когда будет звучать марши, и когда будут звучать фронтовые песни. Я все равно вот так вот буду наклонять голову, и слезы будут течь.



М. ПЕШКОВА: Писатель Скульская Елена о новом романе на «Эхо Москвы» в «Непрошедшем времени».





М. ПЕШКОВА: Какой была любимая песня у Вашего отца?



Е. СКУЛЬСКАЯ: «Землянка», конечно. Конечно, «И на южном фронте оттепель опять, Тает снег в Ростове, тает в Таганроге. Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать. Давай закурим, товарищ, по одной! Давай закурим, товарищ мой!». И, конечно, «Жив ты или помер — Главное, чтоб в номер Материал успел ты передать. И чтоб, между прочим, Был фитиль всем прочим, А на остальное – наплевать!» И пел он довольно немузыкально и не мог похвастаться каким-то слухом. Но вот то, что было связано с войной, с фронтовыми товарищами, я помню их застолья, я помню, как они ценили возможность вот так спокойно сесть и закурить, и выпить, и закусить. И помню этих женщин в крепдешиновых платьях праздничных, которые готовили, готовили. Помню этот холодец, который варился целыми днями, и нас детей созывали обсасывать кости из этого холодца. И это, я думаю, очень многие помнят такие вот вещи. И как были такие плиссированные мисочки из тонкой жести, как вот слоями все раскладывалось, так чтобы потом эту мисочку так подрезали, холодец переворачивали, и сверху оказывалось яичко, а дальше уже было мясо, и дальше уже была сама гуща. Без холодца вообще это было не застолье. Был хрен. Был холодец. Были пыжи. Это 1-ю рюмку, которую закусывали пыжом, а пыж – это значит черный хлеб, масло и кусок селедки, может быть, даже еще лук репчатый. И вот это был пыж. И женщины выпивали водку, а мужчины часто спирт, разбавленный водой. Вот эти застолья… Дело было даже не в разговорах. Дело было в том, что вот каждый день как когда-то, когда папа умер, мама получала очень много телеграмм. И одна была от Гранина, который по счастью жив до сих пор, и он написал: «Рая, каждый день после войны был нам всем подарком». Вот они воспринимали это все как подарок. Самые простые вещи: чай, хлеб, водку, селедку, возможность спокойно сесть в теплой комнате. И еще я помню, что мой отец любил зиму из окна. Он не хотел выходить. Он любил стоять у окна, курить и смотреть в окно. И потом стали появляться совсем другие вещи, совсем другие рассказы. И там было очень много любви в этих рассказах, той любви, которую они не могли себе позволить в реальности. У них не хватило времени на такую любовь подробную с подарками, с праздниками. Вот не урывками, не так, чтобы за ширмой, не так, чтобы впятером в одной комнате. И тут теща, и тут свекровь, и тут вот так. И тут неизвестно, когда дети придут из школы. А вот на такую подробную вольготную любовь и к детям тоже. Им казалось самым главным воспитать их порядочными людьми. И мой отец, о чем бы я ему не рассказывала, всегда безумно волновался, что я совершу какой-нибудь непорядочный поступок. Гораздо больше волновался, чем о каких-то других моих вещах. Он хотел, чтоб я писала. Он хотел, чтоб я писала хорошо. Но он не мешал маме, скажем, убеждать меня с детства в том, что я не хороша собой. Это был один из принципов воспитания, потому что надо брать умом, начитанностью, надо брать способностями и даже талантом, но ни в коем случае не одеждой, не накрашенными ресницами, не завитыми волосами. Ни в коем случае. И когда мне мама объясняла, что я уродлива, я приходила к папе и просила опровергнуть, он замирал и говорил: но зато у тебя лебединая шея. И когда я сейчас смотрю на фотографии в молодости свои, я думаю, что, Боже мой, мне нужно было дожить до 60 лет, чтобы понять, что я была вполне хороша в те годы. И внушали это всем во всех семьях фронтовиков. Я спрашивала. Очень часто внушали. И даже я вот думаю, скажем, в 22 года меня не взяли на телевидение, куда я рвалась, на эстонское, наше маленькое телевидение, потому что моя внешность как бы не отвечала тем требования внешних данных… Я пришла на телевидение и получила свою передачу в 58. Оказалось, что я замечательно смотрюсь на экране в 58. И что я могу вести передачу, и что все как-то подошло. Прошло столько лет. Я просто по-другому стала к себе относиться. Я просто узнала, что женщина может быть не только с 6-ю книгами под мышкой. Да? И не только… И в Тарту, где я училась, нас также воспитывали педагоги. Нам говорили, что человек, который выживет в чудовищном общежитии, но 11 человек было в комнате, была только холодная вода и одна раковина, и все было чудовищно, но зато нам преподавал Вутман, зато нам преподавала Зана Григорьевна Мин, зато нам преподавали великие ученые. И были, конечно, отщепенки, которые ходили в баню, потому что душа в общежитии не было. Но так естественно в то время, когда можно было прочесть редкую и интересную книгу или посидеть в библиотеке, они докатывались до того, что описывал Набоков, рисуя отрицательного персонажа, который доходит до того, что моется, потому что положительный не моется вовсе. Средний плещет себе немного воды в лицо. А вот такой вот колеблющийся, он руки моет, может быть, до пояса даже моется. Но во всяком случае жизнь в Тарту в мои годы в 70-е была построена на доблести, а не на чистоте, хотя бы даже банной. Вот этого не было. Это было неправильно.



М. ПЕШКОВА: Жду майский номер журнала «Звезда». Елена Скульская – постоянный автор этого толстого журнала. Многие нити связывают автора с городом на Ниве. А книги Скульской выходят не только в Таллинне и Санкт-Петербурге, но и за рубежом. Звукорежиссер – Наталья Квасова. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».



1174670
1174672
1174674
1174676
1174684
1967г. Е.Скульская с отцом


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире