М. ПЕШКОВА: Профессор университета Софья Богатырева из Денвера, штат Колорадо, была в Первопрестольной по случаю конференции, посвященной юбилею своего дяди С. Бернштейну. Софья Александровна считала очень важным привести фрагмент из письма С. Бернштейна, адресованного Ю. Юркуну по поводу кончины его друга, поэта Михаила Кузмина. Оно опубликовано в интернете. Цитата: « Уход Михаила Александровича всколыхнул до глубины ни одну душу. И создал безмолвную перекличку между многими, кто прежде вместе строили русскую культуру. А теперь все распылилось. Пусть это потрясение напомнит им об их единстве, какими бы ни были разногласия, разделявшие их в прошлом, о ценности тех идей и идеалов, созданных их эпохой. Об их долге пронести эти сокровища через те потрясения, личные и общие. Передать их современникам, если современники окончательно этим не заинтересовались, то через их головы потомкам». Это, по мнению С. Богатыревой, очень важный момент в биографии С. Бернштейна. Потому что с этого дня, так считает мемуарист, он становится хранителем и учителем, профессором университетов. И на долгие годы создает школу и передает знания не современникам, а следующим поколениям. Продолжение рассказал С. Богатыревой.

С. БОГАТЫРЕВА: Это вполне совмещается с его научной работой. Но тут ужасно то, что он свою работу – это комплекс совершенства. Каждую свою работу он считал незаконченной, поэтому он их не отдавал в печать. В 1921 году в сборнике памяти Блока должна была быть напечатана его работа « Голос Блока». Она была напечатана в Тартуском сборнике, который вышел уже после одной из конференций в Тарту, через много лет после его смерти. Что мне хочется о нем сказать в связи с этой позицией передать не современникам, а следующим поколениям? Что он был хранителем не только идей и того блеска, которое сопровождало научную работу до 30-го года, но и хранителем традиций. Он был совершенно классическим профессором, как мы их знаем по воспоминаниям. Он оставил записку, что на памятнике, на надгробье написать « профессор Сергей Бернштейн». Для него это было очень важным. Он обликом, своим отношением к жизни защищал эту позицию. Но главное, что он очень много делал, Н. Мандельштам, архив О. Мандельштама, который хранился в нашем доме, она переделала С. Бернштейну. Она рассказывает об этом. Она должна был улетать в Ташкент, где она преподавала, она не могла опоздать. Э.Г. Герштейн принесла ей буквально за день, за два до отъезда те рукописи Мандельштама, которые ей передала Ахматова, потому что когда Надежда Яковлевна и Анна Андреевна увидели за собой в Ташкенте откровенную слежку, то Надежда Яковлевна поняла, что бумаги надо спасать. Она дала их Анне Андреевне. Анна Андреевна, это было ее решение, передала Э. Герштейн. После публикации жуткого постановления о журнале « Звезда» и « Ленинград», это август 46 года. Она должна улетать. Она должна с начала учебного года быть там, потому что ее просто уволят. Она оказалась с архивом, который она не решилась взять с собой. Думаю, что она решила точно. Я точно помню из третьей книги: « Я крепко выругалась и побежала к С. И. Бернштейну». Почему к С. И. Бернштейну? Во-первых, Бернштейн два раза записывал Мандельштама. Чуть-чуть все-таки что-то сохранилось. Потом Надежда Яковлевна зарабатывала на жизнь преподаванием английского языка. Ей нужно было иметь степень. Она защитила диссертацию под руководством Жирмунского. Но она всегда говорила, что диссертацию мне написал Сережа. Не будем уточнять, кто и что делал, но он ей очень много помогал. Хотя архив тут же передали в наш дом, но Сергей Игнатьевич взял его, кто бы тогда еще решился. Затем он прятал ссыльных. И Виноградов, когда он был ссыльным, он у него прятался. И те студенты, аспиранты, которым негде было жить, они все у него оставались. Он еще много для них делал. Мне кажется, что гражданскую позицию и сохранение, как любила повторять А. Ахматова, добрых нравов литературы, скажем, здесь добрых нравов интеллигенции. Он это поддерживал и очень четко. На этом фоне происходила его педагогическая и научная деятельность. Для меня счастье, что сейчас это стали понимать. Как я слышала на конференции « Живое слово», мы только сейчас доросли до того, чтобы мы могли это разрабатывать.

М. ПЕШКОВА: Про вашего отца. Для широкой публики это имя незнакомо.

С. БОГАТЫРЕВА: Да. Я его называю так, как его следует называть – хранителем культуры. Я упомяну один эпизод, который связан с ними обоими. В 18 году, когда С. Бернштейн уже был закончившим университет молодым ученым, мой отец закончил гимназию, то по ночам по инициативе Сергея Игнатьевича они вылезали в окно и ходили и собирали плакаты. Поскольку было очень много претендующих на власть, и власти менялись, Сергей Игнатьевич считал, что это надо сохранить для истории. Это было опасно, потому что они срывали эти плакаты. Они их срывали для истории, но это можно было понять иначе. Но по рассказам того и другого, был только один ужас, чтобы не узнала мама. Сергею Игнатьевичу было свойственно это убегание времени.

М. ПЕШКОВА: О вашем отце. Почему он взял псевдоним?

С. БОГАТЫРЕВА: Во-первых, это было время псевдонимов. Но у него это получилось совершенно случайно. Тогда начнем раньше. Двадцатилетний, цитирую его записки, которые не печатались, как он записал: « Я был мальчиком, у которого глаза разбегались. Тит и ОПОЯЗ, тут и университет, тут и институт истории искусств, тут и романы, тут и белые ночи». Именно из-за того, что С. Бернштейн был тогда в центре школы формалистов, что Шкловский, который был до конца дней моего отца его очень близким другом, тогда они познакомились. В 14 году, когда моему отцу было 14 лет, Шкловский принес С. Бернштейну свою книгу « Воскрешение Слова». С этого дня началась дружба Сани Бернштейн с В. Шкловским. Потом он подружился с Эйхенбаумом как ученик и учитель. Он пишет о том, что Эйхенбаум был настолько демократичен, что с ним и его ровесниками общался с серьезностью и уважением. Потом он благодаря брату познакомился с Жирмунским. Он вошел в компанию сначала студента С. Бернштейна, потом молодого ученого. В этот момент он понял, вероятно, у него тоже было это чувство уходящего времени. Он понял, что он должен это запечатлеть. Он понял, что он оказался в центре замечательной научной элиты, которая еще не сделала то, что они должны были сделать, но они этим занимались. Он оказался, с одной стороны, внутри, с другой стороны, в силу разницы в возрасте, развития, он был снаружи. В это же время Сергей Игнатьевич и Саня познакомились с Кузминым и с Юркуном. Они жили очень близко. Когда была проблема с транспортом, это было важным условием. Кузмин приходил к ним, играл у них Моцарта, не знаю, как Сергей Игнатьевич, папа об этом не упоминает. Но сам отец очень часто у него бывал. Описывают, какие там были вечера. К нему приходили обычно. Отец пишет, что Одоевцева врет, что к нему приходили вечером. Вечером не ходили, вечером он сам уходил из дома. Обычно приходили часов в 5-6. Тут он в 21 году познакомился с Ходасевичем, которому было 35, а ему 20, с которым они стали очень близкими друзьями. Отец говорит, что не могу сказать, что это была дружба, потому что была слишком большая разница, но Ходасевич его везде называет другом. Он ему оставил свой архив, когда уезжал. И тут он пришел к такому выводу, что он может это сохранить. Ему было 20 лет, и он создал издательство, как он говорит, издательство, чтобы печатать своих друзей. Издательство называлось « Картонный домик». Он его до сих пор помнит. Оно просуществовало два года, пока оно могло выдержать чисто ( НРЗБЧ). Мой отец сначала издает книгу Кузмина. Он не очень был доволен этой книгой. Но эта книга вышла в свет. И Кузмин в своих дневниках стадии прохождения этой книги отмечает. Как это делалось технически? Когда были в руках стихи, поскольку это было время до НЭПа, еще деньги не работали, типографии стояли, им нечего было делать. Он договаривался с типографией, что они напечатают, а он им заплатит, когда продаст часть тиража. Так и получалось. Типография даже давала хорошую бумагу в долг, потому что у них были какие-то остатки. Так это крутилось. Никакого дохода это не приносило, но что-то выходило. Он издал книжку Рождественского, с которым он тогда дружил. Потом они разошлись, потому что Рождественский стал более советским писателем. Затем в августе 21 года на похоронах Блока он подумал, что сейчас надо издать книгу памяти Блока и прямо на похоронах он рассказывает, что там не было никаких речей, но Белый, который стоял на камне, он возвышался над всеми, что было полное впечатление речи. Хотя он не произнес ни слова. Именно там он договорился с некоторыми, с Жирмунским. Эта книга имела большой успех. Это была книга, посвященная гибели русской культуры. Это так получилось, потому что в большинстве статей кончина Блока воспринималась как конец эпохи. Эта книга до сих пор переиздается, цитаты я встречаю, она существует в нескольких экземплярах, один у меня. Я очень надеюсь, что когда-нибудь она будет переиздана как мемориальная ценность.

М. ПЕШКОВА: Профессор университета из Денвера, штат Колорадо, Софья Богатырева о родных и близких в программе « Непрошедшее время» на « Эхо Москвы». Цитата из Ахматовой: «Тебе улыбнется презрительно Блок — Трагический тенор эпохи». Это было велением времени, именно так называть Блока?

С. БОГАТЫРЕВА: Если мы с вами вспомним широко известную историю о том, как она сказала: « Александр Александрович, я не могу выступать после вас». Помните, что он ее ответил? Анна Андреевна, мы не тенора. Я думаю, что тенор для Блока и Ахматовой – это не было высокое слово. Я считаю, что эта цитата нам с вами не подходит. Это была книга о трагическом конце, о конце прекрасной эпохи. Кроме того, были изданы издательством « Картонный домик» две книжки И. Анненского. Это были посмертные стихи, которые собрал В. Кривич, его сын. С его предисловием очень личным. И переиздание « Кипарисового ларца» тоже с исправлениями Кривича, поскольку он пишет в предисловии очень много вариантов, что он выбирал нечто новое. Замечательно, что это издательство издало Дельвига. Я думаю, что потому, что набрели на обнаруженные материалы в то время. Как написано в предисловии, что это увеличивает количество известных нам строк Дельвига примерно на треть. Это издательство искало свои пути. Книга « Памяти Блока» — это уже исторический анализ, литературоведческий. Сергей Игнатьевич свою статью « Голос Блока» туда не дал. Сказал, что это не тот формат, в котором можно поместить графику. Потом исторический аспект. Забавно, что на эту книгу откликнулся Ходасевич под псевдонимом. Очень ревниво. Если мы знаем, что это Ходасевич, мы знаем, что Ходасевич сам планировал книгу о Дельвиге, которую не написал, но над которой работал. Он одобрил существование книги, но иронически отнесся к Гофману, который написал предисловие. Все время на обложках книг написано, что там Кузмин распродан, Рождественский распродан и плавно он собирался перейти к прозе и к литературоведению. Предполагалась книга Эйхенбаума. Но тут начался НЭП. Уже издательство, у которого нет материальной базы, просто не могло существовать. Я думаю, что это издательство было обречено. Даже если бы там был человек, который мог бы грамотно, просто грамотный бухгалтер, который наладил бы финансовую сторону, все равно. Издательство было настолько тенденциозным, настолько не советским. И по выбору авторов, если вы помните статьи в книге « Памяти Блока», это все прощание с прекрасной эпохой. Это корреспондируется с речью Блока о Пушкине. Это ожидание бедствия. Все эти издатели, которые пытались что-то спасти, ( НРЗБЧ) То, чем они аукались. Не так давно я нашла сообщение о том, что среди тех, кого надо было выслать, были владельцы частных издательств. По-видимому, так далеко не зашли, потому что не успели, не справились, но это издательство было обречено. Человек 23 лет, который был бы замечательным издателем, он стал журналистом. И с большим увлечением писал очерки в газету « За индустриализацию». Он ездил по всей стране. Кому-то он мог помочь своими очерками, чтобы обратить внимание. Вполне была профессиональная работа. В газете « За индустриализацию» две его публикации пошли в один номер. Ему сказали, чтобы он подписал одну как-то иначе. Ну вот, Игнатий Игнатьевич. Берется первая буква имени, конец отчества, получается – Ивич. Его зовут Саня. Его спрашивают, почему же ты Саня, почему же ты Игнатий. Александр Ивич. Случилось так, что именно эта публикация имела очень большой резонанс. Там заводу по ней очень сильно помогли. И сказали так – ты теперь Ивич. Во время войны, а отец был мобилизован на третий день войны и вернулся после окончания войны, чрез несколько месяцев с орденами и в военной форме морской авиации.

М. ПЕШКОВА: Софья Игнатьевна, он же был уже не молод. Ему было за 40.

С. БОГАТЫРЕВА: Ему был 41 год. И все его ровесники как-то считали, что можно найти способ. Он был антисоветским человеком. Вспомните, что Ахматова в своем патриотическом стихотворении написала: « И мы защитим тебя, русская речь». Вот человек, который был настроен отрицательно, который хранил запрещенные рукописи. Мне было сказано, я училась в 6 классе, мне было сказано, что это так и будет. А если маму и папу заберут в одну ночь, то ты должна бежать к тете Эди. Вот маршрут и все. Все это было даже еще раньше. Он считал, что если страна воюет, он должен в этом принимать участие. Он был в военных частях летной авиации, как журналист. Но это был не журналист, который писал в центре что-то. Он летал на бомбежки, он написал больше ста очерков во время войны в солдатских газетах. У меня есть фотография, как он читает летчикам. И как они хорошо слушают, это видно по их глазам. Он написал три книги, одну для детей о летчиках во время войны. Севастополь был освобожден 9 мая 44 года, т.е. в день победы. В день победы у нас собирались севастопольцы. В этот день устраивался очень торжественный прием. Мне разрешали сидеть с гостями. Я же помню, там были эти летчики. Я помню, как они разговаривали с моим отцом, с каким уважением. Он был гораздо старше их всех, но мне не перепадало ничего, хотя в одного я там влюбилась. Там были пристегнутые к поясу сапоги. Это пережить было невозможно. Он прилетал к нам в Чистополь с письмом от отца. Когда я его увидела, сердце мое было разбито на многие годы. Мне было 10 лет. Меховые сапоги и летчик, письмо от папы привез. Это нельзя так просто пережить. Отец гордился. Прошло два года, его объявили космополитом, врагом. Фадеев сказал о нем так: « Враг номер один в детской литературе». 9 мая у нас был такой обряд, мой отец никогда не надевал свои награды, они жили в коробочке. Но в этот день он коробочку открывал, мы все время подглядывали, чтобы не пропустить этот момент. А 9 мая 49 года, когда « Правда» объяснила, что он антипатриот, он ужасную сделал вещь. Он похвалил книгу Поля де Крюи « Охотники за микробами». Сказал, что это образец книги для детей. Из этого сделали вывод, что он унизил русскую и советскую литературу. С ним расторгли все договоры. Он получил аванс, с него потребовали обратно, хотя рукописи были представлены. Пришел судебный исполнитель описывать мебель. Поскольку дом был разбомблен, там ничего не было, дворничиха была как понятая, она рыдала. Немножко декоративно рыдала, но рыдала. Она всегда брала у моей мамы трешку до получки. Стыдно ей было. Женщина была, судебный исполнитель, я училась в 9 классе, взрослый человек. Я видела, что ей было очень неудобно. Она все время пятилась и говорила: « Пишущая машинка – это орудие производства писателя. Это мы не можем забрать». Потом она сказала, что здесь описывать нечего. Потом на наши стулья и столы сделали бляшки, чтобы мы не смели их продать. Это была квартира на первом этаже. Когда упала стенка, что не разбилось – просто унесли. Там диван остался неподъемный и какой-то дикий буфет, который мама и папа ненавидели, но не могли собраться, чтобы его выкинуть. Все остальные вещи погибли, пропали. Была обрушена та стенка, где была библиотека моего отца, его кабинет. Я туда ходила и книжки брала снаружи.

М. ПЕШКОВА: Софья Богатырева, профессор университета в Денвере, штат Колорадо, рассказывала о родных и близких на радио «Эхо Москвы». Звукорежиссер – Антон Морозов. Я – Майя Пешкова. Программа « Непрошедшее время».



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире