04 августа 2013
Z Непрошедшее время Все выпуски

Листок из блокнота. Олег Целков


Время выхода в эфир: 04 августа 2013, 08:30

1008472 М. ПЕШКОВА: Живущего с 77 года в Париже русского художника Олега Целкова встретила однажды в нашей редакции. В гостях Первопрестольной, он с Е. Евтушенко пришел к нам в гости, простите за тавтологию. Когда окажитесь в Париже, там подробнее поговорим. Не думала, что брошенное вскользь станет реальностью. Говорили дома у Целковых, конечно, о близких, о родном Тушине, куда вернулась семья Целковых после эвакуации.

О. ЦЕЛКОВ: Это были роскошные картофельные поля, потому что рабочие завода, как вы понимаете, они хорошо зарабатывали. Продуктов не было, 43 год, земля была. Шоссе там никаких не было. Шел по насыпи трамвай 6-ой. Они с 23-м разъезжались. ( НРЗБЧ) И еще довольно долго колесил по Вороньим Слободкам. Там было настроено к домикам, которые там деревенские были, из всякого картона были пристроены всякие лачуги. Это около Москвы. Люди тоже перлись в Москву, потому что во всей стране ничего не было. И только в Москве было. Вокруг картофельные поля и пару зданий на большом расстоянии. Одно из них – какая-то школа летная и аэродром Тушинский. Он был.

М. ПЕШКОВА: А где были в эвакуации?

О.ЦЕЛКОВ: Это было недалеко от эвакуации. Река там была Свияга. Я там ловил со своим приятелем, он был постарше меня, но он был не совсем развитый нормально мальчик, мы с ним ловили пескарей. Семью кормили.

М. ПЕШКОВА: Алиночка уже была?

О. ЦЕЛКОВ: Нет. Она родилась уже в 44 году, когда кончилась война.

М. ПЕШКОВА: А как родители познакомились, вы знаете?

О. ЦЕЛКОВ: Немножко знаю. История мамы такова, что она из белорусского небольшого места. Она не могла поступить в институт, она приехала учиться. Причем приехала она из небольшого городка в Москву, ей было всего 16 лет. Она не была такая пробивная, практичная. Она голодала, вся покрылась экземой голодной какой-то. Поступить она никуда не могла, потому что она оказалась лишенкой, или как тогда называли. Т.е. те, кто был лишен права, не пролетарского происхождения. Хотя мой дед, насколько я знаю, то ли торговал лесом. Он не был зажиточным купцом первой гильдии, как многие евреи бывали. Тогда им можно было жить в Петербурге. А папа из таких коммунистических молодых людей в том смысле, что уже дядя Ваня Петухов, папин дядя, был в городе Дмитрове уж каким-то комиссаром. И моему папе он дал путевку, которую выделили на весь Дмитров одну, на учебу в Москву. Т.к. папа был человеком воспитанным, простым. Вообще говоря, не дельцом по природе. И мама тоже не была дельцом. Они были люди, такие милые русские советские интеллигенты. Отнюдь без происхождения. Она поступила в торговый техникум на профессию товаровед по овощам, факультет такой. А папа, который не блистал в учебе совсем, он поступил в этот же техникум – товаровед по хлебу. Там они познакомились. Мама от папы даже бегала. Вообще, еврейская девушка, ей было тогда 17-18 лет. Надо сказать, что мой дед Израиль, он, будучи евреем, выходить можно было только за еврея. Оказывается, если дочка выходит не за еврея, это вина отца у евреев. Это не она. Это значит, что неправильно воспитал. А дедушка молился. Потом они с бабушкой прибежали. Когда мы уехали в эвакуацию под Ульяновск, они потом бежали из Белоруссии от немцев. Он на лошади. Он был деревенский человек, вообще говоря. Управлял лошадьми, с бабкой в телеге. Взяли с собой кур. Тоже интересная история. Когда немцы подходили к его месту, то к нему пришел, все разбежались, начальство разбежалось, место было еврейское. Там вообще власти не было, когда наступали немцы. Власть линяла, как только подходили немцы. Пришел русский человек, это дедушка мне рассказывал, сказал: « Израиль Львович, я знаю, что ты еврей. Говорят, немцы евреев расстреливают. Все разбежались. Вот тебе две лошади и телега – тикай. Бери старуху и тикай по маленьким дорогам, потому что немец идет по большим шоссе, по большим дорогам». И он уехал с бабкой. Там была живность. Она не взяла всех курей, взяла трех, пока съесть. Раскрыла все настежь, так они уехали. Потом они жили с моим папой в теснейших условиях. Чуть не в одной комнате все. Я сейчас понимаю, что нормальному женатому мужчине, когда у него под кроватью родители жены, это было ему не очень удобно и приятно. Вот интересный был русский человек.

М. ПЕШКОВА: Он полюбил еврейскую родню?

О. ЦЕЛКОВ: ( НРЗБЧ) Мама и сама рассказывает про их семью в Дмитрове. Вообще, антисемитизм – у люмпен-пролетариев. Это в таких крупных городах, где опушенный народ. Там во всем евреи виноваты. А там они, по-моему, не знали. Там и жили евреи. Мало того, что дедушка с бабушкой. Когда мамин брат пришел с флота, отец его устроил на завод. Он был матросом, моряком, на авиационный завод каким-то мастером. Вот вам один еврей, еще приехал один. Потом явились те родственники, которые сбежали в Среднюю Азию из Белоруссии тоже. Они все попали в Среднюю Азию, а потом они все приехали в Тушино. Т.к. там был детский врач, зубной врач, то они молниеносно нашли работу. Там хорошие были должности. Быть детским врачом, зубным врачом – это еще и хороший приработок. Дядя Володя, это мамин брат, моряк, тоже попал в одну комнату, папа слова не сказал. Когда жена маминого брата, мама однажды попросила у нее банку стеклянную большую, мариновать грибы или помидоры, то та, выросшая в детском доме, ей банку пожалела дать. И тогда дядя Володя, которого приняли здесь, один неженатый, выпивающий, он схватил эту банку и ее разбил. Как же можно! Когда Сталин ( НРЗБЧ) «убийцы в белых халатах», то я проснулся ночью от шепота матери, отца. Сначала одна была комната, потом две было. Потом была отдельная квартира двухкомнатная. Потом менялись. У нас было две комнаты в трехкомнатной квартире с соседями, а кто-то имел однокомнатную, двухкомнатную, и въехал в нашу трехкомнатную. А соседка, которая с нами жила в третьей комнате, получила свою отдельную квартиру. Она ему говорила: « Коля, ты живешь среди евреев. Скажи, зачем этому вовсе?» Там был какой-то профессор. «Зачем, ты подумай». Ты подумай, что ему нужно. Он работает в Кремлевке, лечит Сталина. Что ему нужно. Что, он дурак? Папа ей отвечает: «Ты живешь с евреями». А они ему отвечали: « Мы живем за могучей русской спиной» Это было потому смешно, что он был довольно тщедушен. Не богатырь такой. Он был такой партийный. Он мне потом сказал, когда он уже в Париже ко мне приезжал, он говорил: « Ты понимаешь, людям нужна сказка. Люди верят в сказку».

М. ПЕШКОВА: «Я случайно сорвал маску с человечества», — слова известного русского художника-шестидесятника Олега Целкова о своем творчестве. Листок из Парижского блокнота М. Пешковой на « Эхо Москвы».

О. ЦЕЛКОВ: А он отвечает: « Роза, если «Правда» напечатала – значит это 100 раз проверено». Там печаталось с подробностями. И был шпионом английским, и был шпионом японским, был другом Черчилля. Журналисты же знали, как заплетать мозги.

М. ПЕШКОВА: И долго дедушка с бабушкой жили с вами?

О. ЦЕЛКОВ: Дедушка умер с нами вместе, и бабушка. Бабушка умерла в 60 лет от рака желудка. Очень кричала. Лечения не было. Боли были жуткими. Она умерла в 44 году, конец войны. Они были похоронены на Ваганьковском кладбище. Дедушка умер спустя 10 лет тоже в нашей квартире. Пошел в синагогу. Мама кричала: « Папа, надень шарф, на улице мороз». Он отмахивался, цыкал. Вернулся с Синагоги, воспаление легких. Тогда уже появился пенициллин, но это была сказка. Никто не представлял, что такое пенициллин. Считалось чудо-лекарство, какое-то божественное. Он умер. Посадил меня на постель вечером, а ночью умер. И говорит: « Я, внучок, наверно, помру». На что я очень испугался. Не знал, что ответить.

М. ПЕШКОВА: Они говорили на идиш с бабушкой?

О. ЦЕЛКОВ: Да. Но они достаточно деликатные люди, при папе – это был закон, они говорили только по-русски. Я слышал, мама с бабушкой говорили что-то по хозяйству. Дедушка никогда, при папе особенно. Когда я был в Армении, был в гостях у своих армян, художников, то любое сказанное армянское слово кто-то, кто стоял рядом, сразу мне переводил. Любое. Он сказал, Олег джан, они меня так называли, что он пошел за своими детьми в детский сад. Когда мама с папой пошли в ЗАГС. Они пошли расписываться только тогда, когда родилась сестра Лина. Тогда Сталин еще начал подкручивать гайки, чтобы расписывались. Беспорядок, все рожают. Кто муж, кто жена. Они были вынуждены пойти и расписаться, чтобы ее зарегистрировать как дочку. И уже заодно меня.

М. ПЕШКОВА: Когда вас папа отвел в художественную школу, как это все было?

О. ЦЕЛКОВ: Это было очень интересно. Папа отвел в художественную школу. Однажды, будучи в минутной депрессии, мне было 15 лет, в пионерском лагере. Надо сказать, что мне не нравилась такая жизнь, похожая на военную. Салюты, линейки. Было холодно утром. Потом нас вели делать зарядку по расе. Я зяб. Я не выспался. Я не привык. Многим это нравилось, там закалка. Я познакомился там с художником. А папа всегда вырывал из журнала « Огонек» — « Утро в сосновом бору», « Золотая осень». Говорил – смотри, это живопись. И даже мама один раз возила в Третьяковскую галерею. Меня привели в ужас золотые рамы. Кроме золотых рам я ничего не видел. И я захотел быть художником. И этот художник мне рассказал, что существует в Москве художественная школа. Он рассказал про художественную школу, какие там чудные ребята. Они не учатся, они всех учителей на фиг посылают. И все такие гении. А про педагогов тоже. Например, математику преподает человек по прозвищу Факир. Он выходит к доске и говорит: « Сейчас я одну теорему изображу. По алгебре одно уравнение. Сейчас я вам это все решу, прямо как факир». Он говорит: « Вы все такие хулиганы, все что-то вертитесь. Вам учеба на ум не идет. Мне нужно от вас уходить. Я у вас тут зарабатываю. Даже на табак не получается». Он рассказал про педагогов, которые действительно оказались гениальными. Забегая вперед, когда я поступил в художественную школу, этот же Факир, т.к. я был блестящий математик, такой был дар, этот Факир говорил: « Выходи из класса, а то опять сейчас будешь подсказывать». Директора встретишь, скажи, что я тебя выгнал. Не выгнал, а отпустил. А преподаватель чудный хохол, феноменальный. Он меня звал — целковый. « Ну что, целковый, отметки у тебя нет. Ты и не учил ничего. Бери учебник, садись на первую парту передо мной, чтобы ты не отвлекался, открой биографию Лермонтова и сиди, учи. Как выучишь – поднимай руку». Что-то меня к нему привязывало. Я не знаю, может быть, он был одинокий. Круглая башка, как футбольный мяч, лысый, с украинским акцентом. А учительница очень строгая по математике. Было три предмета математики, но я уже слыл в школе талантом. Там было несколько человек. Я ходил в гениях, так называемых. Ни Кабаков, ни Булатов не были в гениях. В гениях был Коля Дмитриев, Каневский, которого называли Конь. И второй был Богородский, которого звали Атом. Он был такой маленький и вертлявый, что его называли атом Богородский. В школу я попал так: я узнал, где школа. Рассказал папе. Сказал, что я больше в нормальной школе учиться не буду, а хочу в эту школу. Папа с завода позвонил, ему сказали прислать работы. Многие уже в Дом пионером ходили, их учили чему-то педагоги, которые что-то знали. Я послал туда и мне пришел ответ, что я не допущен до экзаменов. Дело в том, когда я приехал посмотреть, что это за школа, там была выставка лучших работ учеников. Я ее обошел очень быстро и подумал, что если такой ерундой заниматься, то вообще тут и делать нечего. Так возник поэт Маяковский. Полное незнание ямбов и хореев, у него был внутри какой-то талант. А зачем мне эти хореи? Он стал смеяться. Он заговорил новой невиданной формой, непонятной. На самом деле, там все понятно. Папа пришел на обед домой. Завод был рядом. И я разрыдался, потому что через час начинался экзамен. И вдруг он, он был человек партийный и очень любил детей своих, он позвонил своему начальнику, сказал, что его во второй половине дня не будет. Схватил меня в охапку. И мы с ним приехали за час до начала экзаменов в художественную школу. Он говорит: «Давай бодрей». И пошел к директору. Перед экзаменом все бегают, суетятся. И он к этому директору в кабинет влезает и начинает расставлять мои рисунки, на что директор не знает, как этого наивного человека, как от него отделаться. Он говорит: « Так же не делается». Но сын это не пеньке рисовал. Директор ему ответил: « А у нас все на пеньке рисуют». И директор решил от него отвязаться и сказал: « Да пусть сдает». Кому-то из секретарей сказал, чтобы вписали меня. Все, пришел какой-то последний чудак из Тушино, причем папа тут мог сказать, как коммунист, что надо воспитывать, учить. Но он смекнул. Он по происхождению крестьянин. И мне разрешили сдавать экзамен.

М. ПЕШКОВА: Русский художник, поколение шестидесятников, родоначальник нонконформизма Олег Целков в программе « Непрошедшее время» на «Эхо Москвы» о себе, о близких. Звукорежиссер – Александр Смирнов*. Я – Майя Пешкова. Программа « Непрошедшее время».
* Сергей Смирнов - физлицо, признанное иностранным агентом.


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире