24 июля 2004
Z Человек из телевизора Все выпуски

О Владиславе Листьеве, обладателе первого 'Специального приза за особый взгляд в  развитие телевидения'(запись)


Время выхода в эфир: 24 июля 2004, 11:11

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Вы познакомились, будучи уже оба состоявшимися людьми. Легко ли вы сближались, какое вы впечатление произвели друг на друга? Какое впечатление он произвел на вас?
Л. ЯКУБОВИЧ — Хорошо, я приму эту формулу, что мы были состоявшимися людьми. Но в некотором смысле да, я жил на Таганке, в районе Таганки, это был странный дом, он существует до сей поры, с огромным двором, я жил в одном подъезде, а в другом подъезде жил мой, светлой памяти, теперь уже покойный старый приятель такой, Андрюша Днепров, его мама, Валентина Митрофановна. Со времен оно дом был открыт, там никогда не запиралась дверь, и кто там бывает, кто там ест, пьет, ночует, разговаривает, встречается с нужными людьми, которых тогда и не было, или вообще проводит время, было совершенно не понять. Это был в лучшем смысле слова такой замечательный, что я встречал редко, такой проходной двор. Как они там образовались, я, к сожалению, уже не помню, это было спустя некоторое время после того, как я был удостоен чести бывать в этой компании, года, наверное, через четыре или пять объявились эти ребята. Андрей дружил, по-моему, с Любимовым. И в одночасье они объявились там, и как-то вдруг оказалось, что они здесь давно. Дима Захаров, Любимов, Влад.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Андрей Разбаш, да, имеется в виду?
Л. ЯКУБОВИЧ — Нет, Дима Захаров имеется в виду. Вот они втроем. Из всех тех прошлых воспоминаний — это стоящий у окна Любимов, беспрерывно говорящий на трех языках по телефону одновременно. Удивительно молчаливый Дима Захаров и поразительно сменяющий настроения Владислав, который бывал то угрюм, то весел, но при этом он был из категорий тех людей, которые, выпивая, делаются скорее раскованнее и веселее, чем, такие случаи известны, чем зажатие, угрюмее, злобность какая-то появляется. Он был другой. И это было как раз такое шабутное веселье по тем временам. Причем дом этот и компания эта никак не предполагала какого-то специального настроя, что, дескать, эти три человека из 'Взгляда'. Это было вполне правильное отношение, это было ерничество по этому поводу, естественно совершенно, конечно, все передачи смотрели от начала до конца. Но просто потому, что они члены команды, члены сообщества и не более того. Причем если по сегодняшним временам можно назвать бизнес-люди, это как-то входило в общую систему влюбленности в дело. И это не была такая занятость суточная, так не называлось, и никто по этому поводу не страдал. Это была в легкой степени белая зависть по отношению к тому, что у них есть, чем заниматься. И эти обсуждения по поводу передачи, действительно, носили абсолютно искренний интерес. Ну как, ну это как, да, сейчас я правильно сказал? И это было, это входило в категории абсолютно правильного товарищества. Стол имел необыкновенную особенность не собственного удовлетворения потребностей, а это было времяпрепровождение. Это был момент общения, как момент истины. И я не могу сегодня сказать, что что-то такое специально выделялось по этому поводу, ничего подобного, все это было невероятно легко, гладко. Эти мимолетные встречи, как, собственно, там встречались и все. И по тем временам, я тому свидетель, может быть, вообще не существовало такого понятия, как звездная болезнь, в чем я сильно сомневаюсь до сих пор, существует ли это. Нет, ничего этого не было. С равным успехом я мог славно рассказывать о своих поездках или о том, что мы там написали для кого-то еще. Но, тем не менее, повторяю, канонизировано, поскольку это члены сообщества, как только начиналась передача 'Взгляд', все выключалось, все садились и смотреть как раз с точки зрения того, насколько наши хороши, насколько наши лучше других.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Вот интересно, что потом, будучи там равным со всеми ребятами, взглядовцами, он вдруг стал менеджером. Вот предполагали ли вы, когда смотрели тогда на него, что у этого человека, кроме замечательной такой творческой основы, да, которая была в этой программе, еще существуют какие-то вот такие абсолютно железные деловые качества, которые вывели его на совершенно другой уровень? Уровень менеджмента канала, огромного центрального?
Л. ЯКУБОВИЧ — Мне однажды пришла в голову совершенно парадоксальная мысль, я ее, может быть, впервые выскажу, но уж коль скоро зашел разговор, я как-то подумал, что человек, который что-то умеет делать сам, не может быть начальником. Т.е. понимание того, что вокруг тебя существуют люди, которые тебе подчинены, ставит тебя в исключительное положение только в одном, ты обязан обеспечить их спокойной работой, поскольку ты этого делать не можешь. Но часть их славы ляжет на тебя. С этой точки зрения он вполне подходит под эту формулировку. Я не очень приемлю эти иностранные названия, многим еще непонятные, но организатор он был, конечно. Очень системный, практически ничего не забывающий. И даже в мелочах через много чего добивался своей цели, я этого делать не умею. А смотреть со стороны на это было забавно. Он готовился к каждому разговору, тому свидетель не только я, со слов Альбины я, например, знаю, не было случая практически, чтобы это была такая чистая импровизация. Назначена встреча, т.е., конечно, это могло быть так, сейчас она заканчивается, через секунду открывается дверь, и, прощаясь с одним, встречаешь другого, но это схема, потому что до этого уже в мозгу провернулось все — как мы будем разговаривать, что, это довольно тяжелая работа. Надо иметь специальный какой-то божий дар, это что-то такое, я не думаю, что это благоприобретенное, но есть такие люди, есть другие люди. В этом смысле да. И при всем при этом был еще очень забавный момент, он был невероятно ревнучий человек. Он ревновал ко всему тому, что считалось его, его и только его. Это могло касаться жены, квартиры, тещи, сына, передачи или, например, меня.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Вот вопрос по этому поводу. Когда вы пришли в 'Поле чудес', это был шок. Я не говорю о том, что это была такая удивительная заместительная терапия, вы поскольку совершенно другой, то это произошло абсолютно безболезненно, но вы знаете, есть такое некоторое привыкание. Он был такой своеобразный душка экрана, он так выглядел. И привыкание к нему было огромно. И вот он ушел из этой передачи, передачи суперпопулярной, мы видим, сколько уже лет она, собственно, номер 1. Вот вы ощущали, когда вы вели ее уже впоследствии, при нем, и он на вас смотрел, вот ревность какую-то?
Л. ЯКУБОВИЧ — Скорее нет, чем да. Тем более что — что понимать под словом 'ревность'?
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Жалко, что отдал.
Л. ЯКУБОВИЧ — Когда произошло то, что произошло, мне Юра Николаев сказал, что однажды он в разговоре с Юрой сказал, что знаешь, я, пожалуй, Леньке отдам эту программу, заслужил. Это выходит за категорию ревности. Он очень точно понимал, кто что в это вложил. Но, тем не менее, случай, я не помню, где это было, в небольшой толпе я раздавал автографы, повернулся и поймал такой детский взгляд. На этом уровне это естественно совершенно, но он, конечно.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Мы заговорили о его качествах, все-таки я пытаюсь понять, что отличало его от других? Вот за то Листьева можно было там ревновать, за что Листьева можно было не любить, ненавидеть, это понятно, а вот за что его можно было уважать? Вот вы его лично за что уважали? За что уважали его ваши друзья, которые его уважали? Что в этом человеке было? Я пытаюсь через вас его понять.
Л. ЯКУБОВИЧ — Если мне позволено будет, это времена начала реформаторства, Петра Первого тоже на ты называли, царь-батюшка, мин херц, это было что-то из этой категории. Невозможно представить себе, что мы были с ним на вы, тем не менее, то, что он делал, полагаю, я сделать бы не смог, это выходило за пределы моих возможностей, моего ощущения времени. И даже при моих огромных амбициях, моих вообще психофизических данных. Во-первых, он умел разговаривать с людьми, во-вторых, он умел делать груду дел. Я бы затосковал ровно через два часа. Но в этом маленьком кабинете на 11 этаже легко и свободно решались вопросы, которые далеко выходили за рамки творчества. Но при всем при этом, вот если представить себе стенку, то я как раз за ней и находился. Я понятия не имел, что творится кругом, понятия не имел. Мое дело — приходить на работу, отрабатывать то, что мне положено, вовремя получать зарплату, которую, собственно, он установил и он повышал, причем я никогда об этом не просил.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Не просили?
Л. ЯКУБОВИЧ — Не просил никогда. Не было этого. Но потом, что имеем, не храним, потерявши плачем. Все это разверглось, и на меня обрушилось то, что оказалось за той стороной стены этой.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — А что, когда это произошло? Когда его не стало?
Л. ЯКУБОВИЧ — Да, т.е. я даже представить себе не мог, насколько суетен этот мир. Я не имел отношения к телевидению в общем смысле этого слова. Я в быту человек едва ли ни угрюмый, поэтому я приходил, вел передачу и уходил, меня эти эмоции по поводу славы и всего остального прочего, я уже, мне не 17 лет, это все очень приятно, очень мило. Но, тем не менее, я не представляю себе, как он держал эту ситуацию.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Он прикрывал вас, и вам ничего об этом не говорил?
Л. ЯКУБОВИЧ — Абсолютно, я понятия не имел, что там происходит. Правда, было одно условие, кто бы на меня ни выходил с любыми предложениями, это были большие предложения, маленькие предложения, предложения, касающиеся пары обуви или спонсорства на какие-то там суммы, до протокола о намерениях, пожалуйста, но первое, что я должен был сделать, это вести в кабинет. Черт его знает, много раз было говорено, кого ты, зачем тебе, давай мы сначала все отработаем, потом придем. Нет. Причем количество подобных дел в день превышало там пару десятков. Плюс еще советы директоров, о которых я понятия не имел, плюс еще что-то, выходящее за рамки творчества. И плюс, на что, кстати, из нынешних редко кто способен, и я даже не знаю, а кто, но это без пяти девять вечера звонок домой в пятницу — старик, ты был очарователен в этих трусах, которые на тебя сегодня одели, мы хохотали, ну слушай, спасибо тебе огромное, это потрясающе. Происходило всегда с 91-го года.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — После каждой передачи?
Л. ЯКУБОВИЧ — После каждой. Согласитесь, что это чуть дороже, чем зарплата, потому что это оценка своих, причем кто бы это ни говорил. Мы уже потеряли нужность этих слов, мы редко друг другу говорим хорошие слова. А это жаль, потому что за хорошее слово человек сделает гораздо больше, чем за любую зарплату.
НОВОСТИ
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Леонид Аркадьевич, вот вы говорите поразительные вещи. И я бы хотел вот опять же понять эту ситуацию, потому что в ней как в мелочи какое-то отражается вот Влад Листьев и его понимание, как нужно относиться к коллегам. Вы были в этой передаче, есть, но я тот период беру, да, вы были на своем месте. И зачем нужен был этот звонок? Вот я пытаюсь понять, чтобы вас поддержать, вы в этой поддержке не нуждались, рейтинг был сумасшедший. И это какое-то дружеское, как вы вот два приятеля, которые там, предположим, выпивали вместе, понять могу. Может быть еще одна вещь, знаете, иногда ну вот, как мне казалось, он, хоть и ревниво, но он вас поддерживал, он все время, вот эта стена, о которой вы говорили, стоял и смотрел, такой был ваш ангел-хранитель. Вот почему он это делал? Это редкое, невероятное качество сейчас такого повального равнодушия к коллегам.
Л. ЯКУБОВИЧ — Друг мой, во-первых, вы не правы. Ваш постулат, быть может, вам это не нужно, отвергается сразу. Во-первых, это, на самом деле, самое главное, что нужно любому творческому человеку. Любому. И с этой точки зрения это очень тонкая история. И если бы он был человек циничный, холодный и исключительно расчетливой, то и с этой точки зрения могу только аплодировать, потому что любой творческий человек, получающий такую похвалу от, по сегодняшнему, шефа, хотя этого и не было, но, тем не менее, начальник, готов прикрыть его с любой стороны, на что только способен. Это раз. Во-вторых, это, может быть, поразительно, то, что я скажу, с вами, хотя мы сейчас на вы, мы знакомы тоже, наверное, лет 25, и вы не дадите мне соврать, в нас, что мы искренне и тщательно скрываем, все равно сидит ребенок. Но в отличие от многих других людей, чаще, чем другие люди, он практически этого и не скрывал или не мог скрывать. И он, действительно, радовался, когда хорошо. Ему это нравилось. И это свое 'это мне нравится' он никогда не скрывал. У него не было, что следует отметить, стало уже статистикой сегодня, у него не было желания это скрыть. У него не было желания таскать в себе большого начальника и держать, что называется, дистанцию.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Он был достаточно романтичным человеком, да, при том, что в нем была вот такая вот жесткость, необходимая для того, чтобы вся машина работала.
Л. ЯКУБОВИЧ — Я задам вопрос, что это, интересно, вы понимаете под словом романтичный человек?
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Сейчас объясню, я пытаюсь, опять же, через вас, Леонид Аркадьевич, понять, вот если бы судьба сложилась по-другому, его печальная судьба, к сожалению, мог ли бы он вписаться вот в то телевидение, которое сейчас перед нами? Или это не его телевидение? Вообще, наверное, вы разговаривали на эту тему, как себе он представлял, что такое телевидение, какую оно роль должно играть в нашей жизни?
Л. ЯКУБОВИЧ — Нет, вы меня немножко за другого принимаете, я не имел отношения, у них был совет директоров, там решались вопросы, выходящие далеко за рамки.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Он говорил, например, что ему нравится, что ему не нравится, по всей видимости?
Л. ЯКУБОВИЧ — Нет, не так. Я не очень представляю себе, что такого он мыслил под словом телевидение вообще, но однажды мы летели из Германии в самолете. Это было давно, это, по-моему, в 92 г., и он увел меня в первый салон, который был пустой. И нарисовал мне картинку, которая являла собой схему того, что он придумал сконструировать, такая стратегия, которая касалась, скорее, организации телевизионного процесса и организации рекламного бизнеса. Я только вот сейчас не помню, как что развивалось, у него были какие-то предварительные структуры, потом разветвленная сеть, потом углубленная и что-то еще. Это был план лет на 5, очень точно просчитанный, ну если не понедельно, то помесячно точно, совершенно точные схемы, как это будет строиться, кто туда будет входить, кто какие вопросы будет решать, как этот домик вообще будет строиться, и что произойдет через 5 лет, после чего начнется уже строительство того, что будет называться телевидением.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Наверное, ему в этот момент нужна была ваша похвала, понимаете? Хотя он понимал, что так вы эту сторону не очень.
Л. ЯКУБОВИЧ — Я, кстати, тогда в этом смысле я разрушил все его иллюзии.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Вот это да. А что вы сказали?
Л. ЯКУБОВИЧ — Мягко говоря, что этим не следует заниматься одному, во всяком случае, это опасная история. Он сказал, ничего, год, а там поглядим, год-другой, там видно будет. Но это такие, я не помню нюансов, да, пожалуй, так особенно их не было, но достаточно было знать общую картину. Я, наверное, уже и не вспомню подробностей всего этого рисунка, всей этой схемы, но, тем не менее, это были рассуждения, если говорить по-военному, рассуждения такого себе командарма. Т.е. это не было рассуждениями на уровне тактических основ передвижения полка в построении.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Стратегия, все-таки, была, да.
Л. ЯКУБОВИЧ — Безусловно. Там и была такая история, затрагивающая, ведь нельзя, я думаю, прошло, я не помню, сколько времени прошло, совсем немного, когда ему предложили стать генеральным директором. Вероятно, кто-то и воспринял это как абсолютно точную стратегическую идею. Я повторяю, я не был посвящен в тонкости истории.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Но вы это почувствовали, да, говоря вот.
Л. ЯКУБОВИЧ — Видите, как вам сказать, если бы я сегодня вам сказал в ответ на ваше доверительное сообщение, что вам предложили возглавить весь нефтяной бизнес в стране и объединить все нефтяные структуры в одну, и все это возглавить, изменить способы взаимоотношения, а также поменять коммерческую основу?
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Я думаю, Леонид Аркадьевич, вы бы от меня ничего не услышали, я бы не успел вам ничего сказать, ибо моя жизнь остановилась, независимо от меня.
Л. ЯКУБОВИЧ — Возможно, но, тем не менее, это примерно то же самое, если учесть.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Да, а вот смотрите, мы эту серию передач посвящаем тем людям, которым вручили ТЭФИ за вклад в телевидение. Для меня, конечно же, Влад Листьев — это, во-первых, 'Взгляд' и, во-вторых, 'Поле чудес', вот я вас считаю его вкладом в телевидение. А вот вы сами как бы вы сжато сказали, несколько буквально пунктов, что привнес, кроме Якубовича и 'Взгляда' Влад Листьев в телевидение?
Л. ЯКУБОВИЧ — Это как бы если бы мы сейчас рассуждали, отбросив ярлыки?
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Абсолютно.
Л. ЯКУБОВИЧ — О комсомольцах 30-х гг., которые строили Магнитку, которые там, они закладывали фундамент и погибали тысячами в неизвестности, в безымянности, в беспамятстве, но, тем не менее, 45-й год — это они тогда заложили, наверное. Второй вопрос, мы можем сейчас рассуждать, правильно ли это было сделано с индустриальной точки зрения, мы сейчас говорим о психологическом. Все-таки 'Взгляд' — это прорыв. И хотя до 'Взгляда' существовали шестидесятники и все остальное прочее, но согласитесь и не дадите уж мне соврать точно, на телевидении ничего подобного не было. Мы не будем рассуждать сейчас на тему, до какой степени им позволено было так говорить. И сейчас можно придумать себе, что их каждый раз контролировал комитет госбезопасности, который намеренно тут их запустил в эфир. Но даже если бы это было так, я не уверен, что я бы в этой передаче так легко себя чувствовал. Если мы не будем избегать высоких штилей, то, в общем, 'Взгляд' — это как раз фундамент той демократии, о которой так долго говорилось, и которой, видимо, здесь все равно и не будет, во всяком случае, в чем я сильно сомневаюсь. Но, тем не менее, это они. Но если взять 'Взгляд' как публицистику, как политику, как вещь чрезвычайно серьезную, то, повторяю, заниматься этим одновременно создавая развлекательное телевидение, нужно быть 7 пядей во лбу. Это довольно трудная ситуация.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Вы можете вспомнить, когда вы виделись с ним в последний раз? О чем говорили?
Л. ЯКУБОВИЧ — Нет, я не виделся с ним в последний раз, мы были в горах. И один человек, который в то время, скажем так, он был механиком в гараже, и я привозил ему свою машину, о чем было всем известно, сказал, что он звонил в 5 вечера и сказал, что — эх, жалко, Лехи нет, я хотел с ним поговорить.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ — Спасибо. Леонид Аркадьевич Якубович.

К. ЭРНСТ — Я считаю Влада Листьева, пожалуй, самым талантливым человеком нового телевидения. Новое телевидение, я полагаю, началось, скажем так, с новой Россией. Влад был человек уникальной интуиции и фантастического абсолютно дара общения. У него была ни до, ни после не виденная мной ни у кого телевизионная энергетика. Он был первым personality нового телевидения. Если 'Взгляд' была первая командная программа нового телевидения, где он был одним из трех главных, то потом на протяжении ряда лет он был единственным, кто был человеком, персонализирующим это. Он первый сделал игровой формат, он первым сделал ток-шоу и первым сделал ежедневный формат телевизионного интервью. Он много бы еще наверняка чего успел сделать первым. Я думаю, что Влад был чрезвычайно телевизионно-одаренным человеком, которому для того, чтобы вызывать симпатию, собственно, ничего не нужно делать было специально, у него была эта уникальная транслируемая эфиром энергетика. Прошло уже почти 10 лет, я каждый день вспоминаю о нем, он был моим близким другом, мы последние месяцы перед его убийством виделись почти каждый день, потому что он меня попросил помочь написать план трансформации 'Останкино' в 'ОРТ'. Мы много обсуждали. Я, пожалуй, лучше других знал, чего он хотел, хотя незадолго до этого злосчастного 1 марта я уехал снимать в Венецию выпуск 'Матадора', о Венецианском карнавале, и мы с ним поссорились по поводу каких-то творческо-организационных взглядов на развитие канала. Это была не принципиальная ссора, так, ерунда. И я снимал последнюю подводку к этой программе, вечером 1 марта, длинную подводку про Венецианский карнавал, где много раз повторялось одно и то же слово, собственно, и последнее слово в подводке было слово 'смерть'. Мы выключили камеру и пошли в сторону гостиницы. Мой оператор из автомата позвонил в Москву. И мы уже отошли метров на 100, и вдруг раздался дикий крик моего оператора, который бежал в нашу сторону и что-то кричал. Мы подумали, что на него напали, отняли камеру. Побежали навстречу, и когда он прибежал до нас, он плакал и сказал — Влада убили. И я с тех пор никогда не был в Венеции и, наверное, никогда не поеду. И Влада мне чрезвычайно не хватает. Причем это не, так сказать, какие-то слова для мемориальной передачи, это действительно правда. Я его очень ценил, любил. Он был настоящий.

Комментарии

0

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире