'Вопросы к интервью
Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Здравствуйте. Это программа «Особое мнение», меня зовут Татьяна Фельгенгауэр, и вместе со мной в студии Михаил Барщевский. Здравствуйте, Михаил Юрьевич.



Напоминаю, что у нас есть масса способов пообщаться – это SMS +7 985 970-45-45, прямая трансляция на сайте echo.msk.ru – оттуда тоже можно задавать вопросы. Ну и наш новый проект с компанией FirmBook – это видеовопросы, 3 человека, которые смогли пройти отбор по техническим данным исключительно, зададут свои вопросы Михаилу Барщевскому, но это будет чуть позже. Пока обсудим новости сегодняшнего дня.

Общество «Мемориал» все пытается выяснить, все-таки, кто же засекретил Катынское дело. Иск перенесли на 21 сентября. Но дело в том, что вот этот запрос о рассекречивании Катынского дела, который не был удовлетворен, там странная штука. Комиссия по защите гостайны заявила, что не она принимала это решение о засекречивании, и поэтому рассекретить его не может. Как такое возможное, что кто-то вдруг поставил гриф «Секретно»?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Не могу сейчас даже представить, потому что насколько я помню, гриф «Секретно» может поставить только комиссия по гостайне.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: И только они?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да. Насколько я помню закон, да.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Это какая-то очень странная история. Тут что? Куда идти, к кому обращаться в такой ситуации?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Ну, на самом деле, суд делает запрос в эту комиссию по гостайне, является ли документ секретным. Комиссия по гостайне отвечает: «Мы гриф «Секретно» не ставили, значит, не является». А над самим документом, как бы… Ведь, гриф «Секретно» не появляется просто так из воздуха, да? Есть какое-то письмо, в Росархив, например, о том, что, значит, «просим засекретить такие-то документы». И у этого письма есть автор и есть подпись. Поэтому можно делать запрос в Росархив, и в Росархиве поинтересоваться… Документы же хранятся в Росархиве. И поинтересоваться, суд может делать запрос в Росархив и поинтересоваться, кто засекретил документы, на каком основании.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: До тех пор нужно сидеть и ждать ответов на все эти бесконечные запросы и никто никаким образом не поможет?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да. Ну, а как может судья сказать «А я считаю, что документ не секретный», если он не мог проанализировать основания, по которым документ был засекречен?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Это долгая и сложная процедура. Что, вообще, сложнее, засекретить или рассекретить?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Рассекретить, конечно, сложнее. Я думаю, что эта процедура не долгая – это где-то пару месяцев максимум займет.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: У нас что чаще: засекречивают или рассекречивают? (смеется)

М.БАРЩЕВСКИЙ: Не знаю. Не могу сказать.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Катынское дело продолжает привлекать внимание. Как-то вроде уже и передавали тома Польше.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Я вообще не очень понимаю. Я уже как-то говорил в эфире пару недель назад, что я вообще не очень понимаю, а чего там может быть секретного? Вот, я просто не понимаю по сути, даже фантазии не хватает представить себе, что сегодня, спустя 60 с лишним лет, что там может быть секретного, какая информация?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Главная военная прокуратура тоже не могла это дело засекретить?

М.БАРЩЕВСКИЙ: По-моему, Насколько я помню, опять-таки, секретится все через комиссию. То есть ходатайство может дать ФСБ, СВР, там, главная военная прокуратура. Ходатайство дать. Но, по-моему, принимается решение только комиссией. Для этого она и создана – это же межведомственная комиссия. МИД там присутствует наверняка.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: МИД?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Конечно. В комиссии присутствует.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Давайте к замечательной истории перейдем, которая сегодня произошла. Журналиста интернет-издания «Свободная пресса» Павла Никулина, его вызывали на допрос в качестве свидетеля по делу о нападении на мэрию Химок. Его не пустили на следственные действия. И как сам Никулин пояснил, при встрече следователь заявил, что не пустит его в здание, так как он одет в сандалии и шорты.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Ну, бред какой-то. Ну, бред.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну а как? Но вот такое случилось.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Тань, Тань. Я очень люблю такое, старое выражение: «Один дурак может задать больше вопросов, чем 100 мудрецов ответить». Вот, один следователь или один милиционер, или один адвокат – не важно, кто вот этот один – один журналист, он может выкинуть что-нибудь такое, что 100 специалистов в этой области не будут знать, как реагировать, как на это ответить.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну а как на это ответить?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Ну, я не знаю, как. Ну вот, нет никакой… Понимаете, если бы была то, что называется обнаженка, явился бы «ню», да? Ну, понятно.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: В носках.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да. Что следователь заволновался. Но в такую погоду шорты и сандалии, по-моему, являются вообще форменной одеждой. И никаких ограничений по одежде, допускать на следственные действия или не допускать в такой форме одежды – нет. Поэтому я, на самом деле, думаю, что такого следователя, на самом деле, не было и не нашлось. Это что-то немножко приукрасил, талантливо приукрасил журналист, которого не пустили. Я так почему-то подозреваю.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А по каким причинам вообще могут не пустить на следственные действия?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Пьяного.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А еще какие-нибудь есть?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Ну, понятно, наркотическое опьянение. То есть неадекватный то что называется.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: То есть ситуация, в которой он не может отвечать за свои показания?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да. Насколько я помню, да.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Если говорить вообще об этом деле, деле нападения на администрацию Химок, очень много разговоров вызвала эта история и много было трактовок, что ж там, все-таки, произошло. Как вы считаете, это провокация или это просто такой агрессивный способ защиты каких-то интересов?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Вы знаете, естественно, что сказать точно я не могу. Либо это дурь. Вот, просто дурь. Потому что больше навредить защитникам Химкинского леса, чем навредили вот эти ребята, которые там устроили штурм, больше навредить было нельзя. Либо это толковая провокация, потому что теперь вольно или невольно защитники Химкинского леса ассоциируются с некими хулиганами. Ну, это, вот, законы восприятия.

Что касается вообще Химкинского леса, то у меня здесь позиция двойственная. Я знаю, что радиослушатели «Эха Москвы» очень не любят двойственных позиций (либо «долой», либо «ура!»), но, вот, смотрите. С одной стороны, я понимаю жителей этого района. У них есть лес, у них есть где погулять, у них есть относительно свежий воздух. Их можно понять. И их, допустим, 10 тысяч человек, 100 тысяч человек – не знаю. А есть водители, которые ездят по Ленинградке и которые знают, что Ленинградка – это… Вот, выход Ленинградского проспекта, Ленинградского шоссе за пределы МКАДа – это катастрофа. То есть в Шереметьево сейчас люди выезжают, еще, вот, до перекрытия выезжали за 3,5 часа, за 3 часа. Сейчас все 5 надо выезжать. То есть понятно, что транспортную проблему надо решать. Ведь, сейчас на дворе уже не XII век, а XXI и все застроено. Значит, либо сносить здания, либо сносить лес. Вернее, даже не сносить лес, а в лесу прорубать просеку.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Принято решение вырубать лес.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Ну, наверное, это лучше, чем сносить дома с жильцами, даже если жильцов отселять. Нет чистых полей. Понимаете, было бы чистое поле, нашлись бы защитники сельхозугодий. Мне кажется, все-таки, что надо просто смириться с тем, что в XXI веке транспортная проблема в России является самой актуальной. Я повторяю еще раз, я очень хорошо понимаю тех, кто защищает Химкинский лес, и, наверное, точно так же защищал бы лес, который находится рядом со мной. Вот, допустим, Воронцовский парк если бы кто-нибудь начал сейчас застраивать… Это, вот, единственное зеленое пятнышко рядом с тем местом, где я живу. Конечно, я бы тоже очень возмущался. Но давайте объективно признаем, что проблема дороги, Ленинградки – она существует.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, смотрите. История с Химкинским лесом – она уже вышла за рамки протеста людей, которые там живут рядом и которым дорог этот лес. Мы видим, ну, во-первых, уже проявление силы.

М.БАРЩЕВСКИЙ: И политизации.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: И мы видим, что это уже политика.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Так вот. Вот это вот то, что называется, спасибо за хороший вопрос. Если вы посмотрите на все события, которые происходят у нас в стране сейчас, будь то сочинское строительство, расселение людей, будь то Речник, будь то смерть кого-то из заключенных в СИЗО, будь то, там я не знаю, запрос на экстрадицию Чичваркина, будь то Химкинский лес. Да любое событие, какое ни возьмете, любой информационный повод, он у нас моментально резко политизируется. И в данном случае ни о каких провокациях речь не идет. Речь идет о том, что каждое такое дело является своеобразным градусником напряжения, которое существует в обществе. И мне кажется, что одна из проблем тех, кто занимается внутренней политикой в России, это то, что они недооценивают высоту градуса. Я сейчас даже не беру Триумфальную площадь. Это вообще отдельная история. Это мне напоминает 2 известных животных на одном мосту.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, про Триумфальную мы потом с вами отдельно поговорим.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да. Но все эти события показывают… Причем, это же никто не организовывает, народ. Вот, любое событие, более-менее значимое событие не в политической жизни, а в бытовой, в организационной, в городской жизни моментально воспринимается как политика.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Так, может быть, это связано с тем, что нету политики в других местах, там, где она должна быть?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Наверное, да. Потому что чайник с заваренным носиком, стоящий на огне, он как-то всегда дает один и тот же эффект в конце к большому удивлению домохозяйки.

Так вот, я вам скажу больше того. Мне рассказывал очевидец, что было в Нижегородской области, когда приехал Путин на пожар. Там была такая ситуация. Что Владимир Владимирович сказал: «Ну, вот, глава-то муниципалитета, муниципального образования – куда он смотрел? Почему настолько были не готовы?» И кто-то из жителей тоже: «Да, а что? Куда он будет смотреть? Он же единоросс, чего вы от него хотите?» Шойгу попробовал что-то сказать. «Да и вы тоже». То есть, короче говоря, совершенно, вот, вообще не при игре «Единую Россию» покатили моментально. Понимаете, да? То есть в пожарах тоже виновата «Единая Россия» по мнению простого обывателя.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Нет, извините. Получается, что не конкретно в пожаре виновата «Единая Россия», а в том, что ничего не делается с этим пожаром.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да. Естественно. Но вы понимаете, при всем том, что я совсем не являюсь сторонником «Единой России», ну, никак, да? Но я просто за справедливость. У «Единой России» есть свои недостатки, про которые…

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но в пожарах она никак не виновата.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Ну, это уже не их дело. Я не защищаю сейчас «Единую Россию», ну, поверьте, ну, никак, да?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Глава муниципалитета – разве это не его дело?

М.БАРЩЕВСКИЙ: О! Так, вот, это уже вопрос кадровой политики. Но главу местного муниципалитета, напоминаю, выбирает население. Так, думайте, когда выбираете. Вот в чем вопрос. Понимаете, да?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Хорошо. А если мы возьмем уровнем повыше?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Я сейчас не хочу обсуждать тему «Единой России» и уровень повыше. Я просто вам говорю о том, что любое событие, вот даже такое, катастрофическое, ужасное как эти пожары, сгоревшие села вызывают моментальную политизацию этой ситуации. Не журналистами, не экспертами, не оппозиционными или оппонирующими партиями, а у самого населения. То же самое было с Речником, то же самое происходит с Химкинским лесом. Вот, уровень политизации любого события, как мне кажется, для властьпридержащих должен был быть таким красным маячком, который показывает градус напряжения в обществе. И куда это выльется все…

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Этим маячком ни в случае с Речником, ни в других случаях почему-то не является. Из раза в раз же получается одно и то же.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Нет, ну смотрите. Нет-нет, это не совсем так. Нет, из раза в раз стараются все пожары тушить – я имею в виду сейчас в переносном смысле, а не в прямом. С тем же Речником создали комиссию, где на уровне уже индивидуально с каждым владельцем в зависимости от его документов или расположения его дома вопрос решается и, вроде бы, вопрос по Речнику тихо-тихо ушел.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, и, во всяком случае, из информационного пространства.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да. Ну и, в общем, там со всеми находят общий язык, договариваются.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Почему нельзя было договориться до того, как начали ломать?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Потому что когда у власти есть ощущение, что все, что мы скажем, вы будете выполнять, молча, строем и с песнями, а времена-то другие, то власть каждый раз в таких случаях, когда так себя ведет, она и напарывается на неожиданную реакцию. Ну, вспомните, например, осуждение этого водителя, который был причастен к аварии с Евдокимовым, губернатором, да?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да. Началась кампания.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Началась кампания и моментально приговор из обвинительного стал оправдательным. Или в Кондопоге вначале двух ребят, которых арестовали по обвинению в поджоге этого кафе – их же суд присяжных оправдал. А потом началась кампания, обратная кампания, тоже населения кампания, да? И сейчас им дали пожизненное.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: О чем это говорит?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Тань, вы задумайтесь, да? Вот, послушайте. На одних и тех же доказательствах (ведь, нового расследования не было), на одних и тех же доказательствах один суд оправдывает, а другой суд дает пожизненное.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: После того, как прошла огромная кампания.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Почему?

М.БАРЩЕВСКИЙ: А потому что у нас кампания – она довлеет над законом. Я напоминаю вам дело – почему я вспомнил про ассоциации? – дело водителя, который был причастен к аварии Евдокимова. Вначале 5 лет, потом оправдание. На одних и тех же доказательствах. Понимаете, да? То есть у нас сегодня получается…

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: По-вашему, какой из приговоров справедливый?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Это я не знаю. Надо быть внутри дела, чтобы понимать. Это я не могу сказать, ну что вы. Просто я говорю о том, что у нас сегодня улица начинает управлять правосудием. Ладно, когда это делается черед суд присяжных. А сейчас это делается иногда через общественное мнение. И при всем том, что я, так сказать, за суд присяжных, но я совсем не за суд толпы.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но это чревато линчеванием в каких-то случаях.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Практически это линчевание с использованием судебной системы. Это то же самое линчевание с использованием судебной системы.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Почему судебная система позволяет собой так управлять?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Не знаю. Видимо, страх. Ну, как сейчас…

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Либо мы говорим про Басманное правосудие, когда управляют судебной системой сверху, либо мы говорим про кампании, когда толпа влияет на суд. А где независимость?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Вот, как бы там ни было, мы с вами говорим о том, что суд не является: а) независимым от тех, кто сверху или тех, кто на улице – не имеет значения. Вспомните даже осуждение Ерофеева и Самодурова, да? Что было на улице, творилось? Вынесение приговора подписала «Мы», да? И судебные приставы-исполнители почему-то не оградили здание суда от давления на суд. Ведь, это же было давление на суд. По-любому это было давление на суд, да? У нас, как мне кажется, нет понимания того, что суд реально должен быть независим. Мы когда говорим о независимости суда, мы все время говорим про Басманное правосудие, что суд должен быть независим от власти. Договорились, вопросов нет – должен быть независим от власти. Только для этого нужно немножко изменить систему бюджетирования и финансирования судебной системы, да? И рецепт известен. А при этом мы забываем о том, что суд должен быть в равной степени независим от толпы.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, вопрос доверия к суду – он, все-таки, мне кажется, останется на поверхности ближайшие десятилетия, это точно.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Многие судьи очень любят повторять один и тот же тезис разными словами о том, что судом всегда недовольны 50% населения. Понимаете почему, да? Потому что из двух спорящих один выиграл, второй проиграл.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Конечно.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Значит, 50% будет недовольно. Это, конечно, некая такая афористичность, но, слава богу, в защиту судов хочу сказать, что последние где-то 2-3 года суды, по крайней мере, стали делать первую и необходимую абсолютно вещь – они стали более-менее открыты для прессы.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Мы говорили с вами о кампаниях, и одна из таких кампаний касалась освобождения Светланы Бахминой. Если помните, там полстраны встало на ее защиту. Сейчас мы видим еще одну историю. Беременная женщина, мать четверых детей Юлия Круглова, которую обвиняют в мошенничестве, ее приговорили к 3 годам общего режима, она сейчас находится в заключении. Она сейчас на 7 месяце беременности. Опять кампания нужна?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Вот, смотрите. Давайте разведем этих двух женщин. Я думаю, что кампания в защиту Бахминой была связана не с тем, что у нее двое детей, а с тем, что очень большая часть населения была, мягко говоря, не уверена в справедливости ее осуждения в принципе. И Бахмина – это осколок ЮКОСа. А по ЮКОСу, как бы, известно, что есть большая группа населения, которая считает это дело несправедливым в принципе. Да? А тут она еще двое детей, а тут она еще и беременная, и так далее.

В отношении вот этой Кругловой мы не знаем. Мы знаем, что 159-я статья, мошенничество. Но мы реально не знаем, что она сделала. Конечно, женщина, имеющую детей и еще беременную, держать в лагере, наверное, не есть хорошо. Но с другой стороны, а представьте себе (я просто предполагаю), что ее мошенничество проявилось в том, что она обманула 25 женщин, у которых по 2 ребенка, забрав у них все деньги, которые у них были. И что тогда?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Давайте пригласим к нашему разговору Владимира Зайчикова, это студент Юрфака из Москвы. Владимир, здравствуйте.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте, Татьяна, здравствуйте, Михаил Юрьевич.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Пожалуйста, ваш вопрос Михаилу Барщевскому.

СЛУШАТЕЛЬ: У меня такой вопрос. В результате пожаров в России гибнет гражданское население, президент вводит чрезвычайное положение, ситуация в целом усугубляется, сил МЧС не хватает, приходится подключать даже армию. Не кажется ли вам, что пора власти признать ошибку принятия нового лесного кодекса в 2007 году, в результате которого, в частности, функция охраны и защиты леса от государства перешла к лесопользователям.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Спасибо за вопрос, Владимир. Михаил?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Ну, во-первых, Владимир задает узкопрофессиональный вопрос, скажем так, между нами, юристами, на нашем птичьем языке готов побеседовать. Я не специалист по лесному законодательству. Вы понимаете, здесь, ведь, проблема-то в чем? Хочется как можно в большей степени урезать функции государства. Ведь, одна из причин коррупции, в частности, это 6 тысяч функций государства, которые насчитали в начале административной реформы. 6 тысяч. Значит, поэтому желание уменьшить количество функций, особенно надзорных функций у государства, оно понятно, с одной стороны. С другой стороны, вы правильно говорите, что, наверняка, когда будет анализ причин пожаров, выяснится, что ненадлежащие меры принимались и лесопользователи не эффективно действовали. Я, все-таки, сторонник того, чтобы передавать функции от государства саморегулирующимся организациям, потребителям и так далее, и так далее. Только вводить надо в обязательном порядке страхование. Вот, сейчас выяснится, сколько было незастрахованных домов, лесов и всего прочего. Вот это не цивилизовано, что у них ничего не застраховано. И второе – конечно, очень жестко спрашивать за нарушение регламентов, которые должны устанавливаться государством. А соблюдаться уже, там, в частности, лесопользователем.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Владимир, вас ответ Михаила Барщевского удовлетворяет или вы хотите какой-то уточняющий еще вопрос задать?

СЛУШАТЕЛЬ: Ну, я хотел сказать, что была такая компания «Рослесавиация». Сейчас тушением пожаров занимается МЧС и видны сразу проблемы. МЧС не хватает сил. А, вот, Рослесавиация имела хороший флот и, в принципе…

М.БАРЩЕВСКИЙ: Владимир, простите, что вас перебиваю, это предположение. Потому что, вот, сейчас гром грянул и могло бы выясниться, что Рослесавиация не справляется, и другой человек, сидя на вашем месте, говорил: «А почему МЧС не передали? Вот, они бы справились». Знаете, история с сослагательным наклонением не приемлет. Понятно, что МЧС не справляется. Понятно, что… Меня, вот, поразила информация о том, что ФСБ начинает проверку МЧС с точки зрения выяснения причин отсутствия керосина, авиационного керосина. Вот такой поворотик событий как понравился?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Спасибо большое Владимиру Зайчикову за его вопрос. Мы сейчас прервемся буквально на одну минуту – никуда не уходите, «Особое мнение» скоро продолжится.

НОВОСТИ

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Продолжается программа «Особое мнение», меня зовут Татьяна Фельгенгауэр. Напоминаю, что у меня в гостях Михаил Барщевский. И у нас работает SMS +7 985 970-45-45, но и наша новая затея, совместный проект с FirmBook – это видеовопросы. Сейчас у нас на связи Григорий Аганезов, школьник из Самары. Здравствуйте, Григорий. Пожалуйста, ваш вопрос Михаилу Барщевскому.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте, Татьяна, здравствуйте, Михаил Юрьевич. И такой вопрос. Когда вы весной играли в «Что? Где? Когда?», сложно ли было найти ответ за одну минуту?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Пожалуйста, Михаил, отвечайте. За одну минуту.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да, за одну минуту. Значит, я вам скажу так. Это иногда бывает, что у кого-то в команде бывает озарение. Вот, сложный вопрос – вдруг, ой, сообразил. Иногда бывает, что случайно по жизненному опыту знаешь ответ. Но это не очень большой кайф, первое и второе. А, вот, кайф, когда за эту минуту раскручивается вопрос, когда какая-то одна версия, вторая, третья, четвертая, вдруг кто-то зацепляется, пошло-поехало. Это, вот, минута абсолютного интеллектуального экстаза, когда, вот, есть еще правильный ответ в итоге. Но, знаете, когда взрослые люди начинают как дети орать, размахивать руками, «Ура!» и так далее, это, в общем, достаточно искренние чувства. Там, ведь, актеров нет, никто ничего не играет. Конечно, взять вопрос за минуту очень трудно. Но это просто пиршество души, если получается.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Григорий, скажите, удовлетворены ли вы ответом Михаил Юрьевича или хотите какой-то уточняющий вопрос задать?

СЛУШАТЕЛЬ: Удовлетворен.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Спасибо вам тогда большое за вопрос. Это был Григорий Аганезов, школьник из Самары. И Михаил Барщевский, который нам нашел ответ за минуту. Продолжим программу «Особое мнение». Продолжим, наверное, вопросом, который пришел к нам на сайт еще до эфира. Спрашивает у вас Наталья, маркетолог из Москвы: «Как вы оцениваете принятый заместителем мэра Москвы Бирюковым порядок содержания животных в приютах, который предусматривает их усыпление через 10 дней после помещения в приют по широкому и неопределенному перечню оснований?» У нас, вообще, с защитниками животных сейчас особо так, никто не считается.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Вы знаете, вот, к вопросу о политизации, да? Я думаю, что вот это распоряжение Бирюкова… Даже не думаю – надеюсь (вот, сейчас в данном случае надеюсь) вызовет просто волну общественного гнева. Я читал это положение. Действительно, вот так, когда читаешь не вдумчиво, ну, все, вроде, нормально, да, тех собак, которые подозреваются в бешенстве, можно усыплять и нужно усыплять, и все очень хорошо. Только в условиях города Москвы, если у тебя убежала собака или кошка… Ну, я – собачник, мне про собак проще говорить. Любой салют в Москве, да? Убегают сотни собак. Сотни убегают. Через 10 дней ее можно усыплять. Через 10 дней после поступления в приют. В Москве приютов много. Сколько ты будешь дней тратить, чтобы найти свою собаку? А что такое для собачника, чтобы усыпили его собаку, вы знаете, вот тут народ возьмется за дубье и за колья. Это первое.

Второе. Я когда читал это распоряжение Бирюкова, у меня всплыла в памяти цифра, которую я называл на «Эхе Москвы» пару лет назад. Вот, просто, наверняка, вы забыли это или не читали это. За точность цифр до копейки не отвечаю, но просто сейчас, что называется, проверка на интеллект. За одну минуту ответьте, пожалуйста, как вы думаете, сколько бюджетных средств получает организация за усыпление одной собаки?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Я думаю, что много.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Много – это сколько?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: На одну собаку? Ну, думаю, что несколько тысяч.

М.БАРЩЕВСКИЙ: 48.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: 48 тысяч на одну собаку?!?!

М.БАРЩЕВСКИЙ: Вот та цифра, которую я видел 2 года назад, что отлов и умерщвление одной собаки 48 тысяч рублей. Представляете, какие бюджетные бабки пилятся? Простите мне сленг. Понятно, да?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А решение этой проблемы, если вы говорите о том, что вы надеетесь, что это будет опять политизироваться.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Значит, решение этой проблемы – просто соблюдение законодательства. В законодательстве по поводу этого все уже сказано. Значит, там, конечно, очень красивые слова в этом постановлении по поводу эвтаназии животных – не умерщвления, не усыпления, а эвтаназии – должно быть безболезненно, не вызывать страха и паники у животного. Ну, там очень много красивых слов. Только как это будет соблюдаться на практике? Понятно.

Короче говоря, я в данном случае призываю москвичей забыть про наше сегодняшнее жестокосердие и в интернете, в каких-то других публичных акциях, но не на Триумфальной площади выразить свое отношение к этому, с моей точки зрения, мягко скажу, непродуманному постановлению.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А почему не на Триумфальной?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Ну, потому что не надо, вот, портить собачью тему Триумфальной площадью.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но вы же сами говорите, что вы надеетесь, что эта тема будет политизирована.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да, но не обязательно на Триумфальной площади. Триумфальная площадь, я уже сказал, у меня к Триумфальной площади отношение такое, что я не пойму: это провокация с чьей стороны? У меня есть своя точка зрения, с чьей стороны это в наибольшей степени провокация. То есть здесь вообще только 2 версии событий, да? Либо это провокация со стороны власти, либо это провокация со стороны оппозиции. Но то, что это провокация, это очевидно. Это не содержательный вопрос, это вопрос провокационный.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, вот, когда Бориса Немцова задерживают за оказание сопротивления милиции, это провокация?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Подождите. Вы начинайте не с этого. Начните не с этого. Это глупость, это просто глупость.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Что? Задержание Немцова?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да, задержание Немцова – это глупость. С моей точки зрения, опять-таки. А, вот, вы знаете, что предшествовало этому 31 июля? Ведь, власть (ну, я собирательно говорю «власть») сказала «Мы разрешим. Одно условие – чтобы среди обратившихся с заявкой не было Лимонова. И пожалуйста. При этом Лимонов может прийти на площадь, выступать на площади. Но среди организаторов чтобы его не было в заявке».

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, а в чем проблема? Там же решили оппозиционеры между собой этот вопрос.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да. Решили, что Лимонов будет.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, да.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Что Лимонов будет. И подавал.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А что? Лимонов – не гражданин России, что ли?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Секундочку. Так вот, Тань, теперь задумайтесь, пожалуйста. Вот, забудьте, как бы, про инерцию вашего мышления по этому вопросу и подумайте. Если это вопрос содержательный и нужна акция на Триумфальной площади в защиту 31-й статьи Конституции, вот, именно обратить внимание власти на нарушение 31-й статьи Конституции, политик Лимонов должен был бы, с моей точки зрения, сказать «Окей, ребята, акция важнее, чем мой личный пиар. Я не подписываю. Я приду, я выступлю, но акция будет разрешенная». И он приходит на разрешенную акцию и говорит все, что ему надо сказать. Нет. Дело в личном пиаре Лимонова, такого, неукротимого, неустрашимого борца с режимом, окруженного тремя кольцами защиты на всякий случай, чтобы не дай бог по морде не получить.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но он сказал, что бог с ними, со всеми. Уже даже в Общественный совет при ГУВД попросился.

М.БАРЩЕВСКИЙ: А это что? Не пиар? Это не пиар? Я понимаю, когда Венедиктов входит в Общественный совет. А Общественный совет – это человек, которому общество доверяет.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Вы думаете, общество не доверяет Лимонову?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Общество Лимонову? Я очень надеюсь, что наше общество не больное на всю голову.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Давайте предоставим возможность задать вопрос Михаилу Барщевскому Микасу По – это арт-директор из Москвы. Здравствуйте, Микас, пожалуйста, ваш вопрос Михаилу Барщевскому.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте, Михаил Юрьевич. У меня к вам такой вопрос, он касается…

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Кажется, у нас небольшие технические проблемы. Да, не вышло у нас поговорить с Микасом. Ну, давайте тогда вернемся к 31-му числу. Я надеюсь, что арт-директор из Москвы сможет задать свой вопрос Михаилу Барщевскому в следующий вторник, благо наш проект с FirmBook продолжается. Так, все-таки, уже ж сказали…

М.БАРЩЕВСКИЙ: Хорошо, что связь прервалась до того, что прозвучал вопрос. Никто не заподозрит нас в том, что мы его отключили, поскольку вопрос был неприятный. Правда?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, я надеюсь. Хотя, знаете… Всякие будут варианты, я думаю. Договорились уже, что ладно, нигде не прописан. Ну, вот, как говорит Алексеева, нигде не прописано, какие заявители должны быть. Ну, будут другие фамилии. Но Лимонов там все равно будет присутствовать

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да на здоровье! Власть сказала… Вот, насколько я знаю, позиция власти была такая: мы разрешим, но одно условие. Одно! Чтобы не было в заявке фамилии Лимонова. Зачем? Вот, я просто пытаюсь понять. Если люди, действительно, хотели провести акцию, если в этом была цель. Понимаете, если у людей была задача провести несанкционированный митинг, именно несанкционированный, то есть спровоцировать власть на мордобой, что вполне удачно удалось сделать, то тогда хорошо, Лимонов не подписывает, проводится разрешенный митинг, на котором приходят выступать и тот же самый Лимонов, и Немцов, и никого не задерживают, никому морду не бьют, никому руки не ломают. Но не это же было нужно, как я понимаю. Не в этом же была задача. А задача была провести несанкционированный митинг.

Ну что? В Питере на Дворцовой площади. Прошел нормально митинг. Ну, собрались люди, поговорили.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Нормально, да. Ну, побили кого-то дубинками.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Нет, там не побили дубинками. Побили у Гостиного двора нацболов.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да. А нацболов у Гостиного двора можно?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Я говорю, что было на Дворцовой площади, да? Тоже несанкционированный. Почему я и говорю, что провокация либо с той, либо с другой стороны. Потому что я все время вспоминаю марш Несогласных, первый который подавили – куча криков, куча шума. Второй, который разрешили. Ну, пришло несколько человек, ну, прошлось, ну, высказали свою точку зрения. Ничего, никаких кровавых событий не произошло.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, то есть нужно пойти на компромисс, и тогда всем будет счастье, все будет спокойно и никто не получит по голове.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Нет, просто кто-то, наверное, считает, что это способ расковырять носик у того самого запаянного чайника.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А как? Есть другие способы расковырять? И нужно ли его вообще расковыривать, этот носик-то?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да просто: а) не надо ставить чайник на огонь, да?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но он уже там.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Не расковыривайте носик, а снимите крышку.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Спасибо большое. Это был Михаил Барщевский в программе «Особое мнение». Всем счастливо!


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире