И. Воробьева― Здравствуйте. Это программа «Особое мнение». И сегодня со своим особым мнением как всегда в это время журналист Николай Сванидзе. Здравствуйте, Николай Карлович.
Н. Сванидзе― Здравствуйте.
И. Воробьева― Я запнулась на слове «журналист» почему-то.
Н. Сванидзе― Все правильно, я журналист.
И. Воробьева― Член СПЧ, журналист. Много чего. Про СПЧ первый вопрос будет. Если я правильно понимаю, на встрече вас, члена СПЧ рабочей группы СПЧ с независимыми кандидатами вы сказали, что пойдете на митинг к мэрии завтра.
Н. Сванидзе― Правильно, сказал. Я не обманул. Пойду.
И. Воробьева― А почему пойдете?
Н. Сванидзе― Я пойду не в качестве участника. А в качестве наблюдателя вместе со своими коллегами от СПЧ.
И. Воробьева― Зачем?
Н. Сванидзе― Что – зачем?
И. Воробьева― Зачем объясните…
Н. Сванидзе― Это обязанность меня как члена СПЧ, руководителя профильной комиссии по гражданским свободам и гражданской активности. Я мониторю по возможности, если я в Москве, если я физически могу, я сам хожу, потому что не могу звать своих… Особенно когда несогласованное мероприятие. Когда согласованное – любо-дорого, прогулка. А когда несогласованное — там есть всегда элемент легкого риска. И вообще это малоприятное зрелище – наблюдать, что происходит. Потому что иногда происходят сцены жесткого достаточно насилия. Можно провести по-другому выходной день. Но это наша обязанность. Мы смотрим, никого мы выручать не можем просто функционально. Нас пошлют просто куда подальше и посылают таки спокойно. Потому что мы вообще совещательный орган, рекомендательный и так далее. У нас нет никаких полномочий. И у нас бумажка, ксива о членстве в СПЧ, долго какой-нибудь омоновский или раньше, а сейчас гвардейский офицер или унтер-офицер, сержант смотрит. Единственное, что он реагирует на слово – президент. Потому что при президенте РФ. Тут как-то его вставляет немножко это слово. И он отпускает. Но отпускает, а ничего делать не позволяет, поэтому мы можем фиксировать. Уже в какой-то момент в случае крайней необходимости попытаться вмешаться. Но в принципе мы больше фиксируем. Записываем, потом докладываем. Настаиваем на каких-то решениях по итогам. Хотя там есть у нас люди, которые и потом ездят по всем этим заведениям, где задержанные сидят и так далее, как-то их пытаются выручить, спасти. Но все это постфактум. Потом. На самом мероприятии мы никого выручить, никому помочь физически не в состоянии.

Н.Сванидзе: Я пойду не в качестве участника. А в качестве наблюдателя вместе со своими коллегами от СПЧ

И. Воробьева― Оперативно.
Н. Сванидзе― Тем не менее, конечно, я знаю, что нас просят пойти. Мы бы без просьбы пошли. У нас организаторы вчера просили пойти. Илья Яшин, когда мы встречались. Потому что, конечно, им все равно комфортнее, удобнее психологически, я их прекрасно понимаю, когда люди из СПЧ за этим наблюдают, когда они фиксируют происходящее. Это уже не в такой тьме происходит, мгле.
И. Воробьева― Если что, вы сможете сказать…
Н. Сванидзе― Это всегда комфортнее. Я их прекрасно понимаю. Это правильная просьба. Но мы даже не потому, что мы удовлетворяем эту просьбу, а просто наша работа. Мы туда пойдем. Я буду, будут наши коллеги.
И. Воробьева― Скажите, кто прав в данном случае с митингом? Люди, которые реализовывают свое конституционное право ходить на улицу или мэрия и силовики, которые говорят, что нет, не ходите. Предупреждают, проводят административные расследования и так далее.
Н. Сванидзе― По моему глубокому внутреннему и внешнему убеждению в Конституции написано, что люди имеют право мирно и безоружно выражать свою гражданскую позицию по любому вопросу. И нигде в Конституции не сказано, что это должно приравниваться к уголовному преступлению или даже административному нарушению. Этого нет. Если это не согласовано, хорошо, ну предупреждайте. Но Росгвардия, полиция, все силы правопорядка, они должны не разгонять людей, которые выходят на улицу, а защищать этих людей. Росгвардия существует для того, чтобы защищать граждан РФ. Законопослушных. Поэтому, пользуясь возможностью, хочу обратиться к офицерам, руководству и бойцам Росгвардии просто с напоминанием о том, что они завтра, в том числе будут иметь дело не с преступниками уголовными, не со шпионами и диверсантами, не с террористами. А с гражданами России, которые в соответствии со своим конституционным правом вышли отстаивать свои права. Чтобы они просто помнили об этом и вели себя соответствующим образом.
И. Воробьева― Расскажите про встречу с этими незарегистрированными кандидатами. Независимыми. Как угодно их можно называть. Кто-то из СПЧ, простите, я не помню, кто сказал, что раскол в СПЧ, потому что якобы встреча будет не согласована, недообсуждена и так далее.
Н. Сванидзе― СПЧ большой. Это есть люди с разными позициями. Я сейчас просто не хочу называть фамилии. Я знаю, о ком идет речь. Просто не хочу называть фамилии. Потому что это только углубит и усугубит и обострит этот раскол. Зачем это нужно. Естественно, люди разными с разными политическими взглядами, разной общественной позицией. С разным мировоззрением. То в такой острой ситуации между ними происходят споры и дискуссии. Разумеется. Не все согласны были с тем, что мы там должны встречаться с этими людьми. Я считаю, что мы поступили абсолютно правильно. встретившись с кандидатами в кандидаты. Которых не зарегистрировали. Не потому что они оппозиционеры, во-первых, я не понимаю, что такое оппозиционеры.
И. Воробьева― Оппозиция к действующей власти.
Н. Сванидзе― Я понимаю. Я не понимаю, почему это плохо – быть оппозиционером. Этого я не могу понять. Сегодня ты оппозиция, как в Англии говорят ее величеству, а завтра мы правительство ее величества. А сегодня мы правительство ее величества, а завтра вовсе оппозиция, между прочим. И так и должно быть, потому что власть должна меняться. И тот, кто сегодня в оппозиции, если он профессиональный политик, дело профессионального политика – работа, как работа художника писать картины. Работа рельсоукладчика – укладывать рельсы. Работа политика – бороться за власть. Вот они это и делают. И правильно делают. Иначе они не политики. Почему их за это нужно осуждать – я не понимаю. Бороться за власть — это плохо? – нет. Бороться за власть это хорошо, если ты политик. Поэтому что, ну оппозиция, ну и что. Это нормально. И почему им нужно отказывать в их праве реализовать свои в данном случае намерения бороться за власть, прийти в эту власть. Как у них получится в этой власти – другой вопрос. Может быть лучше, чем у тех, кто сейчас в ней. Может хуже. Но надо по закону, надо дать им такую возможность. Почему получается так, что неизвестные никому графологи, их слово имеет большую ценность, чем заявление подписантов.
И. Воробьева― Что это моя подпись.

Н.Сванидзе: Когда несогласованное — там есть всегда элемент легкого риска

Н. Сванидзе― Люди открыто пишут: да, я подписал. В том числе известные люди, уважаемые. С репутацией. Пишут: да, я подписал, это моя подпись. Почему эта подпись не учитывается? Я понимаю, могут быть ошибки. Очень многие ошибки и у самих кандидатов. У тех, кто собирает для них подписи, могут быть эти ошибки. Разумеется. Пусть даже достаточно высокий процент ошибок. Но почему получается в одностороннем порядке, что такие ошибки есть только у людей, которых относят к этой самой оппозиции. А это слово сейчас у нас считается почему-то ругательным. Это я не могу понять. Почему люди, которые выходят на площадь, они преступники – этого я тоже не могу понять. Почему заводится уголовное дело, которое должно по статье 141, насколько я помню Уголовного кодекса РФ заводиться в отношении должностных лиц. Среди тех, кто сейчас подпадает в качестве свидетелей или завтра могут стать обвиняемыми…
И. Воробьева― Пока вроде все свидетели.
Н. Сванидзе― Там есть должностные лица? Должностные лица не идут в депутаты. Должностные лица – это те люди, которые сидят в избирательных комиссиях. Это в отношении них задумывалась эта статья. Почему теперь под дамокловым мечом уголовного дела оказываются эти люди. Очень много вопросов. А общий смысл происходящего сводится в результате в сухом остатке к тому, что кто попадает в нашу законодательную власть, в данном случае в Мосгордуму – в результате решают не избиратели, такое ощущение, а некие неизвестные нам чиновники. Которые взвешивают на весах за или против, которые получают некие указания от вышестоящих чиновников. И они решают, кто попадет в парламент наш того или иного уровня. Кто не попадет. Это делегитимизирует как ту избирательную власть, о которой идет речь, так и избирательный процесс в целом в стране.
И. Воробьева― Выборы закончились?
Н. Сванидзе― В каком смысле.
И. Воробьева― В Мосгордуму.
Н. Сванидзе― Я думаю, что по факту в значительной степени – да. И я думаю, что от этого уважения к Мосгордуму не увеличится.
И. Воробьева― Я напомню слушателям, что вы можете смотреть нас на канале «Эхо Москвы» в Ютубе и там в чате задавать вопросы. Кроме того, можете писать сообщения по номеру +7-985-970-45-45. Наш старый номер телефона, который снова работает. И куда можно теперь писать не только sms, но даже из ватсапа. У меня еще вопрос по поводу уголовного дела, которое было заведено. Почему заявление СПЧ, которое было ровно неделю назад с призывом допустить всех кандидатов, заявление общественного совета по наблюдению, которое возглавляет Алексей Венедиктов. С призывом сделать то или иное. Это все не давление на Мосгоризбирком. А вот люди, которые пришли непосредственно туда и крикнули «Допускай!» — уже давление. Потому что вы не опасны и Венедиктов не опасен…
Н. Сванидзе― Вы предлагаете еще и нас с Венедиктовым привлечь. По уголовной статье.
И. Воробьева― Нет, конечно. Николай Карлович, ну что вы такое говорите. Нет, я имею в виду, все призывают Мосгоризбирком прекратить заниматься глупостями и допустить всех кандидатов. И давайте посмотрим на нормальные честные выборы. Только одни приходят на улицу, а другие делают заявление. Ну, вот уголовное дело заводится по факту выхода людей на улицу. Фактически так.
Н. Сванидзе― Нас с Венедиктовым, вероятно, не боятся. В смысле нашего выхода на улицу.
И. Воробьева― Завтра вы же пойдете, правда, не как участник. Тем не менее.
Н. Сванидзе― А есть люди, которых боятся. Потому что считают их, я еще раз повторю это ругательное слово – оппозиционерами. Считают их людьми политически избыточно активными, с ними ассоциируется страшное слово – майдан.
И. Воробьева — А―а.

Н.Сванидзе: На самом мероприятии мы никого выручить, никому помочь физически не в состоянии

Н. Сванидзе― Страшное словосочетание – «оранжевая революция».
И. Воробьева― 16 лет прошло.
Н. Сванидзе― И словосочетания, которые пугают часть нашего достаточно высокопоставленного чиновничества просто как какие-то страшилки. И некоторое время эти слова не произносились. Вроде бы забыли про них. И тут вдруг в холодном поту – майдан, майдан. Что ж ту будешь делать. Вот боятся этого, но, к сожалению, делают много для того чтобы он состоялся.
И. Воробьева― То есть просто подталкивают людей.
Н. Сванидзе― На самом деле да. Потому что, затыкая, законопачивая дыры для легального выражения своей критики в отношении того, что происходит. Для легального протеста законного. Ну что такое протест. Повторяю еще раз, смена власти – тоже выражение протеста избирателей против происходящего. Надоедает. Мало ли кто надоедает. После войны Черчилль англичанам надоел, который выиграл войну вместе с Россией и США. Как премьер-министр Англии. Великий Черчилль. Величайший премьер-министр всех времен. Они его взяли и забаллотировали. И он перестал быть премьер-министром. Всё. Надоел потому что. Почему – спроси у них. Их право. Но это нормально. Все имеют право выражать таким образом свое желание или нежелание иметь кого-то во власти. Власть должна меняться. И это естественное право любого народа – менять тех, кто ими руководит. Ну и что. Почему этому нужно мешать. Если ты мешаешь этому состояться легитимно по закону, мирно, все равно ведь себе дорогу найдет это желание, так или иначе. Значит, это будет нелегитимно, не мирно, страшно, революционно. Ну, я говорю банальные вещи, я прошу прощения. Но их никто не отменял.
И. Воробьева― Но вот про обыски, которые были опять ночью. Пришли к нескольким людям. Вчера Любовь Соболь вынесли из Мосгордумы…
Н. Сванидзе― На диване.
И. Воробьева― При этом, утверждая, что на самом деле избавлялись от клопов.
Н. Сванидзе― Это такой троллинг. Насчет клопов. Троллинг не очень остроумный я бы сказал.
И. Воробьева― Но это привело к тому, что их теперь называют не иначе как клоповником. Ничего не сделаешь с этим.
Н. Сванидзе― Конечно. Еще хорошо, правда, что девушку вынесли на диване, а не за руки-ноги. Эта картинка была бы отвратительная. Это хватило сознания. Более элегантно и я бы сказал с некоторой долей куртуазности вынести ее на диване. Ну и, слава богу. Но вынесли. А почему действительно к ним ко всем нужно, вообще какое впечатление. Представим себе, вот люди остаются, да, им отказали, но они борются за то, чтобы их признали кандидатами в кандидаты в депутаты Мосгордумы. И при этом у них устраивают ночные обыски с допросами. Ну что это такое. Как их после этого можно, вот это само по себе не давление? На избиркомы. Как можно после этого человека, у нас же с 30-х годов в мозгу сидит, что у нас зря не задерживают, зря не обыскивают. Зря уголовное дело не открывают. Тут человека, который пишет жалобы, который говорит, что у меня не признали столько-то подписей, я хочу стать кандидатом в депутаты. А его ночью обыскивают. И задерживают. Ну может его после этого избирком, да нет, конечно. Да конечно, нет. Чао, бамбино.

Н.Сванидзе: Росгвардия существует для того, чтобы защищать граждан РФ

И. Воробьева― Но вот про 37-й год пишут почти везде в сообщениях…
Н. Сванидзе― Мне не нравится параллель с 37-м годом. Она неадекватна. 37-й год настолько страшная вещь. Я могу долго о нем рассказывать. Даже слово «массовые репрессии» не вполне отражают происходящее. Потому что это абстрактное понятие. А вот массовые убийства – это уже более конкретно. 37-й год – это массовые убийства невинных людей. Мужчин, женщин, страшные судьбы детей и так далее. Это не соответствует тому, что происходит сейчас. Но элементы точечные репрессий как фактор запугивания – мы, несомненно, наблюдаем. Сейчас имеет место запугивание. То, что происходит и то, что может произойти завтра. А завтра я прогнозирую очень жесткий вариант действий. Который будет происходить, к сожалению, на глазах, в том числе на моих. И я это все буду фиксировать вместе со своими коллегами. Завтра я думаю, судя по общему эмоциональному настрою, взаимному причем, и властному, и тех людей, которые организовывают завтрашнее мероприятие, я думаю, что все будет развиваться по жесткому сценарию. И это все со стороны власти, конечно запугивание, которое имеет одну цель, вполне себе рациональную. Это отделение такого многочисленного сочувствующего слоя от ядра оппозиции. Более деятельного ядра, более решительного, готового выходить на улицу. Отделение тех людей, которые полностью разделяют взгляды, но не готовы выходить под дубинки.
И. Воробьева― Но и не готовы становиться фигурантами уголовного дела.
Н. Сванидзе― Таких людей много. И их позиция абсолютно понятна. Они всегда составляют количественно больший значительно элемент в обществе, чем те люди, которые готовы рискнуть. Жизнью своей и членов своей семьи. Жизнью, судьбой. Карьерой даже. Тоже немаловажно. И вот отделить одних от других, получить жесткое ядро тех людей, которые готовы идти под дубинки и на дела и с ними уже разговаривать языком дубинок и уголовных дел. А остальные пусть сидят и прядают ушами. Вот в принципе тактика, я думаю такая. Она на известной достаточно короткой временной дистанции она эффективна. Она может быть и эффективна и на более длинной дистанции. В случае благоприятного социально-экономического фона. Но в случае неблагоприятного фона, а сейчас мы имеем именно такой фон, он все более неблагоприятный. Это тактика вряд ли окажется правильной. Более-менее в долгом режиме.
И. Воробьева― Николай Карлович, а вам жалко Эллу Памфилову, главу ЦИК. Вы ей сочувствуете в этой ситуации?
Н. Сванидзе― Да, я сочувствую. Жалко — не то слово. Жалко – слово слишком уничижительное я бы сказал. Но я сейчас ей сочувствую, потому что я ее очень уважаю. Она не раз на моих глазах действовала очень решительно и правильно, и благородно. Я очень хорошо к ней отношусь. Всегда относился. И сейчас я ей очень сочувствую. Она оказалась в очень сложной ситуации.
И. Воробьева― Интересно, какое решение дальше примет она. Мы же понимаем, что глава ЦИК в данном случае человек, который может принять такое решение.
Н. Сванидзе― Может. Но понимаете, у нас…Я подыскиваю слово. У нас не принято чиновнику, а она сейчас чиновник — уходить в отставку. Нет такой традиции. Ты кто такой, сукин сын, чтобы уходить в отставку. Тебе скажут – уйдешь. А не скажут – будешь сидеть. И закрывать собой амбразуру и закрывать меня, твоего начальника. Чтобы я был в белом фраке, а ты был в том, в чем ты будешь. Вот когда я тебе скажу в отставку или уволю тебя – тогда ты уйдешь. А сейчас сиди и не рыпайся. Вот у нас именно такая практика.
И. Воробьева― Но это уже унизительно.
Н. Сванидзе― Это наша практика. Я согласен, это плохо. Но это наша практика.
И. Воробьева― Давайте останемся в этой же теме. Продолжая про выборы. Допустим, сейчас какой-то же финал будет, условно говоря, не зарегистрируют никого из тех, кто сейчас пытается. И мы получим то, что имеем. Имеет ли смысл вообще на выборы идти. Когда было вот это летом.
Н. Сванидзе― Вы имеете в виду ситуацию, когда выборы безальтернативные.
И. Воробьева― Ну почему, там же зарегистрировали каких-то кандидатов. От партий.
Н. Сванидзе― Если для вас, скажем, безальтернативные. Вы же имеете в виду, условно говоря, себя.

Н.Сванидзе: Работа политика – бороться за власть

И. Воробьева― Я вполне себе себя имею в виду. Я всегда хожу на выборы.
Н. Сванидзе― Я тоже.
И. Воробьева― Но в этот раз что-то не хочется.
Н. Сванидзе― Вот вы, Ирина Воробьева условно, не хочу называть некие условные имя и фамилию. Вот вы, Ирина Воробьева, которая задает мне этот вопрос, вы думаете, идти ли вам на выборы, когда нет кандидата, за которого вы бы хотели проголосовать. Я считаю, мой ответ, хотя многие со мной не согласны могут быть. В том числе и очень близкие люди. И я знаю, что они не согласны. Мой ответ: всегда все равно идти нужно. Нужно идти на выборы и там уже в кабинке делать то, что ты имеешь право, ты как, я имею в виду уже не вас, я не с вами на «ты» вдруг перешел фамильярно. А я имею в виду условного избирателя. Ты имеешь право сделать все, что ты имеешь право в этой кабинке. По закону, ты – хозяин. Ты берешь бюллетень и ставишь галочку, где хочешь или ставишь 10 галочек. Или ты перечеркиваешь все. Большим хером. Была такая русская буква. Я прошу прощения. Это не ругательство. От этого слово «похерить» произошло, тоже вполне имеющее право на существование. Печатное слово. Ты делаешь там то, что ты хочешь. То, что ты хочешь – то и делаешь. Ты не пачкаешь стены, ты не ругаешься матом. Этого делать нельзя. А все остальное ты сделать можешь.
И. Воробьева― Такое знаете, свобода в загоне. Николай Карлович.
Н. Сванидзе― Ну что делать. Если выбор между тем: пойти или сидеть дома, я считаю, что все равно нужно идти.
И. Воробьева― Хорошо. Спасибо большое. Давайте с выборов будем переходить к другим темам. Но мы это сделаем после небольшого перерыва. Вы никуда не уходите и мы тоже никуда не уйдем. Вы можете нас смотреть в Ютубе на канале «Эхо Москвы», задавать вопросы, сейчас во время перерыва я некоторые посмотрю и некоторые обязательно задам нашему гостю.
НОВОСТИ
И. Воробьева― Продолжается программа «Особое мнение». И переносимся из Москвы в Сибирь. Там многие города сейчас в дыму из-за пожаров лесных. И жители начали выходить на улицы, требуя что-то с этим сделать. Потому что те фотографии, которые мы видим, например, из Новосибирска, из Красноярска. Там 2010 год, который мы в Москве наблюдали. Когда солнце не видно было. И при этом все в такой ловушке. МЧС говорит, что мы не можем тушить, потому что они тушат только населенные пункты. А все остальные говорят, извините, это зона контроля, там тушить не надо. А люди при этом задыхаются в дыму. Вот опять. История, которая повторяется каждый год. Почему как вы думаете,, с этим власти не хотят никак ни справляться, ни что-то делать. Ну горит и горит. Вот дошло до городов, пошел скандал.
Н. Сванидзе― Я боюсь, что не могут.
И. Воробьева― Не могут?
Н. Сванидзе― Наверное, не могут власти.
И. Воробьева― А вы помните, как Владимир Путин или Дмитрий Медведев, не помню, кто-то из них отправил министра МЧС на пожары. Публично.
Н. Сванидзе― Это все штучки такие авторитарные, которые производят впечатление на публику. Отправить министра МЧС, а желательно его еще раздеть там до трусов. Кого-нибудь еще высечь публично. По мордам надавать. Это все не помогает тушить пожары. Это все производит впечатление, но пожар от этого не тушится. Можно кого-то посадить, можно даже расстрелять. Но от этого тоже пожар не потухнет. По всей видимости, какие-то нити управления они потеряны. А в то же время это могла бы быть снизу как-то инициатива проявлена, эта инициативу снизу душат. Потому что боятся ее. Считают, что в нашей стране инициатива должна проявляться только сверху. А всякая инициатива снизу сразу начинает пахнуть опасным словом – оппозиция.
И. Воробьева― Опять?
Н. Сванидзе― Опять майдан, «оранжевая революция». Далее везде. Все, что снизу – то есть порочно. Сразу надо заводить уголовное дело по очередной статье. Только сверху хорошо. Снизу даже тушить пожары не очень хорошо, потому что не твое дело. Сказано тебе будет тушить пожары – будешь тушить. Не сказано – сиди, молчи. Гори, клей, но молчи. По всей видимости, это представление об эффективности нашей вертикали, оно несколько преувеличено.
И. Воробьева― Просто…
Н. Сванидзе― А эта вертикаль хороша, когда можно выводить Росгвардию на площадь. И месить людей. Тогда вертикаль действует. До поры до времени. Когда этих людей не больше 5 тысяч или не больше какого-то числа условного. Никто не знает – какого. Не 100 точно. До поры до времени эта вертикаль работает. Когда количество этих людей становится выше того, что может переварить и с чем может примириться глаз национального гвардейца. Вот на такую массу он уже не может поднять дубинку. Всё. Это выше его сил. Дальше вертикаль перестает действовать. И в каких-то конкретных будничных ситуациях она тоже не работает. Когда нужно не бить, не месить…
И. Воробьева― А спасать, например.
Н. Сванидзе― Не показывать какой-то свой красивый живописный хвост всем, а реально чем-то заниматься. Спасать. Вот тогда не действует.
И. Воробьева― А зачем тогда это все, Николай Карлович? Ну, правда. Вот наводнение. Не спасли? – не спасли. Пожары. Не спасли? – не спасли.
Н. Сванидзе― А всё, что вы имеете в виду – что всё?
И. Воробьева― Зачем тогда нам власть, которая не может нас спасать. Хотя бы принимать решения, которые нас спасают.

Н.Сванидзе: Почему люди, которые выходят на площадь, они преступники

Н. Сванидзе― Поэтому власть должна сменяться время от времени. Именно по этой причине. Если власть перестает демонстрировать навыки по спасению, по управлению страной в будничном режиме, если действует только как по праздникам. Как Старик Хоттабыч, как Дед Мороз. Власть олицетворенная. То надо значит эту власть сменять. Для того чтобы спасать ту самую стабильность, о которой эта власть все время говорит. Потому что сейчас под угрозой находится как раз стабильность. И стабильности угрожают не те люди, которые выходят на площадь. А те люди, которых их разгоняют. Это угроза стабильности. Потому что когда выходят на площади со своими законными лозунгами, там хотелками, желалками, требованиями. Жалобами. Это нормально. Ну не может быть все хорошо у людей.
И. Воробьева― Не может быть. В любой стране.
Н. Сванидзе― В любой абсолютно. Будь то хоть Туркмения, хоть Швейцария. Это неважно в данном случае. Везде свои проблемы. У кого суп жидок, у кого жемчуг мелок. Но у всех свои проблемы. Все чего-то хотят. Все хотят жить лучше. Все люди выходят с претензиями на власть. К власти. И это нормально. И власть меняется. А если она не меняется – тогда у людей начинают играть желваки. Понемножечку. Они сначала тихо играют эти желваки, а потом начинают играть так, что уже мало никому не кажется. Но это нормально. Это повторяю еще раз, мне даже стыдно говорить эти совершенно пошлые банальные вещи. Но это правда.
И. Воробьева― Немного хотела сказать не про политику, но тут тоже политика. Вы же наверняка знаете классную игру «Что? Где? Когда?»
Н. Сванидзе― Знаю, конечно.
И. Воробьева― Мы раньше смотрели буквально взахлеб…
Н. Сванидзе― Мы раньше и КВН смотрели.
И. Воробьева― Было дело. Но сейчас что-то не смотрим. Там есть команда, которая называется «Новое величие». Ее не пустили к игре на чемпионат…
Н. Сванидзе― Из-за названия?
И. Воробьева― Да.
Н. Сванидзе― Как интересно.
И. Воробьева― А сейчас потребовали переименовать команду.
Н. Сванидзе― В «Старое величие».
И. Воробьева― Или новое что-нибудь другое. Не величие.
Н. Сванидзе― «Старое величие» — так духовно звучит.
И. Воробьева― Замками сейчас повеяло. Потому что говорит организаторы и руководители, что прямая ассоциация с уголовным делом, все это насквозь политизировано. И наша игра вне политики. Мы не хотим рисковать доверием спонсоров и так далее. Их тоже можно понять.
Н. Сванидзе― Можно абсолютно. Несомненно.
И. Воробьева― С другой стороны…
Н. Сванидзе― Другой вопрос, тут их можно понять, но какие-то вопросы в отношении ситуации в целом это вызывает.
И. Воробьева― Какие?
Н. Сванидзе― То, что их можно понять – это уже вызывает вопросы. Понимаете. Почему вот, если люди, сталкиваясь с командой игры «Что? Где? Когда?», которая называется «Новое величие», а «Новое величие» — уголовное дело в отношении девочек и мальчиков. Которые были спровоцированы каким-то по всей вероятности сексотом. И в отношении них заведено уголовное дело. Вот если все это, что я сейчас вам наворотил, пугает людей, которые отвечают за проведение игры «Что? Где? Когда?», то это плохо. Пугать бы не должно. А пугает.
И. Воробьева― А почему это не должно пугать? Николай Карлович. Уголовное дело. Экстремизм.
Н. Сванидзе― «Новое величие» — ассоциации не те. Понимаете, какая штука. Представляете, там был бы человек, предположим, не дай бог…
И. Воробьева― С фамилией какой-нибудь.
Н. Сванидзе― Вот. Вы просто поймали налету. Или был бы человек с какой-нибудь фамилией, которая, как известно, непроизносима.
И. Воробьева― Ужас.
Н. Сванидзе― Настолько, что просто нам с вами боязно ее сейчас произнести.
И. Воробьева― Нет, ну что вы, мы не будем произносить.
Н. Сванидзе― Я помню в детстве, когда я узнал в возрасте 7 лет первые матерные слова, я при бабушке стал произносить их по буквам. Глядя, на какой букве она среагирует. Она не среагировала ни на какой. И я потерял интерес. Но эти-то реагируют. Вот если там будет человек с какой-то такой непроизносимой фамилией, ну давайте все-таки вдохнем воздух, скажем: Навальный.
И. Воробьева― Навальный. Как Буратино, на, та-та-та.
Н. Сванидзе― Вот с такой фамилией представьте себе, какой-нибудь человек будет играть что-то, его же попросят фамилию просто сменить.
И. Воробьева― Да. Слушайте, взять фамилию жены, например.
Н. Сванидзе― Предположим.
И. Воробьева― Но вообще на самом деле это интересно. Может быть, кому-нибудь надо поменять фамилию так чисто потроллить мироздание. Давайте про «Новое величие» немного поговорим. Действительно же дело развалилось буквально на глазах у всех.
Н. Сванидзе― Оно разваливается. Но, к сожалению, оно не развалилось. Оно разваливается, по сути. Но, к сожалению, не разваливается в суде. И то, что оно разваливается у нас с вами на глазах, вовсе не значит, что оно развалится на самом деле. И вовсе не значит, что этих девочек и мальчиков выпустят на свободу. К сожалению, вовсе не значит. Это тоже что значит. Это проблемы чьи. Это проблемы суда, это проблемы наши с вами. Потому что пока у нас такой суд, это наши с вами проблемы. Пока такой суд, мы можем бояться всего с вами. Имеем право бояться всего. Потому что мы беззащитны при таком суде. В котором не разваливается дело «Нового величия». Мы все беззащитны, все, что угодно могут предъявить. Что угодно сунуть вам в карман. В чем угодно обвинить и вы не оправдаетесь в нашем суде. Вот в чем проблема. Это наша проблема. Это проблема не «Нового величия» — наша проблема.
И. Воробьева― То есть может быть это еще один фактор, который заставляет людей выходить на улицы. Они просто чувствуют себя беззащитными.
Н. Сванидзе― Конечно, все до кучи. Конечно, когда люди понимают, что их лишили права быть избранными. А значительно большее число лишили права избирать тех, кого они хотят. Лишили такого права. Вы не тех избираете. Нет, мы ваше желание вот это не удовлетворим. Выберете себе кого-нибудь другого, тогда мы посмотрим. А лучше того, кого мы вам подскажем. Ну, конечно, это людей злит, разумеется. Людей это злит, люди выходят, чтобы сказать: ребята, мы с вами не согласны. Мы хотим вот Пупкина, а вы не даете Пупкина выбрать. А мы хотим Пупкина. Вот я лично проголосовал за Пупкина, я отдал ему голос. А вы сказали, что я не отдавал голос. А я отдавал. Ну человеку же обидно или нет?
И. Воробьева― Конечно. Нас считают, видимо, какими-то неразумными детьми что ли. Понять не могу. Есть еще несколько минут Помните историю с прокатным удостоверением фильма «Смерть Сталина». Когда его отозвали. Вот сейчас кинотеатр «Пионер» обратился в Конституционный суд. Они считают, что это цензура в отношении художественного фильма. Вы согласны?
Н. Сванидзе― Ну конечно, разумеется. Конечно, согласен.
И. Воробьева― То есть это нарушение Конституции фактически.
Н. Сванидзе― Ну почему. Почему не дают посмотреть фильм на ту или иную историческую тему. Да какая разница, Сталин это, не Сталин. Сталин помер в 53-м году.
И. Воробьева― Уже можно оскорблять?
Н. Сванидзе― Оскорблять не нужно никого, ни живых, ни мертвых. На мой взгляд, неправильно оскорблять. А правду говорить в той или иной форме или неправду, если это художественное кино. Художественное. Если это комедия. Ну, бога ради, почему нет. Оскорблением можно счесть все, что угодно. Понимаете. Кому и кобыла невеста – как сказано классиками. Все, что угодно можно счесть оскорблением. Это зависит от степени обидчивости того или иного человека или какой-то группы.
И. Воробьева― Но в данном случае, не в данном случае, а в нынешней ситуации…
Н. Сванидзе― Сейчас такое количество обидчивых. На любую тему. На историческую, на религиозную, на морально-нравственную. На тему того, как одеваться. Как смотреть, как говорить, как выглядеть. Любой человек может обидеться на что угодно. Сейчас послушают нас с вами и обидятся до смерти. И подаст в суд. И мы его с вами проиграем.
И. Воробьева― Подождите. Когда человек просто обижается, ну ладно, человек обиделся. Когда власть обижается – это же действительно статья.
Н. Сванидзе― Власть тоже из людей состоит.
И. Воробьева― Я согласна.
Н. Сванидзе― Вот они обижаются, в результате появляется статья. Дальше мы возвращаемся к теме суда.
И. Воробьева― Идите в суд. Как говорил нам президент РФ.
Н. Сванидзе― Это сейчас воспринимается как послание, в общем, на известное количество букв. Других.
И. Воробьева― Но очень, конечно, это неприятно и обидно. Николай Карлович, я надеюсь, что завтра, когда вы пойдете на митинг, все-таки пройдет все не так плохо, как…
Н. Сванидзе― Я тоже надеюсь. Может быть, эти драматические ожидания избыточны. Но я думаю, что они не избыточны. Поэтому я призываю всех, в том числе я обратился к силовым структурам уважаемым, я обращаюсь и к тем, кто пойдет с другой стороны. Кто пойдет завтра участвовать в митинге. Помнить, что это решение очень ответственное. Идти завтра.
И. Воробьева― Спасибо большое. Это было «Особое мнение» Николая Сванидзе.