О.Журавлева― Добрый вечер, это программа «Особое мнение», меня зовут Ольга Журавлева, в гостях у нас Ирина Прохорова, главный редактор «Нового литературного обозрения». Первый вопрос, который хотела к вам обратить – нам бросает мячик министр Мединский. Он считает, что в России нельзя разрешать показ фильмов, очерняющих страну и ее историю. История вкратце такова, что американский фильм, рассказывающий о поисках маньяка в сталинской Москве, в сталинской России, был снят с проката внезапно. Он уже должен быть показан, в российском прокате он должен был называться «Номер 44», и внезапно его сняли. Мединский подержал идею, — потому что порочат, и вообще нехорошо, переписывают историю.

И.Прохорова― На самом деле это смешно. Можно подумать, что в нашей стране не было маньяков. Вообще у нас собственные фильмы советские много об этом говорили. Вообще-то «Мой друг, Иван Лапшин», если мы вспомним знаменитый фильм Германа, он вообще-то и строился вокруг поимки маньяка, который действовал в городе некотором и вокруг этого было связано много всего. У нас были сериалы про банды, которые орудовали, про «Черную кошку».

О.Журавлева― И «Мосгаз».

Прохорова: когда ловили банды и маньяков никто не говорил, что это очернение истории

И.Прохорова― Вообще, когда ловили банды и маньяков никто не говорил, что это очернение истории. Это происходит во всем мире. Но если идет волна, я бы сказала, такой истерии и какие-то попытки переписывать историю, — вообще интересно, чья это история, кто имеет право накладывать запрет на изучение истории, кто пытается пересмотреть? Видимо, считается, что история вообще приватизирована начальством. Вот у человека есть должность, и он считает себя вправе судить об истории, считает, что он знает ее, он может считать, кто переписывает историю, а кто не переписывает историю.

Вопрос такой – а если завтра этот человек чин потеряет, он уже перестает быть человеком, который может судить что-нибудь об истории. Вообще, история российская кому принадлежит?

О.Журавлева― Она принадлежит России.

И.Прохорова― Россия это понятие абстрактное – что есть Россия?

О.Журавлева― А фильм американский.

И.Прохорова― Ну хорошо, но надеюсь, что маньяка-то там поймали? А если у нас снимут фильм про американцев, и у нас их снимали. Правда, их у нас не покупали в Америке, к сожалению, проката не было. Знаете, если начинается тренд и мода на мракобесие, то дальше начинаются совершенно странные и дикие истории. Потому что никакой логики в этом нет, по большому счету. Это отдельные кейсы, кому-то где-то показалось, человек решил сделать карьеру, показав, что он бдительный, и дальше начинается череда почти анекдотических историй, в которых по отдельности логики нет никакой, но все вместе, в общем, складывается, к сожалению, во вполне логичную картину.

О.Журавлева― С другой стороны, допустим, фильм плохой – ну, развесистая клюква. Все смеялись всю дорогу. Потому что это непохоже ни на сталинскую, ни на какую другую Россию.

И.Прохорова― Ну, посмеялись, ну, плохо фильм — дальше что? Ну, не собрал он кассу, и больше его показывать не будут.

О.Журавлева― Но здесь люди пошли еще и на финансовые потери, потому что подготовленный к прокату, озвученный, переведенный и скопированный фильм вдруг был остановлен.

И.Прохорова― У нас установилась фактически советская система, когда никакие нормальные регуляторы не работают, а все делается по звонку или высказыванию какого-нибудь должностного лица. У нас никогда особенно законы не чтили, а сейчас их вообще не соблюдают. В общем, насколько, например, любой министр, которому что-то не нравится, высказывается, и по его мнению снимается фильм. Поэтому, как ни странно, мы к этому привыкли.

О.Журавлева― Но он одобрил, а сняли другие.

И.Прохорова― А неважно. Уже понятно, что если человек говорит, что этот фильм плохой, он чернит нашу историю, то это уже форма приказа. Поэтому ни рыночные способы, ни законодательные – ничего не действует. Это и есть беззаконие. И странным образом мы уже сами к этому привыкли и начинаем обсуждать, кто и что сказал, вместо того, чтобы обсуждать, — какого рожна мы опять начинаем жить, когда личное мнение, — каждый человек имеет право на свое мнение по поводу фильма, — мнение человека, обладающего каким-то рычагом власти, становится единственным законом для большого количества людей, которые заняты в индустрии.

Да, есть какая-то страшная порнография, которую можно квалифицировать как порнографию, есть что-то растлевающее. Ну, вот я себе представляю: стала я министром образования, предположим. И мне не понравился какой-то труд, вышедший где-то. Я говорю – плохо. И все бегут и начинают изымать книжку.

О.Журавлева― А разве вы бы этого не ждали, будучи министром образования?

И.Прохорова― Мы вот сейчас фантазируем, никак не претендуя быть никаким министром. Но знаете, я бы тогда старалась, зная нашу традицию воспринимать мнение начальника как приказ, я бы вообще остерегалась публично давать какие-то характеристики.

О.Журавлева― Вы были бы молчаливой галлюцинацией.

И.Прохорова― Боюсь, что да, если бы вообще согласилась бы быть когда-нибудь в такой ситуации.

О.Журавлева― Скажите, вам кажется, что там какие-то специальные люди, а вы не можете в этой сфере работать?

И.Прохорова― Просто общество должно развиваться. И должна быть какая-то правильная система публичных обсуждений. У министра могут быть свои соображения. Однако есть профессионалы в области кино, есть лидеры общественного мнения, есть сама публика, мнение которой должно учитываться. Могут быть публичные дебаты, насколько фильм хороший или плохой. Но помните историю — чуть не запретили «Левиафана», и с большими усилиями он прошел. И кстати, действительно имел колоссальный успех, может быть и потому что был скандал.

У каждого человека есть граница понимания. И недаром есть древняя хорошая пословица: у мудрого короля много советников. Потому что если человек со своими вкусами, представлениями, каким бы гением он ни был, начинает судить и рядить сам, то дальше начинаются очень грустные процессы просто деградации и распадения целой системы.

О.Журавлева― То есть, вы хотите сказать, что эти образцы порой мракобесия, порой просто идиотизма, который мы иногда наблюдаем, это все трансляция низшими чинами того, на что им намекает гарант Конституции?

Прохорова: У нас установилась фактически советская система, когда все делается по звонку

И.Прохорова― Я не знаю, намекает ли он, хочет ли он реально что-то, но сложив такую систему – называйте вертикалью, называйте ее тоталитарной системой, как угодно, — названий есть много. То уже и сам гарант, и любой человек во власти, к сожалению, уже не может контролировать подобные вещи. В этом вся трагедия. Может быть, министр Мединский и не считал, что после того, как он высказался, нужно будет запретить фильм. Он высказал свое мнение, и в принципе, ему можно было бы возразить. Мои претензии не к министру сейчас, а ко всей той пирамиде исполнителей, которые однозначно понимают ситуацию.

А где же Общественная палата, в которой чуть ли не сто человек при министре, которые могли бы высказать свою точку зрения? В конце концов, прокатчики могли бы возмутиться и сказать: знаете, что, мы сами можем сообразить. И нормально. В каждой стране такое возникает, мы знаем истории, когда какой-то крупный чиновник возмутился чем-то, а общество говорило, что все нормально, и были большие дебаты – это нормально. Ненормально, когда складывается абсолютно, — простите меня, это Шаламов написал — абсолютно холопско-барская идиллия. Когда человек, Облеченный властью что-то говорит, а все считают, что надо сразу и мгновенно все исполнять. И начинает крушиться все. Потому что так система не может работать.

Тогда начинается самоцензура, начинается поощрение людей – доносительство, писание кляуз, потому что им дают ход. Вообще-то начинается моральная деградация. Вот в чем вся проблема. Мнение министра может быть мнением министра или мнением человека, его личным. А вот как работает система – это уже другой момент.

О.Журавлева― Мы продолжим разговор после рекламы.

РЕКЛАМА

О.Журавлева― Продолжаем программу. Мы как-то завязли в истории с тем, как понимают царские указы на местах, или наоборот, нет никаких указов, просто на местах так понимают. Еще одна история недавняя про видео, которое транслировало некий танец, и как нам сообщают, видео набрало 10 миллионов просмотров. Следственный комитет заинтересовался этим танцем, вот что поразительно.

И.Прохорова― Ну, правильно. У нас же все проблемы решены – у нас нет ни маньяков, ни убийц.

О.Журавлева― У нас даже пожаров нет.

И.Прохорова― И пожаров нет. Теперь можно заниматься танцами, искать там невесть, что. Такое ощущение, что все сексуально озабочены в нашей стране, как по старому анекдоту про рядового Иванова, который завсегда думает только о бабах, на что бы он ни смотрел. Вот эти все истории, где ищется какая-то порнография, где ее отродясь не было.

О.Журавлева― Или оскорбление чувств.

И.Прохорова― С оскорблением чувств очень интересно. Почему-то принимается во внимание оскорбление чувств только одной части общества, причем, не самой достойной, в основном кликуш, каких-то хулиганствующих. А вот другой части общества, причем, многочисленной, почему-то нет.

О.Журавлева― А вы считаете, что эта часть общества есть? Кто эти люди, чувства которых не учитываются в государственной политике?

И.Прохорова― А мало у нас потомков репрессированных, людей безвинно погибших и убиенных. Это огромная армия людей. Учитываются ли их чувства, когда пытаются реабилитировать Сталина и всех его приспешников, его подручных. Разве это не оскорбляет чувства миллионов людей, которые пострадали от этого, были реабилитированы, значит, было признано преступление – таких уж намного больше, чем псевдоверующих, которые устраивают безобразия. И вовсе никакого отношения к верующим они не имеют. И подлинно верующих чувства ведь тоже не принимают во внимание, потому что они должны расплачиваться за этих кликуш.

Скажите, если на одну чашу весов положить оскорбленные чувства людей, родные которых невинно пострадали от этого, — уничтоженное крестьянство, огромное количество других людей, — скажите, где окажется чаша весов? Почему они не учитываются, и голоса им особенно не дают, и попытки возмущения пресекаются. С каким трудом, например, эти акции «Вспомни имена» проходят. А их намного больше. Мы знаем, что такое апелляция к народу – это все в советское время под видом народа совершалось беззаконие.

О.Журавлева― Но с тем же самым проектом «Забытые имена» происходит такая история: никто не дает указаний, происходит собрание жильцов: мы хотим на доме повесить таблички, родственники тех людей, которые жили в этом доме и погибли. Большинство говорит: нам это не нужно.

И.Прохорова― А ненужно потому, что они смотрят телевизор и понимают, что эта тема не очень Не то, чтобы запретна, но не очень в тренде политическом. Если бы наоборот, эта тема обсуждалась, говорилось о покаянии, все бы с удовольствием это сделали. Люди в этом смысле быстро чувствуют, куда дует ветер. Вроде бы как-то не запрещено, но что-то здесь нелояльное, лучше не будем. Потому что по всем главным каналам на наших ток-шоу, где только с истериками говорится, что нечего очернять, что великие, что же вы хотите?

О.Журавлева― А что, разве мало непристойностей, разврата и глупостей показывают по центральным каналам?

И.Прохорова― Значительно больше, чем эти несчастные «пчелки». Так получилось, что я в Новый год неудачно заболела, поэтому никуда не пошла праздновать, пришлось лежать дома. Для любопытства, как исследователь, я решила посмотреть немножко «Голубые огоньки» по разным каналам. Надо сказать, некоторые вещи точно меня оскорбили, и мои гражданские чувства, и какие угодно.

Знаете, когда там выходят девицы, разряженные в какие-то сарафаны с неприличными телодвижениями, и томными голосами поют про фабричную девчонку, ей-богу, это большая порнография, чем все кручения попками маленьких девочек, изображающих пчелок, — честно вам скажу, лично мое такое мнение. Но у меня нет идеи это запрещать.

Что понимается как порнография, а что не видится вообще, невооруженным глазом. У меня было яркое впечатление, в советское время мы были в Прибалтике, а поскольку Прибалтика у нас была аванпостом западной жизни, я помню, нас знакомые повели в варьете.

Прохорова: У каждого человека есть граница понимания

О.Журавлева― Притон разврата.

И.Прохорова― Но самое смешное, что я помню, – это классика, то, что мы увидели. Было шоу, где полураздетые девушки, но в буденновках и с саблями плясали под какую-то революционную мелодию. Вот это образец, это то, что я вижу на всех каналах – приблизительно это самое.

О.Журавлева― Да, это стало очень популярно.

И.Прохорова― Это идея какой-то символики, при этом совершенно с какой-то непристойности. И удивительно, никто не замечает, что это действительно непристойно.

О.Журавлева― Получается, что те люди, чьи чувства не хотят щадить и учитывать, они просто молчат и не возмущаются.

И.Прохорова― Дело не в этом. Люди пытаются возмущаться, но им не всегда разрешают выходить на демонстрации, у них иногда есть ощущение, что любые выступления бесполезны. Поэтому они в основном возмущаются в кулуарах. И более того, хочу заметить – есть такое понятие «экономика погрома». Огромное количество есть людей с нервной душевной организацией, которым многое не нравится. Они пишут письма, возмущаются, — святое дело. Везде, во все времена это существовало.

Но когда подобные вещи, какие-то письма, используются как возможность либо социального лифта – надежда, что человека заметят и он сделает карьеру, либо просто машина начинает работать, нужно все время создавать дела и видимость работы вместо того, чтобы ловить преступников. И начинают дела закручиваться и закручиваться, и тогда это замечательная возможность взять любое подметное письмо и устроить вокруг этого истерию. Это может быть совершенно случайным, по самому невинному поводу, абсолютно без всякой логики.

Но логика «погромной машины» начинает работать, что меня на самом деле чрезвычайно беспокоит. Это все пока отдельные кейсы, разные по степени нелепости. Но тренд понятен. Потому что это работает в одном направлении. Если бы какое-то дело возникло, чуть ли не уголовное, за оскорбление памяти репрессированных, я вас уверяю, огромное количество людей сразу бы встрепенулись и подали свой голос. Мы же видим, кого поддерживают, а другие тренды совершенно не поддерживают.

Некоторое время назад чуть ли не хотели убрать Соловецкий камень, и вышли несчастные старики, которым под 90, большая часть общественности, которые были готовы рядом умереть – забирайте вместе с нами. Все-таки оставили.

Поэтому, знаете, к сожалению, очень жалко, что поощряются недостойные люди. Вообще писание доносов вещь не очень приятная. А с другой стороны, хорошо, если человек может написать в редакцию, там опубликуют, может быть, какое-то обсуждение. У нас же не стало реальных общественных дискуссий.

О.Журавлева― Но совсем недавно был сбор подписей по разным вопросам, в том числе, по вопросам вполне очевидным, наверное, которые вы разделяете – как история со Светланой Давыдовой. Есть вполне здравые вещи, на которые часть общества реагирует.

И.Прохорова― И, слава богу. Но все это с каждым годом становится сложнее, хотя я рада, что общественность пытается вступаться за людей, пытается сохранить здравый смысл и апеллировать к здравому смыслу. И, несомненно, это будет, я в этом не сомневаюсь. Просто очень грустно, что общий тренд на обскурантизм набирает обороты. И, к сожалению, вся эта машина, вся эта «экономика террора» — ну, страшно же ловить каких-то террористов, бандитов, маньяков. Значительно проще засудить театр, что он поставил оперу «Тангейзер», где усмотрели что-то не то с точки зрения каких-то псевдоверующих, которые митинговали около памятника Ленину, что тоже очень трогательно. Это значительно легче. Поэтому вся система начинает замечательно подстраиваться, создавая видимость большой деятельности.

О.Журавлева― Значит ли это, что те люди, которые находятся по другую сторону, у которых иные вкусы и иные приоритеты, они просто более вялые и меньше стараются?

И.Прохорова― Не знаю. Я не думаю, что они вялые. Думаю, что есть, конечно, ощущение растерянности и подавленности. Все-таки последние полтора-два года идет такое осыпание всего социального здания, и вообще бесконечные запретительные законы, которые просто парализуют общество. Думаю, что, наверное. Требуется какое-то время, чтобы общество собралось и подумало о том, как противостоять этому. Потому что это самоубийственно в каком-то смысле.

О.Журавлева― Сделаем небольшой перерыв, никуда не уходите, мы скоро вернемся.

НОВОСТИ

О.Журавлева― Продолжаем программу. Еще одна тема, которая интересует многих — история, которая произошла на Украине. Во-первых, было принято решение о том, что коммунизм и нацизм одинаково враждебные идеологии. При этом на Украине существуют свои герои и свои борцы за независимость, которых в России считают преступниками. Ну, обвинить нацизм это понятно, а приравнять коммунизм к нацизму на законодательном уровне – многие считают, что это преждевременно, необдуманно, и вызовет раскол в обществе. А вы как считаете?

Прохорова: очень жалко, что поощряются недостойные люди. Вообще писание доносов вещь не очень приятная

И.Прохорова― Это на Украине считают, что это вызовет раскол общества, или это российская точка зрения?

О.Журавлева― Разные люди считают, не обязательно российские.

И.Прохорова― Это сложный вопрос. Но вообще хочу сказать честно – в начале 90-х и в России бытовало мнение, что коммунизм преступен и надо запретить КПСС. Так что, в общем, на самом деле, я ничего ужасного здесь не вижу. Меня как раз больше удручает ностальгия по мифическому Советскому Союзу. Не реальному, а сработало на то, чтобы оправдывать огромное количество преступлений советского времени. И это грустно, потому что такие страшные периоды истории должны многому научить, чтобы они не повторялись. Поэтому ничего ужасного, что нацизм и коммунизм объявлены преступными, нет.

О.Журавлева― То есть, для вас это действительно две преступные идеологии?

И.Прохорова― Честно говоря, я живу в этой стране и очень ее люблю, но давайте смотреть правде в глаза: большевики захватили власть, и это был переворот. То есть, 72 года была абсолютно нелегитимная власть, — начнем с этого. Потому что это все у нас с одной стороны признается, с другой стороны затушёвывается. Ну да ладно, бог с ним, захватили. Дальше уничтожили несколько социальных классов, прежде всего, многомиллионное крестьянство, огромное количество людей — 30 с лишним миллионов прошли через ГУЛАГи, надорвали людей, истощили все ресурсы. Собственно, почему СССР развалился — потому что было такое замечательное хозяйство.

Но это никак не отменяет, — вот почему люди сопротивляются этой идее — это никак не отменяет ни достоинство людей, ни их собственные жизни, ни попыток, — много было героического, прекрасного сделано и создано. Только не надо ставить знак равенства между режимом и вашими личными достижениями. А если были преступления, — это надо переосмыслить, может быть, оплакать те преступления, которые были совершены, переосмыслить для того, чтобы больше этого не повторялось. И чтобы нас с вами не заставили снова совершать какие-то преступления. Я считаю, что это память о прошлом. Она таким образом должна структурироваться.

Прохорова: Почему-то принимается во внимание оскорбление чувств только одной части общества

А если мы начинаем золотить цепи, если мы оправдываем насилие, беззаконие и преступление, таким образом мы даем импульс обществу, что снова можно делать преступления под любой прекрасной личиной. Все эти преступления делались не просто потому, что такая наглая и беспринципная верхушка хотела держать тотальную власть. Все это прикрывалось высокими идеалами, как оно всегда бывает. И в этом смысле это и страшно.

Но я прекрасно понимаю отчасти, что за 70 с лишним лет в обществе было столько жертв, насильников, и все это переплетено страшным образом, — когда дети женятся, — как с этим работать?

О.Журавлева― Вторая часть украинской идеи – открыть архивы КГБ полностью до 90-го года. Это как раз к вопросу – будешь жениться, посмотри, кто на кого стучал.

И.Прохорова― Может быть, необязательно ходить и смотреть, кто на кого стучал. Это вопрос, который мы как раз не смогли решить после конца советской власти.

О.Журавлева― А надо его решать?

И.Прохорова― Я считаю, что обязательно надо. Знаете, пока эти скелеты в шкафу – я не говорю, что сейчас надо докапываться до каждого. Понятно, что это была система растления, огромное количество осведомителей, некоторых заставляли доносить, они были вынуждены под страхом смерти.

Вопрос, как с этим работать и как это изживать. Я понимаю, почему люди часто в штыки воспринимают это, даже если у них не было в семье каких-то вещей. Потому что это страшно. Вот представьте, открыли мы архивы и вдруг выясняется, что дедушка или прадедушка был палачом, чекистом, расстреливал огромное количество людей. Как с эти жить? С другой стороны – а как живут потомки репрессированных, которым сломали жизнь?

О.Журавлева― У них нет сейчас чувства, что их предки были преступниками и шпионами, они знают, что это не так.

Прохорова: Люди быстро чувствуют, куда дует ветер. Вроде бы не запрещено, но что-то здесь нелояльное, лучше не будем

И.Прохорова― Это правильно, это очень сложно, это надо обсуждать, я не знаю ответа, как с этим работать. Но есть один великолепный пример — это известный венгерский писатель Петер Эстерхази, его знаменитый роман «Гармония Селестис», где он описывает жизнь своего отца, который был аристократом и он его обожал. Это такая семейная хроника. Кстати, он получил за это Нобелевскую, если не ошибаюсь.

И вдруг, когда эта книжка вышла и разошлась миллионными тиражами, он в архивах узнал, что его отец всю жизнь был осведомителем. И для него это была катастрофа, — все рушится. И как поступил этот человек? Вот мне кажется, что наверное, это то, как должен поступить каждый – он написал вторую часть, продолжение, где он мучительно изживает это. И фактически как бы замаливает вину своего оцта. Он ее признает, не скрывает, но понимает всю глубину падения и трагедии этой эпохи. Он, не оправдывая его, как бы рефлексирует и изживает эту травму, но ничего не скрывая. Я считаю, что это единственно правильный и достойный момент.

Но если мы открываем архивы, с ними тоже надо уметь работать. В свое время, когда этот вопрос вставал в конце 80-х гг., я разговаривала с «мемориальцами». Они сказали, что открывая архивы, особенно осведомителей, надо понимать, что очень часто в этих архивах специально делались ложные архивы, которые дискредитировали ни в чем неповинных людей, как бы упреждая. Вот это система преступная.

Поэтому раскрывая, надо разбираться, человек мог не сознаться, умереть под пытками, а ему что-нибудь инкриминировали, или специально навешивали.

О.Журавлева― Или писали как бы от его имени признание.

И.Прохорова― Совершенно верно. Поэтому раскрывать архивы должны профессионалы, которые умеют работать, интерпретировать, чтобы не зашельмовать огромное количество людей, которые в этом не виноваты. Поэтому конечно, это очень сложный процесс, и у меня нет однозначного ответа, — нужно все это открывать всенародно, или нужно это делать постепенно. Но в любом случае все равно когда-то это надо сделать.

О.Журавлева― Нет ли у вас ощущение, что как раз сейчас этого у нас делать не стоило бы, потому что многие бы сказали: да, отлично, вот и хорошо, и я горжусь тем, что мои предки так себя вели. Мы не в таком сейчас состоянии находимся?

И.Прохорова― Не думаю. Если бы было так, то архивы бы давно открыли. Знаете, гордиться здесь нечем. Но это чувство вины не должно человека растаптывать. В некотором смысле можно считать, что то зло, которое человек взял на себя, он взял на себя грехи. Можно оплакать, поставить свечку, — все, что угодно можно сделать. Скажу честно — я не знаю, у меня нет однозначного ответа, нужно ли сейчас открыть абсолютно все архивы и вывести это все на поверхность.

Мне кажется, важнее другое. Морально дать этому оценку, что это ужасно, что нельзя растлевать людей, нельзя их втягивать в систему доносительства.

О.Журавлева― Как можно дать оценку тому, что вы говорите, если одновременно растление продолжается сейчас?

И.Прохорова― Вот я об этом и говорю, — это страшное растление. И если еще раз людям объяснят, что доносить это хорошо, — ничего страшнее быть не может. И ужасно, что представители власти идут на это. Думаю, это потому что историю плохо знают. Этот разговор о переписывании истории это разговор о том, что если продолжается поощрение, это страшная вещь, которая затягивает всех. И люди, которые сейчас благословляют доносы не очень хорошо понимают, что на них тоже могут донести.

Доносят почему? Место у вас очень хорошее, социальных лифтов мало. Почему на вас тоже не донести? Это страшная история, когда сиюминутная конъюнктура, неумение реально управлять и смотреть в будущее, приводит к тому, что человек, который это санкционирует или приветствует, может первым оказаться, раньше, чем другие, оказаться жертвой того же самого.

О.Журавлева― Как вы считаете, архивы после 90-х – наверняка много интересного существует, в том числе, для ныне действующей власти, интересного в архивах сейчас, то, что никому недоступно – они когда могут быть раскрыты, через 50 лет, как водится?

И.Прохорова― Тут надо говорить с архивистами. В разных странах есть разные установки, после какого периода это раскрывается.

О.Журавлева― А не страшно?

И.Прохорова― Наверное, страшно. Я не знаю, насколько можно раскрывать новейшие архивы.

Прохорова: логика «погромной машины» начинает работать

О.Журавлева― А стоило бы? Это бы изменило ситуацию, если бы мы знали истоки состояний, историю возвышений? А также, между прочим, убийств.

И.Прохорова― Возможно. Но вопрос следующий – возможно ли в реальности полностью открывать архивы? Наверное, нет. Стоило бы отчасти, я думаю, открыть многие архивы, но как это возможно, в каком состоянии эти архивы, не знаю. Недаром существуют какие-то временные лаги, когда архивы можно открывать. Но больше закрытых архивов, чем в нашей стране, найти трудно. У нас вообще все закрыто, даже самое невинное, что уж говорить о каких-то тайных состояниях и преступлениях, когда у нас элементарно нельзя получить в историческом архиве сведения о Первой мировой войне или о Второй мировой войне?

Вообще идея закрытости информации, к сожалению, сработала у нас невероятно. Еще в 2005 г. мы сделали спецномер «Нового литературного обозрения», который назывался «Институт нашей памяти» в библиотеке архива современной России, где мы показали, что, несмотря на все попытки открыть архивы, тенденция на закрытие идет невероятная. Привычка держать всю информацию и бояться ее раскрывать, даже то, что не представляет никакой государственной тайны, даже никого не компрометирует, — это специфика, мне кажется, нашей тоталитарной традиции вообще все закрыть.

О.Журавлева― Хотела вашего комментария – власти Петербурга попросили учебные заведения подписаться на журналы «Звезда» и «Нева», чтобы не дать им обанкротиться. Вам нравится такая идея? аз

И.Прохорова― Мне бы казалось, что это довольно странно. «Звезда» и «Нева» почтенные журналы, но было бы правильнее, если бы власти просто им помогли финансово. Сейчас для журналов очень сложная задача. «Звезда» замечательный журнал, но мне кажется, это ресурс довольно странный. Может быть просто помочь, ведь журналу не так много надо, чтобы он выжил. Поскольку они действительно очень важное культурное явление, проще было бы, может быть, вписать их строкой в бюджет и помочь журналу выжить? Как выглядит эта обязаловка вообще? Довольно странно.

О.Журавлева― Вот так это и выглядит. И это было особое мнение Ирины Прохоровой, главного редактора «Нового литературного обозрения». Всем спасибо, всего доброго.