'Вопросы к интервью
О.ЖУРАВЛЕВА: Здравствуйте, вы нас слушаете в эфире «Эхо Москвы», смотрите эфир телеканала RTVi, программа «Народ против», ведет программу Ольга Журавлева. Сегодня у нас народ против Московской Хартии журналистов, которую представляет Сергей Пархоменко, журналистов образца 1994 года.

С.ПАРХОМЕНКО: Да, прошло 17 лет.

О.ЖУРАВЛЕВА: Откуда взялась Хартия, для чего она была нужна московским журналистам? Было их не так много, но они до  сих пор журналисты.

С.ПАРХОМЕНКО: В феврале 1994 г. эта Хартия была подписана, а  перед этим 3 месяца ушло на то, чтобы ее сочинить, это был момент очень интересного периода в истории журналистики, когда Москва была абсолютным раем информации. Это был период легкой, быстрой и простой информации, легкого и простого доступа к источнику – поразительный период, который начался в поздние советские годы, в  1988-1989 гг. и  продолжался до  1993 г., в 1994 г. все уже почти  сошло «на нет» — момент близкого контакта журналистского сообщества и всеми, от кого можно было ожидать чего-нибудь интересного, — надо сказать, не только политиками. И бизнес был очень открыт, и то, что оставалось от науки было открыто,  — много было возможностей для журналиста работать.

И в Москве образовалось несколько естественных клубов, когда группы журналистов, работающих рядом, вместе, без разбора конкурирующих изданий.

О.ЖУРАВЛЕВА: Клуб любителей съезда, в частности.

С.ПАРХОМЕНКО: Да, была такая организация, которая собралась из парламентских корреспондентов, а  многие занимались и  сами разными другими сферами журналистики. Интересно, что там же были российские журналисты, западные, очень большую роль сыграли журналисты, работающие на информационные агентства, они тогда всех заводили особенным спортом, в который они превратили свою работу и конкуренцию очень острую и в то же время профессионально чистую – можно было любоваться тем, как относились друг к  другу люди из  «Рейтер», «Франс-пресса», относившиеся с большим уважением друг к другу.

О.ЖУРАВЛЕВА: Помню, что когда Хартия родилась, это прошел период, когда западные журналисты стали вплотную работать с журналистами, выросшими здесь. И это совпадение разных принципов в какой-то момент совпало.

С.ПАРХОМЕНКО: Да, оно было единым, монолитным, и в какой-то момент выросло ощущение, что если есть профессиональное сообщество, у него должны быть какие-то внутренние правила. Речь шла о естественной потребности. Вопрос, который чаще всего тогда мы слышали, и до сих пор, вопрос о том, кто будет контролировать и наказывать за нарушения. Ответ: никто. Потому что это внутренняя вещь. Есть некий свод принципов, текст, который можно прочесть и  как-то отнестись – он может понравиться или нет, человек может почувствовать отвращение в отношении текста, а может почувствовать солидарность. Такая была задача, и в какой-то момент она была проговорена – люди собирались, общались, ив  какой-то момент собралась команда из 27 человек, под этим текстом стоит 26 подписей, а  27-й человек — Лев Тимофеев, один из последних диссидентов и правозащитников, который участвовал во всех обсуждениях, внес очень большой вклад в текст. И  в результате его не подписал потому, что был не согласен с  некоторыми словами и говорил, что у него есть жесткая диссидентская выучка подписывать только те документы, с которыми он согласен абсолютно, до  последней запятой. Среди этих людей есть российские журналисты, и не совсем российские, радио, газеты, журналы, телевидения, агентства, — кого только нет. Основой текста были несколько известных европейских кодексов — французский, ВВС, и как это ни удивительно, датский профессиональный кодекс, — документ у них очень точный. Поскольку среди этих людей было достаточно народа, владеющего иностранными языками, мы попереводили это все, собрали, сложили вместе, потом несколько человек взялись это скомпилировать в какой-то набросок, и началось очень подробное и дотошное обсуждение. В общем, по существу, были расхождения в  отдельных словах, но, в общем, это совершенно консенсусная вещь. С которой были согласны все.

О.ЖУРАВЛЕВА: Прошло 17 лет, у  журналистов, которые ее читали, работают сейчас, есть вопросы по этому поводу.

А.ПОЗНЯКОВ: Насколько этот документ актуален до  сих пор? Очень многое изменилось, но это принципы, которые считаются очевидными.

С.ПАРХОМЕНКО: Скажу парадоксальную вещь – на мой взгляд, хартия сейчас более актуальна, чем была в момент ее написания. В ней есть несколько пунктов, которые были поставлены туда, скорее, из уважения к международной традиции: у всех есть, все про это говорят, давайте мы тоже про это скажем. Главное, что нас тогда удивило, когда мы перевели несколько европейских кодексов – это то упорство, с  которым регламентируются подробнейшим образом, иногда совершенно несуразно по объему, — взаимоотношениям между редакцией и рекламным отделом, между тем, как происходит работа над информационными текстами и рекламными. Нам тогда это казалось абсурдным, мы не понимали, что они так бесятся, там же все понятно, и проблема вообще не в этом, угроза исходит не отсюда. Важно вопросы цензуры, давит или не давит государство,  — причем здесь реклама, о  чем это все? Ну, ладно, пусть будет – мы вставили этот пункт. Я даже его прочту: «Журналист считает недостойным использовать свою репутацию, свой авторитет, а также свои профессиональные права и возможности для распространения информации рекламного или иного коммерческого характера, если о таком характере не свидетельствует явно и однозначно сама форма этого сообщения. Журналист не принимает платы за свой труд от источников информации, лиц и организаций, заинтересованных в обнародовании, либо сокрытия их сообщений», — ну, написали – у всех есть. У нас тоже пусть будет. И, на мой взгляд, это самый главный пункт сегодня. Это самая открытая рана, которая существует у российской журналистики и это направление, по которому осуществляется самое жесткое и тяжелое давление — давление на журналиста со стороны его собственного рекламного отдела, который все время сдвигает его в сторону пиара, заставляет его быть рекламщиком, потому что от этого часто зависит выживание редакции. Мы тогда этого не понимали, сейчас это становится абсолютно понятным.

На мой взгляд, это пример того, как этот текст стал более актуальным сегодня. Он  как бы пророс в сегодняшнюю жизнь, что, на мой взгляд, доказывает его жизнеспособность и  то, что мы неплохо тогда сработали.

А.ПОЗНЯКОВ: Насколько, по вашему мнению, исполняются эти заповеди Хартии, и  сами вы  их не нарушали?

С.ПАРХОМЕНКО: Не знаю, нарушал ли сам – мне кажется, что нет, но  пусть другие об этом судят. Насчет исполнения скажу поразительную вещь: есть одно-единственное СМИ в  России, одна редакция, которая взяла на себя коллективные редакционные обязательства исполнять принципы Хартии — радиостанция «Эхо Москвы». Существует документ. Который называется Устав радиостанции и в нем есть пункт, что журналисты руководствуются в своей работе положениями Хартии. Про это все забыли, тем не менее, он там есть – я сегодня даже  не пленился и написал СМС Венедиктову — существует ли этот пункт по-прежнему в  Уставе? — Есть и существует, — ответил Венедиктов.

О.ЖУРАВЛЕВА: Скажу, что то, что касается рекламных передач, у  нас существует четкая вещь – заставка рекламной службы и концовка, а  внутри некий материал. Внутри обычной передачи рекламного материала быть не может.

С.ПАРХОМЕНКО: Есть еще один пункт, который стал гораздо более важным со временем и который описывает, что принципы, которые тогда были заложены, на самом деле живы – это история про самоцензуру, и  сегодня мы знаем, до  какой степени это важно, понимаем, что никакое давление извне не может быть таким эффективным, как давление изнутри, ситуация, в которой люди сами боятся и предпочитают быть умненькими и благоразумненькими, сами знают, где веревка и  где мыло.

В свое время мы тоже написали, не вполне понимая, зачем это делаем – ну, все так носят. И настаивал на этом ровно Лев Тимофеев – он был существенно старше всех, у него за спиной был очень ценный, богатый, во многом трагический диссидентский опыт, он  настоял на такой поправке: в  п.1 было: «журналист прилагает все силы к тому, чтобы избежать нанесения ущерба кому-либо неполнотой или неточностью информации, намеренным сокрытием общественно-значимой истинной информации». И эта вторая половина «намеренное сокрытие», то  и есть самоцензура. Мне кажется, что тогда мы не чувствовали, до какой степени это важно. А сегодня становится понятно, что это и есть зерно, и я рад, что это в  статье 1-й Хартии.

А.ГРЕБНЕВА: Мне кажется, вы остались в этом идеальном мире абсолютной свободы, в том числе, журналистской в  90-х г. Сейчас другое время, жесткое, несправедливое, и на бумаге в  хартии может быть написано все, что угодно  — сейчас у нас другая журналистика. Удивительно, что сейчас выступают против вас сотрудники «Эхо Москвы», мне кажется, Логично было бы  посадить здесь представителей других СМИ, которые, может быть, и не знают о  существовании Хартии.

С.ПАРХОМЕНКО: А кто вам сказал, что журналистика то, чем они занимаются, а  не то, чем занимаетесь вы?

А.ГРЕБНЕВА: Но они-то думают, что занимаются журналистикой.

С.ПАРХОМЕНКО: Пусть думают дальше. Мы часто получали вопрос – как вступить в вашу Хартию? – а никак. Это не контора и не профсоюз, не творческий союз, не команда и не мафия. Это внутреннее ощущение, и вступить просто: распечатать текст на принтере и повесить перед собой на стенку — считайте, что вступили. Как вступить в общество детей, с уважением относящихся к своим родителям? – никак, — просто относиться.

Практика показывает, что попытка соблюдать эти некоторые внутренние ограничения не приводит к немедленному увольнению, не приводит к тому, что журналиста начальство сейчас же выкидывает в окно. Иногда возникают некоторые сложности, иногда  — ситуация выбора, иногда — понимание, что придется в чем-то себя ограничить: в  карьерном росте, в гонораре, не взявшись за какую-то работу, понимая, что она противоречит некоторым из этих принципов. Не пойти вести, — как это сделали наши некоторые телевизионные коллеги,  — мягко подавать вопросы президенту и премьер-министру во  время встреч с влюбленным народом. Но с другой стороны, их не пулеметом туда загнали, им предложили — они согласились. Могли бы и отказаться, только и всего. Не заработали бы этих денег – только и  всего. Не получили бы этого места, отказались бы от некоего продвижения внутри своей журналистской иерархии — только  и всего, ничего страшного бы с ними не случилось. Каждый выбирает сам, исключительно для самого себя.

А.ДУРНОВО: Остается важный вопрос – мы знаем о  существовании наших коллег, которые откровенно нарушают Хартию, добиваясь при этом большого успеха в журналистике.

С.ПАРХОМЕНКО: Что значит «нарушая Хартию?» Они не брали на  себя этих обязательств. Они не совершают никакого преступления, они просто заранее не обещали ее исполнять.

А.ДУРНОВО: Значит, можно быть журналистом, не соблюдая Хартию?

С.ПАРХОМЕНКО: да, только это журналистика разного класса.

А.ДУРНОВО: А в чем различия тогда?

С.ПАРХОМЕНКО: Во внутреннем ощущении – к сожалению, пока только  в этом. На самом деле там, где такого рода кодексы существуют многие десятилетия, а иногда и века, потому что первые были созданы в  70-е гг. 19 века, когда журналистика только начиналась, закладывались первые принципы профессии, и люди тогда находили основы своего профессионального взаимодействия. Так вот там, где это существует долго, там складывается некое внутрипрофесиональное мнение. Грубо говоря,  — руки не дают.

А.ГРЕБНЕВА: А вы не подаете кому-нибудь руки из коллег?

С.ПАРХОМЕНКО: Да, конечно. Не знаю, как те люди, к которым я так отношусь, к этому относятся – многим совершенно наплевать на это, другие этого не замечают. Но мне кажется, процесс заключается в этом: постепенно складываются внутрипрофессиональные правила взаимодействия, общежития, правила приличий и неприличий – на это просто нужно много времени.

Т.ОЛЕВСКИЙ: Не кажется ли вам, что именно сейчас необходимо Хартию превратить в организацию, которая бы  стала знаком определенного качества, принадлежности принципам журналистики -0 хотя бы для понимания аудитории.

С.ПАРХОМЕНКО: Это было бы возможно, если бы на это был значимый по объему запрос, если бы появилось некое количество людей, которые бы сказали – давайте мы демонстративно это подпишем, вместе соберемся вокруг этого документа. Я абсолютно убежден, что документ жив, совершенно актуален, абсолютно современен, не требует правки и дополнений – в нем есть все необходимое. Весь вопрос в том, какое количество людей испытает потребность к  нему присоединиться.

Так получилось совершенно случайно, что я оказался одним из первых людей, который начал возить в машине синее пластмассовое ведерко  — я нигде на эту тему не подписывался, оно лежит на полу, и  если мне в  задницу кто-то гудит, я открываю окно и  высовываю его в окно  — в знак того, что я не пропущу, что я видал в гробу этого человека с мигалкой, который едет сзади – я присоединился к этой Хартии синих ведерок таким способом: пойдя в детский мир и купив эту пластмассовую игрушку. С того момента, как нас станет на дороге много, — а нас уже немало, между прочим,  — вот тут и оказалось, что Хартию синих ведерок подписало довольно значительное количество людей.

Если окажется, что количество людей, которые присоединились к этому документу значимое, и если выясняется, что в своей собственной работе они присматривают за этими принципами, и за собой — кто будет контролировать? — кто эффективнее проконтролирует, чем вы сами? – тогда из этого что-нибудь эффективное может получиться, сложиться из значительного количества людей сообщество тех, кто к этому документу относится серьезно.

А.НАРЫШКИН: Уже есть определенное сообщество единомышленников, но оно собирается почему-то очень редко. Последний раз вы собирались на прошлой неделе, обсуждали премию правительства, которое получило и ваше издание «Вокруг света», до этого вы вступились за журфак.

С.ПАРХОМЕНКО: была история с  Подрабинеком.

А.НАРЫШКИН: Да. А какой смысл во встречах?

С.ПАРХОМЕНКО: Принимаю упрек. Если посмотреть на список 26 подписавших, судьба их сложилась по-разному: кто-то перестал заниматься журналистикой, кто-то подался в начальники, кого-то давно нет в стране, кто-то ушел в культуру и развлекание. Но на самом деле не имеет значения, кто эти 26 «отцов-основателей». И я уверен, что каждый из нас легко расстанется с этой славой и  лаврами по поводу создания этого текста – текст есть, давайте считать, что он упал с неба.

Впечатление, что на протяжении нескольких лет профессиональное сообщество находилось в таком странном и печальном состоянии, что атмосфера внутри него вытесняла всякие мысли об этом. Слишком мало народа испытывали необходимость думать об этих материях. Если вдруг окажется, что атмосфера изменилась, температура стала другой, что вдруг родились ощущения внутри среды, значит, этот текст сам собой возродится.

О.ЖУРАВЛЕВА: Делаем небольшой перерыв, никуда не уходите, мы  скоро вернемся.

НОВОСТИ

О.ЖУРАВЛЕВА: Продолжаем программу. Говорим про Хартию журналистов.

А.НАРЫШКИН: Можно я докопаюсь до сути? Зачем встречаться и делать раз в два года коллективные заявления? Есть Союз журналистов, есть М.Федотов, которому мы можем позвонить, он может дать комментарий. Смысл ваших заявлений один раз в два года? – неужели без этих заявлений мы не разберемся?

С.ПАРХОМЕНКО: Несомненно, разберетесь и разбираетесь – вам никто не мешает. Смысл встреч – наличие внутренней потребности в них. За это время несколько раз возникали ситуации, когда некоторые из этих людей  — совсем не все, некоторые выпали из профессии безвозвратно,  — начинали перезваниваться и говорить: давайте мы  чего-нибудь напишем – у нас есть опыт создания высококлассного документа – давайте произнесем какие-то слова, потому что их кто-то должен произнести. Кстати, замечу, — почти никто, кто подписал хартию, не является членом Союза журналистов, — например, я. Почему нужно себе отказывать в этом желании? Мне кажется, что если эта группа существует, если она уже сработалась на том, что получаются осмысленные тексты, мне кажется, небольшой текст, который получился после совершенно позорного входа президента РФ в помещение факультета журналистика, имеют смысл, в них сказаны важные вещи, названы своими именами.

А.ГРЕБНЕВА: Одна из  проблем современной журналистики, мне кажется, что все перепуталось. И журналисты они же общественные деятели, гражданские активисты, которые выходят на площадь. Может быть, ваша задача — освещать эту проблему не через заявления, а чтобы вы как журналист и профессионал это освещали?

С.ПАРХОМЕНКО: Правильное замечание. Все 4 раза, когда люди, подписавшие Хартию, высказывались вместе по некоторому поводу – все эти поводы были профессиональны по своей природе – Политковская  — убийство, Подрабинек – потому что один из старейших русских журналистов, ситуация с журфаком и  четвертая тоже была связана с аналогичной историей. До сих пор мы  высказывались на темы внутрипрофессиональные, которые касались того, что мы делаем. Кстати, сразу после того, как Хартия была создана, мы  получили предложение заняться практическими проектами, нам были готовы дать денег – мы тогда собрали из разных источников, в общей сложности, 400 тысяч долларов – довольно большая сумма. Было проведено несколько профессиональных программ практических: мы купили несколько бронежилетов и раздали их репортерам, которые тогда работали на Кавказе.

О.ЖУРАВЛЕВА: Напомню пункт Хартии, в котором журналист не может освещать военный конфликт, беря в руки оружие, а бронежилет – вещь полезная.

С.ПАРХОМЕНКО: Особенно фотографу, который по определению не может сидеть с головой в окопе. Мы заплатили за какое-то количество адвокатов во  всяких судебных процессах, которые касались наших коллег, заплатили за лечение 2-3 раненых во время этих конфликтов, заплатили несколько пенсий вдовам и детям погибших журналистов. /Но постепенно эта деятельность сошла на нет, потому что мы не для этого собирались, не  заявляли себя как организацию.

Я  убежден, что одна из самых сложных профессиональных проблем, с которыми нам приходится сталкиваться — проблема взаимоотношений между собственно журналисткой работой и работой политической. К сожалению, неразвитость форм политической жизни в  России все время порождает подмены, «собститьюты», когда вдруг журналисты, редакции оказываются в положении оппозиционных партий или политических организаций – ни в коем случае этого нельзя делать.

Д.ПЕЩИКОВА: Вы  сказали, что многие подписанты не состоят в Союзе журналистов, многие бросили заниматься журналистской деятельностью. Вы выступаете от имени этой группы. Не кажется ли вам, что группа журналистов не может устанавливать правила для всего профессионального сообщества.

С.ПАРХОМЕНКО: Она их устанавливает только для себя. Я выступаю не от имени группы, а  от собственного имени и  имени нескольких человек, которые мне сказали перед программой, что они по-прежнему с  этим документом солидарны. Никто ни для кого не устанавливает никаких правил – мы их устанавливаем себе, и после этого предлагаем вам определить свое отношение к этому. Вы считает, что это несвоевременно, наивно, непрактично – никто не настаивает. Найдется кто-то другой, кто считает, что его это касается, и  вот с ним у нас получится разговор. Я со своим лучшим другом познакомился в военных лагерях, потому что в минуту солдатского затишья обнаружил его лежащим под деревом и читающим любимую мной книжку. Я понял, что это «свой» — мы с ним друг друга опознали по этой книжке, и дружим с ним всю жизнь. Хартия это прекрасный инструмент для опознания – как синее ведерко,  — мы своих можем признать по отношению к этому документу.

А.ДУРНОВО: Важный вопрос  — в ней затрагиваются вопросы, связанные с совестью. При этом понятие совести в Хартии не прописано. А почему?

С.ПАРХОМЕНКО: Там нет и  слова «любовь, доброта, щедрость, милосердие», и разных других, важных для человека слов. Потому что мы пытались остаться внутри профессиональной терминологии. Мне кажется, что совесть имеет практические воплощения в жизни. Совесть продавца в том, что он не обвешивает. Учителя — он в классе не выбирает себе любимчиков, не третирует тех, кто не нравится – это такая форма существования совести.

А.ДУРНОВО: А совесть журналиста в том, что прописано в Хартии?

С.ПАРХОМЕНКО: По-существу, да. Совесть заключается в том, чтобы говорить людям о том, что я хорошо знаю и не умалчивать то, что я  хорошо знаю, но считаю опасным для произнесения. Совесть заключается в том, что если я рекламирую что-то, хорошо бы, чтобы это было ясно — я рекламирую.

О.ЖУРАВЛЕВА: По поводу рекламы СМС из Латвии, от Дмитрия: «Работаю оператором на одном из региональных телеканалов Латвии. Полвоина сюжетов в новостях — «джинса». И когда еду снимать очередной платный сюжет, есть ощущение, что буду обманывать народ, но без этих сюжетов не будет денег на продолжение эфира. Как быть?»

С.ПАРХОМЕНКО: Это и есть то самое жесткое давление, которое испытывает на себе любая редакция и журналист. Давление со стороны своих. Противостоять этому трудно, способ противостояния давно изобретен и жестко установлен  — построить стену между редакцией и коммерческим отделом. Придерживаться этого достаточно сложно, здесь нужна обоюдная воля журналиста и администратора любого СМИ, это уважение должно быть взаимным. И аргумент здесь простой: в основе журналистского успеха и коммерческого, в коцне концов, нет ничего, кроме репутации. Единственное, что стоит денег – репутация. Репутация продается, но  тут проблема — она продается один раз. После того, как продавалась, приходится добывать новую где-то, а на это уходит много времени.

Т.ОЛЕВСКИЙ: Как раз о репутации. Как вы относитесь к положениям Хартии. Которые вступают в конфликт с нашим законодательством? Это вопрос о  раскрытии источника информации. До какой степени вы  тут готовы придерживаться Хартии?

С.ПАРХОМЕНКО: Это точный вопрос. Действительно, есть такой пункт: «Журналист сохраняет профессиональную тайну в отношении источника информации, полученной конфиденциальным путем. Никто не  вправе принудить его к раскрытию источника». Слово «никто» далось нам трудно, потому что «никто» это значит и  суд. Уже тогда российское законодательство подразумевало норму, что по решению суда источник должен быть раскрыт. Люди, которые это подписали, взяли на себя некоторое моральное обязательство противостоять закону и понести за это наказание. Мы считаем этот закон несправедливым, мы считаем невозможным его корректное соблюдение, не доверяем в данном случае российскому суду и говорим сразу – мы не хотим выполнять это закон и готовы понести наказание за это нарушение, — если жизнь нас заставит.

Надо сказать, что как раз тогда была знаменитая история – в  1994 г. – в  Индии, когда журналист индийский опубликовал статью по поводу взрыва химического завода в Пхапали – там была авария, унесшая огромное количество жизней, целый город ослеп в результате этого взрыва. И журналист раскрыл историю этой аварии, опубликовал, по суду был приговорен к раскрытию, отказался, и просидел 9 лет зато, что отказался выполнить решение суда. Эта история у  нас была перед глазами. И  мы тогда к ней присоединились, как очень многие наши коллеги зарубежные. Почти во всех существующих в мире кодексах такого рода есть это нарушение, и оно почти везде нарушение. Но это некоторое внутреннее ощущение, которое люди берут на себя. Да, в этом месте я не согласен с законом и считаю, что это мое несогласие не является общественно опасным.

Т.ОЛЕВСКИЙ: Означает ли это, что если в дальнейшем законы будут меняться и  в других пунктах противоречить Хартии, человек, который ее придерживается, должен отказаться от профессии журналиста?

С.ПАРХОМЕНКО: Он должен решать проблему по  мере ее поступления — или должен перестать быть журналистом, или законопослушным гражданином, решить для себя в каждом конкретном случае. Законы пишут люди, закон это всегда результат неких политических обстоятельств. Давайте к этому формулировать собственное отношение.

Почему мы считаем себя в моральном праве вписывать эти буквы на бумагу? – в том, что мы никого туда не загоняем, не заставляем под это несоблюдение закона. Мы говорим: я, поставивший свою подпись под этим текстом, считаю это положение закона несправедливым  — нельзя раскрывать источник, если человек сделал свою честную работу, и моя публикация общественно-полезна, несет обществу важные знания и понимания серьезных и  глубоких проблем. Тогда я отдаю свою законопослушность в обмен на право делать эту работу. Закон завтра изменится – я буду эту проблему решать заново – для себя самого.

А.ДУРНОВО: В Хартии ничего нет о проблеме получения информации — мы помним историю с Мэрдоком. Относительно методов получения информации.

С.ПАРХОМЕНКО: Впрямую в  Хартии об этом не сказано, как и нет слова «самоцензура» — здесь есть такой кусок: «журналист полностью осознает опасность ограничения, преследования и насилия, которые могут быть спровоцированы его деятельностью», что это означает? Человек понимает, что его деятельность может нанести кому-то вред, может ущемить чьи-то права. «Выполняя свои профессиональные обязанности он противодействует экстремизму и  ограничению гражданских прав по любым признакам, включая признаки пола, расы, языка, религии, политических или иных взглядов». Есть еще такое гражданское право, как право на неприкосновенность частной жизни. История с Мэрдоком — это, несомненно, нарушение гражданского права других людей на неприкосновенность частной жизни. Баланс каждый выстраивает себе сам. Возвращаемся все время к одному и тому же – если я  соглашаюсь быть в этой истории судьей и арбитром, то у меня есть смягчающие мою вину обстоятельства – я  сужу и арбитрирую только себя, устанавливаю это только для себя, для себя решаю, что важнее, и  соглашаюсь нести за это ответственность. Люди, которые работали у Мэрдока, решил так, и теперь понесут за это ответственность. Хотя мне кажется, что там действительно были серьезные нарушения. Но мы все время работаем на балансах, устанавливаем некую пропорцию, которая в конкретном случае кажется нам справедливой и уместной – чаще всего делаем это рефлекторно. Каждый оказывается перед ситуацией выбора, журналист или не журналист.

А.ПОЗНЯКОВ: В итальянской и французской Хартиях есть замечательные пункты, которые говорят о том, что журналист не должен ущемлять право на частную жизнь,  — подобные пункты в  вашу хартию не вошли. У нас появился интернет, и в связи с этим возникают проблемы, когда журналист перестает быть журналистом, становится автором блогов  — как относиться к текстам. Которые он публикует? Не считаете ли вы, что надо написать новую хартию, обновить ее?

О.ЖУРАВЛЕВА: Игорь: «даешь перезагрузку Хартии».

С.ПАРХОМЕНКО: Нет. Я абсолютно уверен, что писать новую Хартию не нужно. Хорошая конституция, закон и кодекс тем и  хороши — их  хорошесть определяется тем, что жизнь позволяет интерпретировать их  все новым и новы образом, распространять на все новые ситуации. Я уверен, что хотя люди, которые это писали, представить себе не могли, что будут блогеры – этого точно мы себе не могли вообразить, — но я уверен, что интерпретировав этот текст, его можно приложить и  к блогерской этике и  к такой пара-журналистской этике, с  которой встречаемся сегодня чаще и чаще, что касается взаимоотношений между моральными ограничениями, которые должны существовать в журналистском сообществе, как мне кажется, и должны принять на себя отдельные члены журналистского сообщества — каждый отдельно. Отдадим себе отчет, что не может такого рода кодекс существовать на голом месте, если он не окружен другими такими же кодексами. Есть соседнее профессиональное сообщество, предположим, политиков, которое тоже нуждается в своей хартии. Кто-то там должен сочинить ее, кто-то там должен сказать, я принимаю на себя эти ограничения. И у них там должно быть сказано, как они относятся к неприкосновенности их частной жизни, насколько они считают возможным сохранение неприкосновенности своей частной жизни, если они политики, общественные деятели, лидеры общественного мнения – насколько они считают необходимым сохранение неприкосновенности своей частной жизни, или насколько они готовы открыться, положить себя на эту информационную плаху. Так это работает, между прочим, во Франции и Италии.

О.ЖУРАВЛЕВА: К сожалению, мы на этом заканчиваем. Сергей Пархоменко и журналисты «Эхо Москвы». Всем спасибо, всего доброго.


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире