'Вопросы к интервью


С.БУНТМАН: Ну что ж, добрый вечер. И так сложилось у нас обстоятельство, и это даже совсем не плохо, что отвечать за всю страну и за ее журналистскую часть, а также и в области социальной ответственности, будет Алексей Венедиктов, недавно утвержденный главный редактор радиостанции «Эхо Москвы». У нас присутствует народ, присутствует молодежь, студенты. И я хочу сразу им задать вопрос для начала нашей передачи. Вопрос главный, наверное, для этой деятельности у нас: должен ли журналист отвечать, думать о последствиях, отвечать перед собой, думать о последствиях, когда он публикует тот или иной факт, предает его огласке? Случилось нечто – я должен рассказать. Должен ли я думать о последствиях? Сразу начнем с ответов нашего народа. И — пожалуйста.

Материалы по теме

Должен ли журналист задумываться о последствиях своих публикаций?

да, должен
81%
нет, не должен
17%
затрудняюсь ответить
2%


Н.НИКУЛИН: Николай. Ну, наверное, что касается социальной ответственности журналистики, я думаю, что вообще понятие долг – внутреннее, а не внешнее. Если государство обяжет каждого журналиста быть должным перед обществом, то это будет плохо. Что касается последствий – я думаю, да, журналист должен думать о том, что он делает, потому что это может потом сказаться на обществе.

С.БУНТМАН: Понятно. Алексей, добавьте.

А.ЛЮБИМОВ: Алексей. Я думаю, что обязательно должен думать о последствиях и ставить себя на место того, о ком или о чем он пишет, и посмотреть – а как ему будет – хорошо, плохо. Потому что печатное слово отзывается не так, как об этом задумываются при написании материала.

С.БУНТМАН: Понятно. Спасибо. Давайте.

К.ДГЕБУАДЗЕ: Кахабер. Безусловно, должен, потому что те или иные события, передаваемые журналистами в ангажированной сенсационной форме, могут вызывать обеспокоенность у нас в обществе. И, соответственно, журналисты являются инструментом и дополнительным фактором социальных изменений. И в этом смысле нужно говорить не только о социальной ответственности, но и прежде всего о правовой ответственности журналистов.

Материалы по теме

Как Вы считаете, что опаснее для журналиста?

самоцензура
51%
цензура
47%
затрудняюсь ответить
2%


С.БУНТМАН: Ясно. Ну и последний давайте. Скажите, что не должен.

Е.ДОЛГАНОВА: Нет, я считаю, что должен нести ответственность за последствия, и не только за то, что он сказал, написал, но и за то, что он не сказал и не написал.

С.БУНТМАН: А вот это уже интересно. Спасибо всем. Я отдаю микрофон. Алексей Венедиктов, пожалуйста.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну, у нас получилась программа «Народ против…», потому что я считаю, что журналист, как правило, не должен думать о последствиях тех фактов или той информации, которую он сообщает. Если журналист будет думать о том, какие последствия возможные вызовет та или иная информация, он вообще не будет работать. Потому что информация, на мой взгляд, она всегда задевает кого-либо. И когда ты сообщаешь о коррупции высокого чиновника, тогда этому чиновнику будет плохо. Почему я должен думать о судьбе этого чиновника? Он, собственно говоря, не думал, когда он брал взятки. Когда наши коллеги сообщают о том, что, скажем, именно они, американские журналисты, раскрыли существование секретных тюрем ЦРУ, они не думали ни о государстве, его имидже в мире, они не думали о тех военнослужащих, которые там служат, и о членах их семей. Они выполняли свою работу. Они не должны, как правило, я оговорюсь – как правило, потому что есть одно или два исключения, на мой взгляд, когда журналист должен думать, прежде чем он публикует ту или иную правдивую информацию, — но, как правило, я считаю, журналист не должен об этом думать, потому что он просто не может просчитать последствия того, что он объявит.

С.БУНТМАН: А какое исключение, Алеш? Потому что я сейчас поставлю вопрос на голосование, поэтому важно знать, что исключение из правил, когда мы говорим конкретно.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну, если мы будем голосовать «как правило», то я исключения потом объявлю. Перетяну всех на свою сторону.

С.БУНТМАН: А, потом, да, и каждый будем думать над своим правилом.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Конечно, пусть каждый думает о своих правилах.

С.БУНТМАН: И вот, как Алексей предлагал, мы должны себя поставить на место человека. Ты говоришь, что нет. На место коррупционера, предположим, чиновника…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Да, я бы сравнил это с врачом. Когда вам привезли раненого человека и вы делаете операцию, вы чего, будете узнавать – он кто, вор, бандит, может быть, он педофил, может, он изнасиловал массу людей? Но врач обязан вытащить эту пулю и вылечить этого человека. Это то же самое – он не должен думать, что это за человек. В этом смысл и работа журналиста похожи – он не будет требовать всю его биографию, кого он обидел, кого он оскорбил. А может, он соседке наплевал в бульон? Я не знаю. И из-за этого его не оперировать, да?

С.БУНТМАН: На тебя смотрят все скептически. Я сейчас объявляю голосование. Итак, ставлю на всеобщее голосование слушателей и зрителей нашей программы. Итак, должен ли журналист задумываться о последствиях, когда публикует некую информацию? Речь идет о фактах, а не заведомо ложных измыслениях, как говорили.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Как правило, Сереж, потому что есть исключения.

С.БУНТМАН: Подожди, это будет в ответе. Как правило, должен задумываться – тогда вы звоните 660 01 13. Как правило, не должен – я подчеркиваю слово «как правило» — 660 01 14. В течение двух минут мы с вами будем голосовать.

ГОЛОСОВАНИЕ

С.БУНТМАН: Итак, я повторяю – должен ли журналист задумывается о последствиях, когда публикует некую информацию? Итак, как правило, должен – это 660 01 13. Как правило, не должен – 660 01 14. После голосования или во время скажешь об исключениях? Как-то скептически у нас, звуки скептические… да-да, пожалуйста.

А.ЛЮБИМОВ: Основной заповедью профессии врача является – «Не навреди». Получается, что журналисты все-таки иногда вредят обществу. Все-таки журналистика и вы, журналисты, являетесь своего рода интерфейсом нашего общества. Так нужно ли все-таки думать, прежде чем что-то писать, показывать, о том, может ли это навредить нам?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Кому «вам»? Это очень интересно. Если мы, например, сообщаем о том, что будут повышены налоги, скажем, таможенные пошлины, этим самым мы, конечно, вредим импортерам, но помогаем экспортерам. Кому «нам»? Какое общество? Очень часто говорят – «это нельзя публиковать, потому что это навредит обществу, это навредит государству». Например, сообщение о вспышке туберкулеза в какой-то области – нам говорят «Вы панику провоцируете». Это тоже, говорят, навредит обществу. Значит, надо скрыть подлинные факты, и люди не будут знать, что у них в области вспышка туберкулеза. Не существует вообще общества в том виде, в каком вы говорите. Общество имеет разные интересы. Знаете, когда идет дождь, крестьянину хорошо, а в городе плохо. Понимаете? Какому обществу вредит дождь? Вот о чем я говорю!

А.ЛЮБИМОВ: Вы приводите пример, с которым трудно не согласиться.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Очень хорошо.

А.ЛЮБИМОВ: Давайте приведет пример, как, помните, когда была ситуация с Норд-Остом, когда по телевизору уже передавали и показывали, как проводится операция… Вот что я имею в виду.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Вот это и есть то единственное… и вот это правило вы пытаетесь распространить на всю информацию. Вы пытаетесь – вы сказали, что журналист каждый раз должен думать. Так вот, это есть единственное ограничение, которое, кстати, на себя взяли российские журналисты, российские главные редакторы вернее, после Норд-Оста. Они показывали в прямом эфире штурм – вранье! И мы убедили президента Путина тогда на встрече с ним, что не показывали в прямом эфире.

С.БУНТМАН: Но он не убедился. Вы убеждали…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Мы убедили. В конечном итоге мы убедили. И именно поэтому были… извините, я закончу, заветированы эти самые поправки в законы. Но вопрос стоит в другом. Вот когда главные редактора договорились о том, что только в случае захвата заложников, не в случае теракта, не в случае подрыва, а в случае захвата заложников, когда в руках террористов находятся, замечу я, невинные люди не военнослужащие, а невинные люди, вот тогда мы добровольно на себя, добровольно, замечу я, все главные редактора возложили ответственность и уминали информацию. Результат – Беслан. Когда знали, что тысяча человек в заложниках, а говорили, что 343, как говорил штаб. Вот и все. Вот и вся история.

С.БУНТМАН: Сейчас, секунду. Продолжим. Сейчас я только объявлю результаты голосования, чтобы не висела у нас эта проблема. Итак, вопрос был такой: должен ли журналист задумываться о последствиях, когда публикует ту или иную информацию, факт? Должен задумываться, как правило, — ответили 41,1%. 58,9% считают, что журналист в этот момент не должен задумываться.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Я должен сказать этим 41%, которые думают, что должен задумываться, — это значит, что вы призываете нас к самоцензуре. Я каждый раз буду задумываться, когда буду сообщать вам о том, или мои журналисты, что происходит на самом деле. И я буду решать, что вы должны знать. И я буду решать, и мой журналист будет решать – а это не надо, это навредит. А вот этот факт не надо – он навредит этим, а вот этот факт не надо – он навредит этим. Вот вы сейчас, вот эти 41%, призываете моих коллег по всей стране самим цензурировать информацию для вас. Вот что я хочу сказать.

С.БУНТМАН: Так, пожалуйста, Алексей.

А.ЛЮБИМОВ: Алексей Алексеевич, но дело в том, что цензура, во-первых, есть внутренняя у самого журналиста. Это раз. А второе – вот вы привели пример с коррупционером, здесь чистый факт: есть чиновник, есть дача взятки. Это плохо, это социально порицаемое действие. Но вот, например, другой конкретный пример вам в ответ из области, близкой мне. Например, обычно в конце ноября-начале декабря журналисты очень любят сделать передачи о том, как в каком-то городе или селе есть какой-то уникальный человек, который не имеет зрения, но как он классно играет на балалайке. Мы как человек, который с этим никогда не сталкивался, смотрите – да, здорово, все замечательно, вроде как живет – и замечательно. После этого я прихожу к вам и говорю – «Вы знаете, у меня есть высшее образование. Я хотел бы устроиться к вам на работу». Вы, посмотрев тот репортаж, вспомнив, что незрячий играет на балалайке, что вроде как здорово, думаете, что я ничего, кроме как играть на балалайке, не умею…

А.ВЕНЕДИКТОВ: А почему вы думаете за меня сейчас? Почему вы решили, что я делаю такой вывод из репортажа показанного? Надо показывать этого человека незрячего, который играет на балалайке, и, может, его увидят и возьмут на конкурс, и, может, через него проблема незрячих или слабовидящих, как я предпочитаю говорить, будет поднята на всю страну? Почему вы делаете такой вывод, а не другой?

А.ЛЮБИМОВ: А потому что зачастую, когда приходишь трудоустраиваться…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну а причем здесь журналисты? Секундочку…

А.ЛЮБИМОВ: А потому что журналист, когда он показал вот этот аспект, он не показал…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Он не показал – о! вы сейчас обвиняете журналиста в том, что он что-то не показал. А я говорю – надо показывать все. Вот и договорились. И не надо думать о последствиях.

А.ЛЮБИМОВ: Тот, кто не показал сознательно, он не раскрыл тему полностью.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Секундочку. Вот то, что человек не показал, это совсем другая тема. Как раз наоборот – надо все показывать. Иначе у нас не будет незрячих в стране – мы о вас говорить не будем. Ребята, это так стыдно… У нас столько незрячих, они так плохо живут – давайте мы их не будем показывать. Это правильно. Зачем же имидж страны рушить? Это замечательно, так и делают. И вы сейчас их защищаете. Но это ваше право. У меня другой подход к журналистике.

А.ЛЮБИМОВ: Нет, я как раз не защищаю. Я думаю, что если уже показывать, раскрывать тему…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Вы со мной не спорите. О чем вы сейчас спорите, Алексей?

А.ЛЮБИМОВ: Просто вы сказали, что журналист не должен задумываться.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Конечно, не должен.

А.ЛЮБИМОВ: А он должен задумываться…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Он должен показывать все, и не задумываться об этом.

С.БУНТМАН: Тут о другом. Что такое «показывать все»? вот мне непонятно.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Все аспекты дела ну понятно.

С.БУНТМАН: Все абсолютно?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Все аспекты дела. Ну, это профессиональная работа. Я даже не готов это обсуждать, Сережа. Потому что это не вопрос этического подхода, это вопрос профессионализма. И если мы говорим, что у нас столько-то в стране инвалидов по зрению или слабовидящих – по-разному говорят, — об этом и надо говорить, как они живут. Да, но он играет на балалайке, и он чемпион конкурсов, и это очень хорошо. Это показывает, что эти люди могут достигать такого и составлять славу страны. Это плохо? Это хорошо!

С.БУНТМАН: Так, пожалуйста, вопрос еще один.

Р.РОДИН: Роман. Как раз я хочу продолжить эту тему – показывать все или ничего. И хочу вас спросить – когда журналист должен выбирать, что именно ему показывать? Потому что эфирного времени мало, информации намного больше и все равно он должен вести какую-то внутреннюю цензуру, то есть решать – это ему поставить или то. На разных каналах разные новости…

С.БУНТМАН: Ясен вопрос. Пожалуйста, Алексей.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Конечно, все люди разные, и у всех разные, я б даже сказал этические подходы. Когда я все время говорю, что нет этики профессии журналистской, ее нет, потому что люди в этой профессии разные. Нас по-разному мамы воспитали. Если человек, скажем, находится внутри христианской религии, для него, извините, многоженство – это неэтично. Помимо законов, это неэтично. Понимаете. А для мусульманина многоженство – это норма этики. И я повторяю – я имею в виду не законы, а этические законы. И журналисты бывают разные, и их мамы по-разному воспитали. И они в разных религиях. И когда у вас есть много-много разных источников информации, вы будете складывать из разных журналистов. Вы не будете верить только одному журналисту. Но самое главное – чтобы человек внутри был безответственен. Вот я вот так скажу. Чтобы над ним не висела ответственность – «Ах, я покажу вот это, и в результате этого коровы не будут доиться…»

С.БУНТМАН: А за что он должен отвечать внутри информации?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ни за что.

С.БУНТМАН: Ну внутри?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ни за что!

С.БУНТМАН: Ну произошел факт – пожар…

А.ВЕНЕДИКТОВ: За профессиональное освещение. Я не знаю. За что должен отвечать врач? Он должен вытащить пулю и чтоб человек не умер. Ну как за что?.. Ну вот за это!

С.БУНТМАН: Он должен нести ответственность за то, что он скажет – пожар или наводнение… перед собой, перед профессией. Перед фактом. Нет?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Стоп – перед собой у всех разные зоны ответственности. Я ж только что сказал. А как он может отвечать перед фактом? Я не понимаю.

С.БУНТМАН: Сейчас, секунду, ребят. Когда был пожар, я могу сказать, что это было наводнение?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну нет, конечно. Я про вранье вообще не говорю. Про искажение я вообще не говорю. Я считаю, что это бессмысленный разговор. Вот про неполную информацию – что это был пожар в Москве, но этот пожар, слава богу, служил ей к украшению… кстати, действительно – пожар действительно служил Москве к украшению. И это тоже факт. И что ж, об этом не говорить, что ли?

С.БУНТМАН: Какой-то не Венедиктов, а Растопчин. Ну ладно, хорошо. Пожалуйста, вопрос следующий.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Скалозуб, я б сказал.

Р.РОДИН: Хотелось бы вернуться к проблеме, которую вы затронули некоторое время назад, по поводу ограничений, которые накладывают на себя журналисты при освещении ситуаций с заложниками. А вот то, что вы сказали, что был Норд-Ост, потом был Беслан, когда информация скрывалась, — есть такое мнение, что во многом некоторые последствия этой трагедии связаны с тем, что террористы пришли, в общем… в какой-то части все произошедшее связано с тем, что скрывалось количество заложников. Вы свое отношение сохранили по этой проблеме?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Я могу сказать по поводу Беслана. Это величайшая трагедия. Конечно, то, что информация была зажата, и зажата она была не только журналистами, но и журналистами тоже, это привело, на мой взгляд, к дополнительной трагедии и к дополнительным потерям человеческих жизней. И я попытаюсь объяснить, почему. Это мое видение проблемы. Значит, смотрите. По поводу заложников. Да, главные редактора и мы, «Эхо Москвы», работало в очень сильном контакте со штабом по освобождению заложников. Но первое – я вам клянусь, что никогда нам штаб не говорил скрывать количество. Знаете, почему? Штаб не знал. Штаб не знал реального количества заложников. И телеграммы, которые шли оттуда в Кремль, и я это знаю, давали в первый день эту цифру. Это были шифро-телеграммы, которые шли на имя Верховного Главнокомандующего. Это очень важная история. И журналистам я ставлю в упрек, своим в том числе, что они давали эту информацию – она была открыта и официальна, — но рядом шел митинг «Матерей Беслана», которые держали плакат – «Их там тысяча». Вот «Эхо Москвы» это давало. Остальные – нет. Как может Верховный Главнокомандующий принимать решение о штурме или не о штурме, не зная, сколько заложников реально, не зная соотношения сил? Как могут специалисты это делать? Для чего существует свободная пресса? Свободная пресса существует для того, чтобы корректировать в том числе действия властей. Чтобы, давая ту или иную информацию, которая идет в красных папочках и кладется им на стол, неважно кому – президенту Бушу, президенту Путину, президенту Медведеву, неважно, — чтобы они могли понимать, что это не вся информация. Да, там может быть правда, но не вся правда. И когда Верховному докладывают про 300 заложников, и он должен принимать решение то или иное, вы понимаете, что это решение будет ошибочным. Для этого существует в том числе свободная пресса – как альтернативный источник информации. Что, президент Буш не знал о тайных тюрьмах ЦРУ? Могу сказать – может, и не знал. Там нет директивы президента. Но то, что его подчиненные эти тайные тюрьмы и вывоз тайный люди делали, вполне возможно, президент и конгрессмены узнали из прессы. И многие конгрессмены, с которыми я разговаривал, требовали создания комиссии на основании газет своих… «Вашингтон Пост», понимаете? Вот для этого нужна пресса, в том числе.

С.БУНТМАН: Алексей Венедиктов. Ольга из Москвы пишет: «При наводнении в Новом Орлеане достаточная помощь стала оказываться после правдивого освещения событий».

А.ВЕНЕДИКТОВ: Есть еще одна история. Буквально на прошлой неделе наши граждане из Кабардино-Балкарии выиграли в Страсбурге суд. Знаете, почему, да? знаете, на основании чего? они выиграли денежную компенсацию на основании того, что российское правительство не предупредило их об опасности схода лавин. Знало, но не сообщило! А пресса, которая там на цыпочках стоит, тоже не сообщила. И люди погибли, и люди потеряли имущество. А знаете, почему? Потому что журналисты, которые об этом знали, им говорили в местном центре по чрезвычайным ситуациям – не надо паники, народ рванет, люди погибнут из-за вашей паники, не надо паниковать. Вот вам выбор журналиста. С одной стороны, не надо паники. А с другой стороны, люди погибли.

С.БУНТМАН: Понятно. Алексей Венедиктов. «Цыц! Руки прочь от Венедиктова!» — пишет Заук, но вы его не слушайте. Пожалуйста, вопрос.

Н.НИКУЛИН: Если честно, мне хотелось вот что сказать – мне кажется, что наши представления о том, что должен журналист, и ваши, Алексей Алексеевич, несколько не совпадают. Мы вообще, такое ощущение, мыслим в разных системах координат. То, что вы говорите о свободной прессе, о том, что она должна корректировать курс правительства, показывать Беслан, Норд-Ост, это профессиональный долг, на мой взгляд, журналиста, и это правильно. Но другой вопрос – самоцензура. Самоцензура существует и у обычного человека, просто у нравственного человека. Это т.н. нравственный долг. Мы когда идем по улице, мы не должны плевать в лицо другому. Так вот, некоторые журналисты, если не только о политической журналистике говорить, а вообще о нашей журналистике, плюют в лицо, например, звездам. И вот на мой взгляд, это плохо. Здесь нужно как раз ограничивать.

С.БУНТМАН: Понятен вопрос.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Опять не согласен. Я не понимаю про систему координат. Как будто мы живем в разных странах. Я также читаю прессу и в известной степени известный человек, про которого пишут. И про его личную жизнь тоже. Поэтому я могу с двух сторон судить. Я считаю, что когда человек выбирает публичную сферу деятельности, он тем самым раскрывается перед обществом. Это мой выбор – быть публичным или непубличным. Это мой выбор – идти в президенты или стать рок-звездой. Это мой выбор. И я должен понимать, что публика начинает интересоваться не только тем, как я пою или что я говорю, но и то, как я одеваюсь, с кем я встречаюсь, как ведут себя мои дети, и так далее. Это императив современного общества. Все! Это мой сознательный выбор. Вы должны это сознавать, уважаемые звезды.

Н.НИКУЛИН: Вы как раз понимаете, что вы таким образом формируете очень плохое общество – общество потребителей. Потому что журналистика в том числе навязывает интересы обществу. Если вы будете навязывать интересы не к вашей личности, не к тому, как вы одеваетесь и каким голый вы предстаете в душе, а к тому, какие мысли вы высказываете, общество будет гораздо гуманнее и нравственнее.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Я должен сказать, что это заблуждение – что пресса формирует общество. Я могу сказать, что пресса отвечает на запросы общества, и мы можем кинуть монетку, кто прав, кто виноват. Это взаимодвижущийся процесс.

Н.НИКУЛИН: Совершенно верно – оно отвечает. Но в то же время есть массовая культура и есть культура для масс. Можно сделать культуру на уровне этих самых масс, а можно приспособить, адаптировать культуру.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Мне не нравится та брезгливость, с которой вы говорите о тех ваших согражданах и наших согражданах, которые этим интересуются. Вот у людей такие интересы. Вот им интересно, у кого шьется Алла Пугачева. Им интересно это.

Н.НИКУЛИН: Совершенно справедливо.

А.ВЕНЕДИКТОВ: А журналистика есть сфера обслуживания. И если в моем универмаге требуют булочки с изюмом, но не покупают черный хлеб, я буду завозить булочки с изюмом.

С.БУНТМАН: Про универмаг вопрос. Сейчас, секунду, Николай. «У вас на радио не говорят о личной жизни звезд – это самоцензура?» — пишет Михаил.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Нет, это редакционная политика. Совершенно верно. Я сейчас защищаю коллег и отнюдь не «Эхо Москвы». Я считаю, что существует журналистика, которая специализируется в этом. Так же, как существует, скажем, медицинская газета, где подробнейшим образом разбираются те или иные медицинские вещи. Не наш выбор. Но я считаю, что медицинская газета может существовать, и может существовать газета «Гудок», которая рассказывает о том, как класть шпалы. Но это выбор этой газеты и этих журналистов. Это техническая история. И есть люди, которые интересуются исключительно развлечениями. И должны быть журналы для них, и они должны быть качественные. Я опять не понимаю, что такое самоцензура.

С.БУНТМАН: Пожалуйста, дайте определение самоцензуре.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Я? Я не могу дать. Об этом говорит Николай.

С.БУНТМАН: Нет – вообще самоцензура. Есть такое явление?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Секундочку. Я попытаюсь объяснить. Каждый человек как-то воспитан. И каждого человека, которого воспитала семья, общество, кого как хотите, как и вас, он для себя ставит ограничения. Приходя в профессию, он получает дополнительные возможности и дополнительные ограничения. Живя в том или ином государстве — там есть дополнительные ограничения и дополнительные возможности.

С.БУНТМАН: Понятно.

А.ВЕНЕДИКТОВ: То есть каждая история индивидуальна.

С.БУНТМАН: Понятно. Алеша, когда журналист скрывает информацию, как бы чего не вышло, это самоцензура?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Конечно.

С.БУНТМАН: Вот это самоцензура?

А.ВЕНЕДИКТОВ: И это самоцензура. А может, это страх перед начальником. Откуда я знаю? каждая ситуация различается.

С.БУНТМАН: Свободный выбор.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Или страх перед начальником.

С.БУНТМАН: Или страх перед начальником, как бы чего не вышло. И мне бы чего не вышло. То есть самоограничение в передаче информации.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Самоограничение может еще, повторяю, идти из воспитания человека. Вот он трус, и поэтому он скрывает.

С.БУНТМАН: Понятно. Мы сейчас прервемся на этих чудеснейших словах. А потом мы продолжим передачу и начнем с голосования.

НОВОСТИ

С.БУНТМАН: Ну что ж, друзья, мы продолжаем нашу программу «Народ против». Я бы хотел начать сразу с голосования. Поэтому я перед самыми новостями и перерывом пытал Венедиктова, все-таки что такое самоцензура. Сошлись на очень важной вещи. Это добровольное – по каким уж мотивам, это я не скажу, — добровольное сокрытие информации. Запрет на публикование информации – это цензура. Итак – что, как вы считаете, опаснее для профессии журналиста: цензура – тогда вы звоните 660 01 13, или самоцензура – 660 01 14. Поехали голосовать в течение двух минут.

ГОЛОСОВАНИЕ

С.БУНТМАН: Итак — что опаснее для профессии журналиста: цензура – тогда вы звоните 660 01 13, или самоцензура – 660 01 14. Микрофон там есть. Как вы считаете – цензура или самоцензура? Потом зададите еще свой вопрос. Только представьтесь еще раз.

Д.ДМИТРИЕНКО: Дмитрий. Я все-таки думаю, что журналист должен руководствоваться своим…

С.БУНТМАН: Что опаснее?

Д.ДМИТРИЕНКО: Что опаснее? Опаснее, конечно, самоцензура.

С.БУНТМАН: Сам когда скрыл?

Д.ДМИТРИЕНКО: Да.

С.БУНТМАН: Вот в этом понимании. Пожалуйста. Вот Николай.

Н.НИКУЛИН: Мне кажется, что опаснее цензура, потому что, на мой взгляд, это как раз проявляет качества журналиста. Если всем журналистам государство сверху сказало, что вы должны вот это делать, это говорит о том, что они все – среднестатистическая масса. А если сам журналист внутренне почувствовал, что он должен отвечать перед обществом, то это показатель того, что этот журналист хорош.

С.БУНТМАН: Понятно. Еще одно мнение. Не будет? Все. Давайте.

Р.РОДИН: Я считаю, что цензура опаснее, чем самоцензура, потому что цензура обычно несет намного больше запретов и цензура обычно спускается свыше, в то время как самоцензура может руководствоваться обычной этикой.

С.БУНТМАН: Так, все, ясно. Спасибо. Сейчас мы доголосовываем. Что думает Алексей Венедиктов на этот счет?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Я ничего не думаю на этот счет, потому что… нет, я отвечу, отвечу. Все не так просто. Потому что цензура – это некая установка правил. И эти правила изначально известны в цеху. Вот нельзя показывать этого человека. Нельзя рассказывать вот про это. Ну давайте это назовем. Мы цензурой называем государственные ограничения. Правильно? Да? вот есть некие правила. И общество знает, что такие правила есть. Важно сообщить, что мы этих людей не показываем. Мы ирландским террористам, как в Англии, слово не даем. Мы за них говорим, но им слово не даем. Это цензура? Цензура. Но это законные правила. И конечно, с первого взгляда кажется, что цензура предпочтительнее. Потому что самоцензура – это ты никогда не знаешь, какой журналист по каким причинам скрыл факт. Потому что все разные. Это один ход. Другой ход – самоцензура, безусловно, опаснее в том смысле, что вы не понимаете правил игры. Вы смотрите и не понимаете, почему вы не находите то, что все остальные пишут. Но если есть разные СМИ и при этом для них есть свобода выбирать, что давать, что не давать, то в общем у вас получается картинка. Поэтому цензура опаснее, чем самоцензура.

С.БУНТМАН: Так. Понятно. У нас кончилось голосование. 59,5% считают, что опаснее цензура. 40,5% считают, что самоцензура. Я горячо не согласен. Знаешь, почему? Потому что в себе цензуру можешь обойти, а самоцензуру никогда не обойдешь.

А.ВЕНЕДИКТОВ: И цензуру можно обойти.

С.БУНТМАН: Так я и говорю – цензуру можно обойти.

А.ВЕНЕДИКТОВ: И самоцензуру можно обойти.

С.БУНТМАН: В себе, да?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Нет, почему в себе? Рядом работает другой журналист, который это сделает. То есть общество получает продукт в результате.

С.БУНТМАН: Но я считаю, что опаснее самоцензура все-таки.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну, оставайся со своим 41%.

С.БУНТМАН: Да, вот я в меньшинстве. Пожалуйста, вопрос.

Н.НИКУЛИН: Мне все-таки хотелось бы получить ответ на свой вопрос, который я уже пытался задать. Изменилось ли ваше отношение к ограничениям при освещении, скажем, захвата заложников после Беслана? Ваше личное. То есть если, не дай бог, произойдет такая же ситуация, и вы будете поставлены перед выбором – подчиниться какому-то указанию из штаба спасения о том, что нужно скрывать количество или еще какие-то другие существенные факты или нет?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну, вопрос общий. Я отвечу, что я подписал хартию журналистов, связанную с работой штаба во время захвата заложников. Но при этом я вам приведу и процитирую – еще раз извините, себя приходится цитировать – наш разговор, главных редакторов, с президентом после Норд-Оста перед Бесланом. И вот мы говорим, говорим, говорим, и вот мы приходим к выводу, что давать слово захватчикам, террористам можно только с согласия штаба, и все с этим согласны, потому что эфир – это разменная монета для жизни заложников. Вы нам дайте слово – мы выпустим пятерых, а если вы бесплатно получите это слово, мы не выпустим. Понятно, да? логично. Все логично, все согласились. И тут я рассказываю Владимиру Путину, как, собственно, террорист оказался у нас в эфире. Вы знаете, он взял телефон мобильный из рук заложницы. Вопрос – если б мы отключили в этот момент эфир, он бы мог ее пристрелить. К вопросу о задуматься, не задуматься. И я ему это говорю: «Владимир Владимирович, а вот ваша ситуация: вы сидите в эфире – вот террорист взял. Вы его отключите?» Он говорит: «А я не знаю». Вот он правильно сказал и честно. То есть теоретически надо вести переговоры со штабом. И даже в момент Норд-Оста мы просили у штаба переговорщика. Просто штаба не было. И переговорщика не было.

С.БУНТМАН: Пока шел разговор с террористом.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Да-да, мы вызвали, просили – дайте нам человека, который будет профессионально с ним разговаривать. Мы это делали, мы это признавали с самого начала. И я признаю это. Но вы должны понимать, что ситуация в этом исключении из правил, когда журналист не должен думать, с моей точки зрения, вот она динамична, она развивается очень быстро. Слушайте, нам говорят – не надо вести переговоры с террористом. А вот пошел Руслан Аушев вести переговоры с журналистами и вывел – сколько там? 20?..

С.БУНТМАН: Да, что-то 20 с чем-то.

А.ВЕНЕДИКТОВ: 20 грудничков. А во время событий, я не говорю штурма, мы не знаем до конца, что там произошло, я вам гарантирую – эти 20 грудничков погибли бы. Кто бы их там выносил еще? Не до того было – там люди бежали, вы видели. Значит, Аушев, ведя переговоры с террористами, спас 20… Вопрос – нужно ли вести переговоры с террористами? А черт его знает! Зависит от каждой отдельной позиции. Так и в работе журналиста. В принципе моя позиция, конечно, я живой человек, подвинулась в эту сторону в переговорах со штабом. Понимаете, да? я не скажу – изменилась. Подвинулась. И я соблюдал полностью все, о чем мы договорились. И более того – когда мы первые узнали или посчитали, сколько заложников в Беслане, первый, кому я сделал звонок, это был Кремль. И первый, кому я сказал цифры, когда мне не поверили, это было в Кремле. А не в эфире. Я соблюдал эти правила. Я до сих пор не знаю, сделал ли я правильно. Вот в чем ответственность журналиста. А не в том, чтобы скрывать информацию. Но мы все время про исключения говорим. Мы ушли на болезненные исключения…

С.БУНТМАН: Знаешь, замечательное этическое ограничение – например, не сообщают в эфире, когда катастрофа происходит, имена погибших в эфире, пока это штаб катастрофы не скажет родственникам.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Это не у всех и не всегда.

С.БУНТМАН: Они не должны узнавать…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Неправда.

С.БУНТМАН: Ну, пример есть такой. Есть такое правило.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Это правило существует внутри либо одной редакции, либо одной страны. Я напомню вам…

С.БУНТМАН: Страны в данном случае.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну и что? А в другой стране этого не существует. Приведу пример, когда ведущие американские телекомпании и, соответственно, ведущие американские журналы договорились не показывать, не публиковать фотографии людей, выбросившихся из башен 11 сентября, они не публиковали. Весьма уважаемый журнал «Пари Матч» на первой странице опубликовал эти фотографии. Это другая этика. Или, например, когда 11 марта в Испании на вокзале «Аточа» был взрыв, наши испанские коллеги показали куски тел, в том числе детей. И я тогда спрашивал своих коллег с испанского телевидения – вы это зачем делаете? Вы, католики… Какой-то бред нес – причем здесь католики? Не знаю… Ну, вы, христиане, вы зачем это делаете? Они говорят: «Алексей, когда мы говорим о террористических актах, это слова, но когда люди видят, что эти люди делают с нашими детьми, вот тогда они миллионами выходят на улицы на демонстрацию». Другая этика. Разная. В Америке и в Испании. А кто прав? А кто его знает?

С.БУНТМАН: Спорно. Пожалуйста, вопрос.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Естественно, спорно.

С.БУНТМАН: Пожалуйста, Кахабер.

К.ДГЕБУАДЗЕ: Алексей Алексеевич, в первой части передачи вы затрагивали вопрос о независимых свободных американских журналистах. Я хотел бы напомнить – когда была иракская кампания, эти свободные независимые американские журналисты в течение года поддерживали эту кампанию, хотя прекрасно знали, что вся это кампания – фикция. Вот я хочу вас спросить как мэтра нашей журналистики – должен ли журналист умалчивать о правде в ущерб журналистской этике во имя внешнеполитических интересов своей страны?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Отвечу. Вы сделали сразу несколько ложных фактов. Ложных! Я их назову ложными. Никогда американская целиком не поддерживала иракскую кампанию. Более того… секундочку, я в этом профессионал. Более того – в течение первого года войны до вхождения американцев в Багдад каждый день на канале CNN давал часовой интервью министр иностранных дел Ирака Тарик Азиз. Представьте себе ситуацию – ваша страна ведет войну, да, несправедливую, возможно, грабительскую, возможно, называя этот режим Саддама Хусейна гитлеровским, фашистским, и каждый день их Геббельс или Риббентроп, если хотите, на экране канала CNN. Каждый день! Они берут у него интервью. Американские журналисты работают в Багдаде. Это не так. Это далеко не так. Как раз американская пресса поделилась. Был и есть канал «Fox», который до сих пор поддерживает республиканскую администрацию и считает, что все правильно. Но еще раз замечу – о всех преступлениях американских солдат в Ираке мы узнаем из американской прессы. Не из французской прессы, не из немецкой прессы, уж тем более не из иракской прессы. Мы узнаем из американской прессы. Да, те американские журналисты, которые работали в войсках, подписывали определенные ограничения. Это был их выбор – либо идти самим, либо работать в войсках. Работаешь в войсках – соблюдай правила. Не хочешь – не соблюдай правила. Вот и все. Я не защищаю американских журналистов. Я говорю – не делайте ложных посылов. Отвечаю на ваш вопрос – журналист должен руководствоваться свое совестью и профессиональным долгом. Когда американские журналисты опубликовали секретные протоколы Пентагона в 72-м году, газета «Washington Post», министр обороны тогда никсоновской администрации орал на издателя этой газеты Катрин Грэхем на приеме. «Я тебя, сука, — говорил он, — убью!» — при всех. Это были секретные протоколы Пентагона. Ну и где этот министр? А газета «Washington Post» живет. Это было их решение. Наверное, у кого-то были эти протоколы, и они решили их не публиковать. Это каждый раз отдельное решение.

С.БУНТМАН: Вопрос был о государственной тайне…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Значит, секретные протоколы Пентагона – точно государственная тайна. Журналист не является носителем государственного секрета. Значит, тот, кто распространил государственную тайну журналисту, тот и обязан отвечать.

Е.ДОЛГАНОВА: Неужели все-таки не должны существовать какие-то нравственные нормы? Ведь сейчас же очень часто в погоне за сенсацией, не разбираясь, правда или неправда, журналист публикует все подряд.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Вопрос правда или неправда, Лен, это вопрос не нашей дискуссии. Врать вообще хорошо…

Е.ДОЛГАНОВА: Нет, ну он должен задумываться.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Он должен задумываться, правда это или неправда?

Е.ДОЛГАНОВА: Ему говорят – он должен это публиковать в погоне за сенсацией? Здесь же вот…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Я вот не понимаю – причем тут сенсация? Я думаю, что то, что в России огромное число туберкулезных больных в тюрьмах, это сенсация. Туберкулез давно всюду побежден. Должен ли журналист это публиковать? Я вот не понимаю даже вопроса вашего. Если это правда, если журналист это проверил, если он получил эту информацию из источника, которому он доверяет, он должен это публиковать, потому что это общественно важная информация. Это он считает, что это общественно важная информация. Эта его «ответственность» — извините, в кавычках, потому что я не признаю этого слова, — заключается в том, чтобы сообщить людям ту информацию, которую он получил и которой он доверяет. Я повторяю второе, не пропустите – которой он доверяет.

Е.ДОЛГАНОВА: Очень много желтой прессы, которая вмешивается в личную жизнь и совершенно не задумывается о последствиях для этого человека.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Отвечу – и правильно делает.

Е.ДОЛГАНОВА: А может, это неправда совершенно?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Нет. Лен, я про неправду вообще не готов говорить. Неправда всюду плоха. А если это правда, можно вмешиваться, с вашей точки зрения, в личную жизнь? И нужно ли задумываться… Вот эта замечательная история о том, как бывшую жену Саркози застали с ее приятелем, тогда еще, то есть он был еще министром внутренних дел… вот это вмешательство в личную жизнь министра внутренних дел Франции и его жены – ее с приятелем застали. Нужно? Это правда. Это нужно публиковать? Или нельзя это публиковать? Должен ли думать об этом журналист? Ага, значит, Саркози нельзя, а кого можно?

Е.ДОЛГАНОВА: Вот он должен об этом думать?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Нет. Пусть Саркози сам выкарабкивается.

К.ДГЕБУАДЗЕ: Есть конституционная норма, которая запрещает вмешиваться в личную жизнь человека…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Я должен вам сказать – вы опять неполно… Вот видите, вам трудно будет работать журналистом, Кахабер, потому что вы все время частичную информацию даете. Существует решение, если мы говорим о юрисдикции, а не о нравственности, Страсбургского суда, членами которого, страсбургского сообщества в смысле, мы являемся, где сказано о том, что ограничение на тайну частной жизни у публичных персон существует, точка.

К.ДГЕБУАДЗЕ: Для меня моя конституция выше Страсбургского суда.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну, вы очень плохо знаете… ну так что делать?

С.БУНТМАН: Кстати говоря, в Конституции написано, что международные юридические нормы выше национальных. В той же Конституции.

А.ВЕНЕДИКТОВ: А для меня то, что говорила моя мама, выше Конституции. Ну что ж теперь сделать?

С.БУНТМАН: Хорошо. Пожалуйста, дальше, Лена.

Е.ДОЛГАНОВА: А вот если вернуться к жене Саркози, она…

С.БУНТМАН: К которой?

А.ВЕНЕДИКТОВ: К первой, к Сесилии. Я про Сесилию.

Е.ДОЛГАНОВА: Она в разговоре со своей подругой, по совместительству журналисткой, можно сказать, изливала ей душу, говорила о своих переживаниях во время замужества с Николя Саркози. А она это все опубликовала. Вот тут нужны какие-то нравственные ограничения?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Нет, как вы хотите, чтобы законом были введены нравственные ограничения?

Е.ДОЛГАНОВА: Нет, ну со стороны этой журналистки, которая…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Значит, если Сесилия Саркози говорит журналистке и делится с ней не как частное лицо, а как жена президента Франции уже к тому времени, своими переживаниями, она должна знать, что если журналистка сочтет это важным, она опубликует. И это ответственность не журналиста. Это ответственность госпожи Саркози бывшей. Потому и стала бывшей, наверное. Может быть. Кстати, вчера вся английская пресса, как вы знаете, опубликовала фотографии Карлы Бруни, которая в полуобнаженном виде когда-то там появилась. И чего? жена президента ядерной державы.

С.БУНТМАН: Но они ненавидят Францию исторически. Ну что ты…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Я тебе должен сказать – французская пресса там тоже поучаствовала сильно, я б сказал.

С.БУНТМАН: Хорошо. Оля у нас, по-моему, полчаса не может задать вопрос.

О.УЗЛОВА: У меня, на самом деле, не вопрос, а комментарий. Я столкнулась с тем, что я все ж таки в ходе дискуссии прихожу к выводу, что не должно быть самоограничений и вообще никаких ограничений в прессе. Потому что в моем родном городе случилась катастрофа, и получилось так, что вся пресса оказалась ангажирована той компанией, по вине которой эта катастрофа произошла. И реально порядка 200 тысяч человек не могли почерпнуть ниоткуда информацию. Единственным способом получения информации стал Интернет, единственный форум, где люди, которые хоть как-то были связаны с этой катастрофой, могли получить информацию. То есть это тоже было. И я звонила родителям и сообщала им, что у них в городе происходит.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну бред. Они там живут?

О.УЗЛОВА: Они там живут.

С.БУНТМАН: Пожалуйста, Николай.

Н.НИКУЛИН: Я сегодня говорил о том, что СМИ могут формировать наши умы. Вот сейчас Алексей Алексеевич наглядно показал, как переубедил одного из наших привилегированных слушателей. Так вот, я что хотел сказать – понимаете, то, что она говорит, это профессиональный долг журналиста, и все с этим согласны – что журналисты должны показывать объективную информацию. Другой вопрос – помните, например, карикатурный скандал? Когда опубликовала датская газета карикатуры на Мухаммеда. Тут я не хочу затрагивать проблему того, как отреагировал мусульманский мир, как эта реакция посягнула, прежде всего, на то, что газета была виновата, цензура виновата. На самом деле, на мой взгляд, тут нельзя осуждать человека с точки зрения права, а можно осуждать с точки зрения нравственности, но его собственной нравственности. То есть мне кажется, что нормальный человек никогда в жизни сам не позволил бы себе прийти в газету и опубликовать эти самые карикатуры. Мне кажется, тут как раз самоцензура очень важна. Потому что можно обидеть человека.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну, я вам могу сказать так. Еще раз – я все время призываю вас подумать о том, что все люди разные, и мы знаем о том, что многие европейские газеты в знак солидарности эти карикатуры перепечатали. Это значит, что не один какой-то человек пришел, поставил какую-то карикатуру, а какой-то там безответственный главный редактор ее опубликовал. Нет. Просто люди считают, что надо быть терпимыми. Вот и все. Вот почему у нас публикуются карикатуры с участием бога – Жан Эйфель – это можно, насмехаться? Потому что европейское общество более терпимое.

А.ЛЮБИМОВ: За карикатуры на Путина тоже одна газета пострадала.

Н.НИКУЛИН: Я вот что хотел сказать. Я сейчас не о газетах говорю, которые потом в знак солидарности тоже толерантность проявили. Я говорю о самоцензуре конкретного журналиста. Хорошо он поступил, с вашей точки зрения, или плохо?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Он поступил так, как он считал нужным. Он поступил естественно.

Н.НИКУЛИН: Естественно – это как?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Естественно. Потому что он считал, что это правильно, это можно, это здорово, это смешно. А смотреть на то, как на это будут реагировать бешеные дервиши где-нибудь, и вспомнить о том, что мы вот сейчас тут с вами говорим, а кто-нибудь на это бешено реагирует… сейчас какой-нибудь водитель услышит наш спор и въедет в столб. И что, мы будем за это отвечать?

Н.НИКУЛИН: Совершенно верно. Но свобода не может посягать на свободу другого. Понимаете?

А.ВЕНЕДИКТОВ: А каким образом карикатура посягает на свободу?

Н.НИКУЛИН: На свободу мусульман, да.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Каким образом?

Н.НИКУЛИН: На свободу совести, на их чувства.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Стоп-стоп-стоп, на свободу или на чувства?

Н.НИКУЛИН: На свободные чувства.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Меня оскорбляет ваша прическа. Меня она оскорбляет – что вы в студии с такой прической…

Н.НИКУЛИН: Безусловно, оскорбление – это субъективно…

А.ВЕНЕДИКТОВ: О! Оскорбление – это субъективно.

Н.НИКУЛИН: Совершенно верно. И я могу обидеться. Но журналистика – есть дело не частное, а публичное.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ничего подобного.

Н.НИКУЛИН: Вот когда вы будете публично меня оскорблять, я могу публично обидеться.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Секундочку. Вот это вы сказали очень важную вещь. Это очень важный вопрос. Почему журналист не может быть ответственным? Потому что журналист не может знать, как его слово отзовется. Он не может знать реакцию. Он не может ее просчитать. Это невозможно. Я приводил уже такой конкретный пример, когда мы сообщаем, например, о трагедии в Новом Орлеане. Мы рассказываем об этом, как о приключении, как в мультфильме. Потому что где там Новый Орлеан, да? Но у людей там родственники, которые погибли. Там были наши туристы, между прочим. И людей от этого хватает инфаркт. Я приводил Сергею пример, мы с ним спорили – этот известный тбилисский матч, когда пресса сообщила о том, что он прерван, пять человек умерло от инфаркта. Не сообщать? А мы же не знаем, как на это отреагируют. Как мы можем подсчитать, что человек, узнав об этом, умрет от инфаркта? А это факт! Это факт, зафиксированный медицински, что в результате сообщения тбилисского радио в Тбилиси скончалось пять человек. Все! И дети об этом свидетельствовали.

С.БУНТМАН: Ну, каждая информация о футбольном матче вообще, о счете приводит к сердечно-сосудистым заболеваниям у одной половины болельщиков.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Это правда.

С.БУНТМАН: Друзья мои, сейчас давайте еще один вопрос. Вы еще хотите? Вы хотите настоять на своем.

Н.НИКУЛИН: Я просто хотел добавить информацию. Просто Алексей Алексеевич сказал о том, что тот журналист был прав, у него было право на то, чтобы свободно эту самую информацию публиковать. Но если каждый человек будет думать, что он вправе любую информацию публиковать — я согласен, что да, политическую хорошо публиковать для осведомленности общества, но некоторая информация задевает чувства других…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Любая информация задевает чувства других.

Н.НИКУЛИН: Но в разной степени.

А.ВЕНЕДИКТОВ: А что считать степенью?

Н.НИКУЛИН: Она может очень сильно задевать, а может слабо задеть. Я полагаю, что если в детском журнале «Мурзилка» показать порнографические картинки, то это безусловно заденете и прежде всего чувства родителей…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Я на этом уровне, Николай, даже не готов обсуждать. Я вам привел пример о футболе. А вы ускользнули. Что, не сообщать футбольный счет, чтобы болельщики не пошли громить Манежную площадь, чтобы болельщики не убивали друг друга. Не надо футбола! Нет, то есть футбол пусть будет. Его не надо показывать, и счет не сообщать.

Н.НИКУЛИН: Это объективная информация. А есть еще субъективная информация.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Секундочку. Этого я не понимаю.

Н.НИКУЛИН: Ну как, можно сказать, например, что сборная России вчера проиграла в достойном матче, а можно сказать, что ни разу не попала…

А.ВЕНЕДИКТОВ: Может, она ни разу не попала, это правда? Я ж не знаю.

С.БУНТМАН: Поэтому прежде всего надо написать то, что было, а потом уже… Вот здесь смешной был о разном отношении – вот тут сказали: «Новость об отставке Лужкова в изложении Доренко и Сванидзе будет разной. Почему?» — здесь вопрос.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну, это неправда. Просто новость не будут излагать ни Доренко, ни Сванидзе. Новость будет излагать Марина Максимова, которая сейчас придет с новостями, а комментировать уже будут Доренко и Сванидзе. Но новости такой мы не знаем пока. Ее нет.

С.БУНТМАН: Понятно. Ну что же, ребята. Да, Кахабер, только очень коротко.

К.ДГЕБУАДЗЕ: Короткий вопрос. Вы много говорили о журналистах. Я хочу задать вопрос об условиях обитания журналистов в современной России. Алексей Алексеевич, за последние 8 лет вы чувствовали, что как-то эта махина огромная государственной цензуры как-то вас зажимала в вашей деятельности?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну конечно.

К.ДГЕБУАДЗЕ: То есть со свободой слова у нас проблема?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Со свободой слова… как сказал сегодня, как я понимаю, Владимир Владимирович Познер, у нас нет свободы слова. У него открылись глаза.

К.ДГЕБУАДЗЕ: А то, что мы тут дискуссию ведем, это не свобода слова?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Свобода слова – это свобода, прежде всего, всего населения получать информацию и обсуждать ее. У нас нет свободы для всего населения получать информацию и обсуждать ее.

К.ДГЕБУАДЗЕ: Ответ понятен.

А.ЛЮБИМОВ: Почему Познер не настолько свободен, чтобы в своей передаче по Первому каналу сказать это?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Во-первых, я не буду отвечать за Владимира Владимировича, а во-вторых, он говорил о том, что да, существуют списки. Да, три человека, которых он не может пригласить. И которых не он решил не приглашать, заметьте. Не он решил, а его главный редактор. Это правда. Он так и говорит.

С.БУНТМАН: Кстати говоря, мы очень надеемся, что не далее как завтра мы сможем обсудить вместе с Владимиром Владимировичем Познером эту проблему. Что вы так удивляетесь? Я приглашаю завтра в «Разворот» Владимира Владимировича Познера, и мы сейчас этого добиваемся. В чем и состоит работа радиостанции – приглашать тех людей, чтобы знать из первоисточника то, что они сами говорили. Спасибо большое. Это была программа «Народ против…» Будет и текст, будет и звук. А может, будет даже и видео у нас на сайте, о чем просят многочисленные слушатели. Все. Всего доброго. До свидания.



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире