'Вопросы к интервью
25 сентября 2015
Z Один Все выпуски

Время выхода в эфир: 25 сентября 2015, 00:08

Д. Быков Привет, полуночники! Здравствуйте, дорогие друзья! Дмитрий Быков, в студии «Один», и с ним порядка 300 вопросов, которые я путём мучительной селекции отобрал. Ответить, как всегда, придётся на четверть. Ну, будем стараться. Сначала, по обыкновению, то, что у нас лежит на форуме.

Да, сразу хочу вам сказать, ребята, что сегодняшняя лекция (почему-то по поразившему меня количеству просьб) будет о Франсуа Вийоне, потому что очень многие заказали Вийона. Наверное, потому что мы упоминали его в общих чертах, упоминали статью Мандельштама о нём. Но как-то удивил меня такой резкий скачок. Второе место держал Стайрон, третье — Катаев. Я к ним вернусь, конечно. Просят и Павла Васильева — он мне тоже очень интересен. Вознесенского просят. Спасибо. Но сегодня говорим про нашего Франсуа Вийона.

«Прочитала блестящие мемуары Анатолия Мариенгофа «Мой век, [моя молодость, мои друзья и подруги]», «Роман без вранья», и всё не оставляет меня мысль, что они с Есениным — Моцарт и Сальери. Не тому Бог подарил гениальность».

Нет, конечно, никакого сальеризма, мне кажется, в мемуарах Мариенгофа нет. Мариенгоф — человек гораздо меньшего таланта, хотя «Циник» — выдающийся роман. Я боюсь, беда его была в том, что его таланту просто не дано было развиться, потому что «Циники» написаны в почти отсутствующей в России традиции гротескного, я бы даже сказал — бурлескного романа. Героиня, которая застрелилась и продолжает смертельно раненная есть вишню в шоколаде — действительно такой романтический цинизм. Ольга эта прекрасная. Ни одна экранизация, даже ни одна театральная версия (хотя фильм [Дмитрия] Месхиева неплох, конечно) не передаёт этого ажурного стиля, в котором так замечательно сочетаются рудименты Серебряного века и какой-то большевистский новояз. Понимаете, это любовь на переломе, любовь двух молодых, но уже отравленных людей.

Я думаю, всего два писателя (и вы легко угадаете второго) сумели на стыке веков это так описать. Второй — конечно, [Константин] Вагинов. Мариенгоф и Вагинов — это герои переломного периода русской литературы, и только они сумели отразить это. Ну, может быть, немножко, отчасти о том же самом рассказывает набоковская «Адмиралтейская игла»: люди, у которых нет прошлого, а потом вдруг оказывается, что у них всё в прошлом. Это тривиально звучит. Они всё время придумывают себе прошлое, а им 16 лет. [Гайто] Газданов немножко, но он совсем другой, гораздо более сухой.

Мне очень нравится Мариенгоф. И он, конечно, не Сальери. И он не завидует Есенину. А как можно завидовать, когда на его глазах состоялся есенинский распад? Как можно вообще завидовать мёртвому? И вообще завидовать Есенину, каким его знал Мариенгоф, совершенно невозможно. Сначала они были однокашники, они были равны, а потом на его глазах Есенин просто превратился в руины и оставил подробную поэтическую хронику этого превращения.

«Наша давняя догадка о том, что масштаб места проживания влияет на масштаб дарования, с блеском подтверждается», — тут цитируют меня. «Насколько эта формулировка соответствует Василию Аксёнову, который начинал со «Звёздного билета», а заканчивал «Новым сладостным стилем»?»

Видите ли, Аксёнов поменял империю (собственно, как Бродский и советовал), он из одной империи уехал в другую. Тут можно говорить, конечно, не столько о территориальных влияниях, сколько о влияниях возрастных. Мне когда-то Аксёнов (да он многим это говорил — и [Алексею] Козлову, любимому своему джазмену, и [Александру] Кабакову) говорил: «Что-то, ребята, я в последнее время, старички, всё больше классику слушаю, джаз уже не так люблю».

Действительно переехавший Аксёнов сразу написал очень масштабную книгу, которую на Западе часто сравнивали с «Войной и миром», там это считали блестящей удачей, — он написал трилогию «Московская сага». Фильм, её экранизировавший, кажется мне очень слабым, но книга эта по-своему замечательная. Это, по сути, готовый сценарий. Очень американский роман. Я сейчас готовлюсь как раз к докладу, который буду делать в Стэнфорде в среду. Там доклад у меня — «Американские приключения «Доктора»» — о том, как «Доктор Живаго» воспринимается, рецепцируется в Америке. Американская рецепция — это довольно тонкая штука. Американцы могут читать, любить и понимать только то, что сделано в американской традиции.

Так вот то, что написал Аксёнов, в очень американской традиции: вся история, по сути дела, служила только тому, чтобы двое встретились, чтобы двое полюбили друг друга. У революции нет другого смысла. И точно так же в трилогии «Московская сага» Аксёнова — очень точно по-американски — вся история служит тому, чтобы правильно устроились судьбы героев, а особенно, конечно, роковой женщины Нины, которая написана с талантом и аппетитом.

Д.Быков: Никакого сальеризма, мне кажется, в мемуарах Мариенгофа нет

Я не думаю, что талант Аксёнова как-то стал жиже или стал блёкнуть в Штатах — напротив. Просто возраст, такие вещи… Он стал более эпичен. Кроме того мне кажется, что его великолепное хулиганство никуда не делось. Его поздние рассказы лучше романов. И сборник рассказов «Негатив положительного героя» значительно превосходит то, что писал он писал в семидесятые.

«Что вы думаете о концепции «метамодернизма» как осцилляции между миром идей…» Про осцилляцию ничего не знаю, а о метамодернизме могу сказать.

Метамодернизм — это голландская концепция, (её придумал [Робин] ван дер Аккер, по-моему), довольно популярная и сегодня. Она предложена вместо термина «пост-постмодернизм», то есть это как бы вместо того, что будет после модернизма. Это то, что когда-то мне сказал Илья Кормильцев, предсказав это, потому что эта концепция свежая (ей лет пять, по-моему). Кормильцев мне в 2000 году сказал: «Преодоление постмодернистской иронии, поиск новой серьёзности — это задача на ближайшие десятилетия. И решаться эта задача будет с помощью неоромантизма и новой архаики. Это преодоление иронии через архаику». Насчёт архаики он не ошибся, к сожалению. Архаика торжествует во многих отношениях.

Метамодернизм — это другой выход. Это как бы более сложный модернизм, возврат к модернизму — как я думаю, искусственно прерванному, искусственно абортированному в 20-е годы, — возврат к модернизму в условиях массового общества. Главными фигурами метамодернизма считаются [Джонатан] Франзен и, конечно, мой большой любимец Дэвид Фостер Уоллес. Конечно, там наличествует ирония, но в общем это серьёзное и даже трагическое отношение к жизни. Бесконечная сложность, усложнённость; сетевая структура повествования; свободное плавание во времени; неоромантические установки, то есть установки на совершенство одинокого героя, на отход от толпы, на определённую контрадикцию с ней, наверное. Это интересная концепция. Я, в общем, за метамодернизм, то есть за новых умных, грубо говоря. Я за то, чтобы постмодернистское время как можно скорее закончилось. Да и его, по-моему, не было.

«Как вы относитесь к повести Ольги Славниковой «Стрекоза, увеличенная до размеров собаки»? В ней очень убедительно изображены суперавторитарная мать и её ненормальные отношения с дочерью. Можно вспомнить также «Похороните меня за плинтусом». Насколько эта тема популярна в литературе?» Саша, спасибо и вам большое.

Саша, в чём проблема? Такие вещи обычно пишутся всё-таки на материале личной биографии. А человек, который бы рискнул, как Павел Санаев, такое про себя рассказать, — таких людей очень мало. В принципе, авторитарная мать и замордованная дочь — это довольно распространённая история. Она есть и в «Обелиске» у [Владимира] Сорокина в предельно доведённом до абсурда виде. Она есть, естественно, и в «Пианистке» [Эльфриды] Елинек, единственном её более или менее читабельном романе и единственном экранизированном. Она довольно распространена.

Почему молодец Славникова, на мой взгляд? Я вообще Славникову как писателя — не как организатора литературы, не как критика, а как писателя — очень уважаю, я очень хорошо к ней отношусь. Оля, если вы меня слышите, я вам большой привет передаю! Мне нравятся многие сочинения Славниковой, причём ранние по преимуществу («Один в зеркале»), в большей степени «Стрекоза…» (как я когда-то писал, что это «рассказ, увеличенный до размеров романа»). Конечно, ему некоторые сокращения пошли бы на пользу, но всех нас надо бы сокращать, если на то пошло. Как говорил у Горького один герой [Александр Кириллыч, «Рассказ о необыкновенном»]: «Тебе бы, мешок кишок, надо упростить меня».

Так вот, эти отношения у Славниковой хороши тем, что всё-таки это обоюдная трагедия. Кстати говоря, в «Бифем» у [Людмилы] Петрушевской, где вообще две головы насажены на одно тело, тоже такая страшная метафора семейной паутины, опутывающей человека. Надо видеть при этом и трагедию дочери, и трагедию матери — вот это очень важно — то, что сыграла [Анни] Жирардо в «Пианистке». Потому что если это просто угнетение, если это просто надругательство, то это история без настоящей трагедии. А в «Стрекозе…» есть трагедия. Немножко ей вредит натурализм определённый, мне кажется, — ну и бог с ним. В принципе, для того чтобы написать такую историю, надо обладать феноменальным личным бесстрашием

Тут есть вопрос, кстати, про «Стеклянный шарик» Ирины Лукьяновой: «Что ещё можно почитать в таком же духе?» Спасибо большое, я ей это всё передам. «Стеклянный шарик» — тоже такая одинокая вещь в литературе, потому что о детской травле, о детском одиночестве в школе может написать хорошо только человек, который был в этом положении. А человек, который был в этом положении, не будет об этом писать, потому что ему страшно, ему стыдно. Ну стыдно признаваться, что тебя травили, что тебя били. И никто же не понимает, что травят обычно как раз не чмошного, не слабого, а травят как раз потенциального лидера, чтобы он этим лидером не стал. В повести Лукьяновой это очень хорошо показано. Хотя, на мой вкус, она, может быть, чрезмерно депрессивная. Тут, наверное, есть какая-то моя собственная вина.

«Знакомы ли Вы с творчеством Малколма Брэдбери? Ваше мнение о его романе «В Эрмитаж»?»

Малколм Брэдбери — гениальный писатель. Я часто употребляю слово «гениальный», как вы заметили, но это действительно гениальный писатель. Как раз лучший его роман, по-моему, не «В Эрмитаж» и даже не столь знаменитый «The History Man» (у нас его перевели как «Исторический человек»), и даже не «Профессор Криминале», так хорошо в своё время переведённый Борисом Кузьминским и товарищами, а лучшая его книга, на мой взгляд, — это «Обменные курсы» и прилагающийся к ней путеводитель «Why Come to Slaka?», «Зачем ехать в Слаку?» (он у нас не переводился).

Кто такой Малколм Брэдбери вообще? Это писатель, которого относят традиционно к американскому или к английскому, или к вообще западному университетскому роману. То есть это человек, который хорошо пишет пародийные, комические романы о жизни интеллигенции, но, конечно, Брэдбери гораздо шире этого. «Обменные курсы» — это роман… Я после него, кстати говоря, очень многое узнал. Так сказать, были какие-то странные совпадения с «Орфографией» (в описании оперы). Это совершенно родной мне писатель, которого я не знал и близко, когда писал эту вещь. Роман, по-моему 1982 года.

Д.Быков: Я в семь лет прочёл «Собаку Баскервилей»

Там пожилой профессор едет в страну соцлагеря Слаку, которая сочетает в себе балканские, советские, румынские, польские черты. Это славянское, южнославянское государство, где производят единственный сувенир — персиковый ликёр, персиковую водку. И есть единственное искусство — национальная опера. Все друг за другом шпионят. Там есть писательница-диссидентка, которая ради своего продвижения на Западе ему отдаётся. Там есть агент спецслужб, который за ним следит и пытается его использоваться. В общем, это роман о том, как тоталитаризм изуродовал абсолютно всё, как чистый, добрый, тихий американский профессор приезжает в страну людей, у которых давно двойная мораль, нет ничего святого, которые измордованы страхом; все они ужасно противные, всех их ужасно жалко. Это такой горький роман! И он так прекрасно переведён! И так смешно придуманный! Все приметы этой Слаки… Вот этот путеводитель «Why Come to Slaka?» — это просто самая смешная книга, наверное, которую я читал по-английски.

В общем, Малколма Брэдбери я очень люблю и вам всем рекомендую. «Обменные курсы», по-моему, Кудрявцева перевела, если я ничего не путаю. Сейчас уточню. [Екатерина Доброхотова-Майкова — прим.] «Обменные курсы» лежали — во всяком случае, ещё год назад — не распродаваемые во многих московских книжных магазинах. Думаю, можно их найти и сейчас.

«Вы упоминали, что Анька из «ЖД» считается вашим идеалом женщины. А смогли бы вы сойтись с повзрослевшей Анькой?» Наверное, нет. Анька же святая. Трудно жить со святыми. С похожей на неё — да, наверное. Но всё-таки Катька из «Эвакуатора» как-то мне значительно ближе.

Да, вот «Стеклянный шарик» назван «мощнейшей историей». Спасибо, но я пиарить не могу своих.

«Как вы считаете, в школе соответствующего уровня можно заинтересовать и увлечь любого ученика, или есть категории, за которые браться бесполезно?» Спасибо на добром слове, testik.

Я должен, по идее, ответить, что любого, но — нет, не любого (я реалист всё-таки). Дело в том, что есть люди, рождённые для профессии, которой либо уже не существует, либо ещё не существует. У меня был про это стишок: «В Англии пятнадцатого века // Спивается компьютерный гений». Есть профессии, которых ещё нет. Есть призвания, о которых мы ещё не знаем. Не каждого ребёнка можно заинтересовать нынешним миром. Наверное, учитель должен у каждого нащупывать — не скажу, что слабину, а наоборот — сильное что-то. Помните, как «Зимний дуб» у [Юрия] Нагибина: мальчик, который в школе был абсолютным лопухом, никого не слушал и не понимал, а когда учительница один раз идёт с ним домой, то он по дороге ей показывает и зимний дуб, и как снег в воде застывает, и как можно по орешкам отличить, лось это или не лось. Ну, удивительный какой-то текст! Видите ли, с каждым ребёнком домой не находишься, как это ни жаль.

И мне кажется, что тоннель роется с двух сторон — ребёнок должен сделать какое-то встречное усилие. Ну что мне всё время находить, где у него эта «открывашка»? Я думаю, что всех заинтересовать нельзя. Поэтому я исхожу из того (не знаю насчёт политики), что педагогика — это искусство возможного. Есть у тебя в классе три пары горящих глаз? Слава богу. Для них и говори. А остальные подтянутся. Просто исходить из слабейших — неправильно.

«Ваше отношение к фильму «Чучело»?» Прекрасный фильм. Там очень сильные были все эти сцены избиения под рок-музыку. Знаете, какая штука? Я сейчас стал его смотреть и понял, что я не выдерживаю, не выношу, потому что он слишком всё-таки мрачен, он слишком безвыходен: пейзажи эти, дети эти. Тогда были такие дети. Были очень страшные классы. Были очень страшные взрослые и дети, растлённые цинизмом, такие маленькие старички. Сейчас, в общем, мой нынешний, если угодно, старческий взгляд уже не выдерживает этой жестокости. Это очень жестокая картина.

Д.Быков: Сцена богослужения в тюрьме — самое страшное из написанного Толстым

«Знаете ли вы писателя Серафима Роуза, — да, знаю, — и христианского философа Льва Тихомирова?»

Вот насчёт Льва Тихомирова я не знаю, можно ли его назвать «христианским философом». Даже «православным философом» его можно назвать вообще с большой натяжкой, если под православием разуметь официальный извод, такой церковный. Лев Тихомиров меня не очень привлекает, честно вам сказать. Я вижу в нём… И в его ранней революционной юности, и в его позднем раскаянии мне видится ужасная чрезмерность. Но это отдельный и долгий разговор, в который я не хочу впадать.

«В романе «Каждый умирает в одиночку» мне запомнился образ маленького и слабого мужчины, которого унижает и преследует режим и которого пригрела добрая немка. А что вам запомнилось в этом романе?»

Больше всего запомнились моменты, связанные, конечно, с ожиданием смерти, с протестом против смертной казни и вообще с состоянием ума смертника, с состоянием ума приговорённого. Это грандиозный роман, хотя и немножко… Понимаете, это роман, как мне кажется, все-таки сломленного человека. [Ганс] Фа́ллада был в этот момент уже… Или Фалла́да, или Фаллада́. Я всё-таки настаиваю на том, что Фаллада́, хотя все утверждают, что Фалла́да (мне так удобнее просто). Мне кажется, когда он писал этот роман предсмертный, он находился в состоянии полного неверия в человечество. Я не вижу там выхода. Это нормальное положение человека, который прошёл через фашизм.

«Почему в России так сильно распространился New Age с его мешаниной смыслов, конспирологией и эзотерикой?»

А почему в России так сильно распространилась в своё время антропософия, которую Мандельштам так точно назвал «тёплой фуфайкой для неофитов»? Ну, удобно. Красивые термины, вроде бы красивые идеи, такая смесь космополитизма и экуменизма, да, действительно конспирологии, экологии, музыка нью-эйджевская. Я знал очень серьёзных людей, увлечённых New Age, чистым бытом, экологической чистотой. Но это очень скучно, по-моему.

О, вот это приятный вопрос! Это кто-то читал текст. «Можно ли сказать, что «отказ от конвенций» Толстого в «Воскресении» — это своего рода экзистенциализм? Разве тот же Сартр в «Тошноте» не отказывается от конвенций, рисуя детально всю животность человека? Оба писателя как бы сдирают с человека всю историю и оголяют его существо, поэтому «Воскресение» так страшно читать».

Ну конечно, если понимать под экзистенциализмом концепцию «голого человека на голой земле» — концепцию в версии Камю, концепцию предельной ответственности человека за свои слова. Потому что то, что потом (могу вам порекомендовать тоже замечательного философа) до абсурда развил Лешек Колаковский… Он говорит: «Вообще для человек не может быть морального авторитета. Есть только ваша ответственность, ваш выбор, и ничья чужая этика человеку не подходит». В этом смысле Толстой, конечно, такой экзистенциалист.

Но у Толстого же, понимаете, всё-таки есть очень сильные, очень радикальные нравственные опоры — это вера и это семья. Толстой особенно отважен и особенно радикален там, где он разоблачает антихристовую веру, государственную веру, огосударствление христианства. Это великая мысль, конечно. И «Воскресение» так страшно читать ещё и потому, что это, как казалось современникам, роман предельного цинизма. Конечно, сцена богослужения в тюрьме — самое страшное из написанного Толстым. Помните, когда там священник вытер усы, выпил кровь Бога, закусил его плотью, обсосал усы и продолжил службу в алтаре. Да, это страшные слова, конечно.

Это такой экзистенциализм в том смысле, что действительно предельный отказ от конвенций. Но толстовский отказ от конвенций — ведь это особенность его не мировоззрения, а его художественного метода. В этом-то всё самое интересное: у Толстого стиль идёт впереди философии, философия возникает вследствие вот этой стилистической революции. А у экзистенциалистов иначе. Поэтому Сартр пишет, по-моему, гораздо слабее.

«Как вы относитесь к Вудхаусу и в первую очередь к «Дживсу и Вустеру»?» Спасибо и вам.

Я очень плохо отношусь к [Пеламу] Вудхаусу, и мне, ребята, очень стыдно это говорить. Я не могу вообще Вудхауса читать. По-моему, это ещё хуже, чем [Джером Клапка] Джером. Хотя Джером милый, и там у него есть смешные куски. А Вудхаус — это какая-то мелочёвка. И меня совершенно этот идиллический быт Вудхауса не умиляет. И этот старик, безумно влюблённый в своих свиней, лорд этот тоже меня раздражает. Мне кажется, это всё игры какие-то. И настолько это несерьёзно, мелко, страшно многословно — какое-то жевание мокрой ваты.

Понимаете, формально говоря, Вудхаус — это, конечно (под оккупацией был человек), вообще бегство от кошмаров XX века, но это бегство в такой сироп… Я не могу эту карамель читать. Я помню, что с Натальей Леонидовной Трауберг, Царствие ей небесное, у меня были долгие споры на эту тему. Она как раз очень любила Вудхауса и говорила, что это ангел. Мне кажется, что у ангела должен быть более высокий и более трагический, что ли, взгляд на вещи. Понимаете, я всегда проверяю по степени удовольствия, которое доставляет текст. Я могу себе внушить, что то или иное произведение прекрасно, но если оно мне не доставляет удовольствия… Даже дело не в удовольствии — я просто не могу это читать. Я это в себя заталкивал, по замечательному сравнению Виктории Токаревой, как «несолёный рис». Я не могу читать это.

«Артур Конан Дойль отметился в вашей жизни?» У-у как он отметился в моей жизни! Я в семь лет прочёл «Собаку Баскервилей».

«Кому бы из актёров-современников вы бы доверили записать свои аудиокниги?» Знаете, он бы никогда не взялся, но мой любимый голос — это Ливанов (к вопросу о Конан Дойле и Шерлоке Холмсе). Я очень люблю этот голос, но, конечно, у него другие проблемы.

«Насколько велика потеря для нашей и мировой литературы ранний уход Пушкина и Лермонтова? Возможно, они искали смерти, но как творцы они много унесли с собой или нет?»

Если верить предсмертным словам Пушкина, у него очень много было замыслов. Он, так сказать, был подсечён на взлёте. И я думаю, что если бы замышленный им «побег в обитель трудов и чистых нег» удался, то мы получили бы великую прозу. Всё-таки «Русский Пелам», замечательный роман, был задуман, была задумана и почти написана «История Петра [Первого]», были задуманы и новые пьесы. Я думаю, что он действительно подарил бы нам творения истинно шекспировской мощи.

Что касается Лермонтова, то про него Толстой сказал: «Если бы этот мальчик прожил ещё десять лет, нам всем нечего было бы делать». Лермонтов собирался писать историческую трилогию времён Екатерины и заканчивать её 1805 годом. Так что план «Войны и мира» носился в воздухе, просто Толстой первым нашёл форму для этого произведения, точнее, позаимствовал её у Гюго, радикально переосмыслив. Я очень люблю детям задавать вопрос: «Почему Толстой придумал «Войну и мир» в 1856 году, а писать начал в 1863-м?» Потому что в 1862-м вышли «Отверженные», и он понял, как надо писать исторический роман. Другое дело, что, конечно, «Отверженные» гораздо слабее «Войны и мира», но ничего не поделаешь — форма свободного романа там найдена.

Лермонтов был на пути к этому, тем более что роман в повестях, роман в новеллах им был уже освоен — довольно радикальный, абсолютно революционный жанр. И я думаю, что если бы он прожил ещё пять-шесть лет… Ну, насчёт пяти-шести тоже трудно сказать, потому что всё-таки ужасный период безвременья, период малописания — страшные 1840-е годы, заморозки, которые убили его в самом начале. Не зря Николай [Первый] сказал «собаке — собачья смерть» о нём. Я думаю, что Лермонтов, может быть, по-настоящему развернулся бы в начале 1850-х, когда повеяло чем-то таким. А так… Понимаете, для него была бы страшная проблема — пережить так называемое «мрачное семилетие» [1848–1855 гг.], последние годы Николая. Пушкин имел какие-то адаптивные механизмы, а этот был абсолютно без кожи. Если уж он в 1841 году не выжил, и фактически это было искание смерти… Но я думаю вполне серьёзно, что мы ещё прочтём то, что он написал, потому что, я думаю, ничто не пропадает, ничто не исчезает, и смерть — это далеко не всё.

«Есть ли в кино для вас эпизод или диалог, который вы пересматриваете или просто возвращаетесь к нему мысленно?» Да. Мой любимый диалог в кино: (это, кстати, [Наталью] Рязанцеву, автора этого диалога, всегда ужасно раздражает, потому что она говорит: «Мы это писали для того, чтобы выбросить это из картины»): «Чужие письма читать нельзя». — «А почему нельзя?» — «Нельзя — и всё».

Мы вернёмся к этому разговору через три минуты.

РЕКЛАМА

Д. Быков Продолжаем разговор. Дмитрий Быков, «Один» в студии, и 300 вопросов…

«Какие фильмы эпохи советского застоя произвели на вас наибольшее впечатление? У меня, например, это был фильм «Пацаны»».

Только что отсюда ушла Лена Коренева, мой кумир абсолютный. И, конечно, «Ярославна, королева Франции» была для меня поразительным шоком — и не только потому, что там звучали великие песни Кима и Дашкевича: «Барон Жермон», «Жажда усталых полей [коней — прим.]», «На престоле добрый король сидит» и так далее. Мы же с магнитофонами ходили в кино на эту картину! И не только потому, что там была изумительная Коренева, мой идеал — и тогдашний, и нынешний (наряду с [Верой] Глаголевой). Просто это был очень нестандартный подход к истории, очень живой. Это [Игорь] Масленников же снимал, я очень его люблю.

Из других фильмов, сильно на меня подействовавших… Кстати говоря, из польского кино (мы же говорим о социалистическом вообще) на меня такое впечатление произвело «Дело Горгоновой» Януша Маевского, что я пересматриваю эту картину до сих пор постоянно. Я её посмотрел примерно лет двадцать спустя — и оказалось, что я её помню практически покадрово. И я думаю, нас таких много. Это детектив без разгадки, к тому же детектив документальный. Очень страшный. В каком-то смысле не менее страшный, чем «Перевал Дятлова». Там совершенно великая роль Эвы Далковской, но дело даже не в этом. Очень страшная действительно картина. Музыка прекрасная. Ну, это всё гениально. Маевский — очень хороший режиссёр. Он у нас известен благодаря «Локису», но он много чего наснимал. Одно время он был лидером вообще польского Союза кинематографистов.

Что касается советских фильмов. Я очень любил Ричарда Викторова, космическую дилогию — и «Отроков [во Вселенной]», и «Москву — Кассиопею». Кстати говоря, и «Большое космическое путешествие» с замечательной песенкой [Алексея] Рыбникова и [Игоря] Кохановского, вот этой: «Как будто по ступенькам…» — до сих пор слёзы вообще подкатывают! И как хотите, ребята, а на меня очень сильно подействовало «Вам и не снилось…», очень сильно: и [Татьяна] Аксюта с [Никитой] Михайловским, Царствие ему небесное, и тоже гениальная музыка, и в переводе [Аделины] Адалис стишки из тагоровского романа, из «Последней поэмы». Ох как я это любил! Это было выдающееся кино! Старик [Илья] Фрэз… Это было грандиозно!

А из таких серьёзных фильмов мне очень нравилось то, что делал Виктор Титов. «Вальс» мне нравился чрезвычайно. Я совсем ребёнком его увидел, но мне здорово понравился. И, конечно, «[Здравствуйте], я ваша тётя!» и «Открытая книга». Титов был интересным кинематографистом. Я надеюсь, что его имя не будет забыто. [Валерий] Лонской, как-то на меня «Летаргия» произвела очень сильное впечатление с [Андреем] Мягковым. «Летаргия» — диагноз, поставленный эпохе. Этот фильм шёл каким-то пятым-восьмым экраном, но у нас он шёл. Подростковое кино было хорошее. Я вообще любил советское кино. «Ключ без права передачи» — конечно! [Георгий] Полонский какую написал историю!

[Андрея] Ростоцкого я очень любил. Нет, вообще хорошее было время. «Доживём до понедельника» — это фильм, который во многом просто определил моё мировоззрение. Я должен вам сказать, что пока мне Игорь Старыгин не объяснил, про что картина… А он играл там, помните, страшно противного Костю. Он очень точно мне сформулировал: «Этот фильм о том, как учитель истории не может больше преподавать эту историю». Великое кино абсолютно, очень глубокое.

Д.Быков: Американская рецепция — это довольно тонкая штука

Хороший вопрос: «Согласно вашей периодизации отечественной истории, после текущего заморозка обязательно должна начаться оттепель. Вопрос в том, как будет происходить этот переход».

Я не уверен, что мы сейчас переживаем конец заморозка. Мы переживаем пик заморозка, и после этого заморозка… Он обычно разрешается внешним конфликтом, внешним катаклизмом. Уже этот катаклизм подбирается со всех сторон. Уже была попытка Новороссии. Будет, видимо, Сирия. (Очень мне понравилась широко распространяемая в Интернете песня «Гляжу в озёра Сирии».) Много мрачного приходит на ум. Без внешнего конфликта такие ситуации не разрешаются. А почему это так? Вот об этом собственно и мой роман «Июнь», который я заканчиваю. В чём там история, как мне кажется? Придётся делать долгий экскурс, ребята. Не хочу я вас этим всем грузить, но ничего не поделаешь.

Короче, я очень люблю валить студентов вопросом: «Поэма без героя» Ахматовой написана в сороковом году (большая её часть), а в тринадцатом году происходит её действие — что роднит эти годы? Если студент догадывается, что это два предвоенных года, тогда он понимает, про что «Поэма без героя». «Поэма без героя» про то, как расплатой за частные грехи является общая катастрофа, про то, как люди забывают мораль… А история гибели [Всеволода] Князева — это, конечно, история тотального аморализма: любовник одного поэта, любовник другой поэтессы, любовник третьей актрисы, стреляющийся из-за того, что он запутался. И все они… «Все мы бражники здесь, блудницы». «Уверяю, это не ново… // Вы дитя, синьор Казанова…», — это всё переосмысление тринадцатого года. Все эти детские грехи наказываются страшной взрослой расплатой. Вот о чём поэма. Ну, это один из её слоёв.

Так вот, мне кажется, что массовое забвение морали, которое происходит во времена тоталитаризма… А мы с вами уже говорили о том, что тоталитарность морали никак не способствует. Этот массовый отказ от нравственности можно выправить только войной.

Почему я думаю об этом с таким ужасом? Потому что ведь масса моральных, масса добрых, масса совершенно незаметных людей — они расплачиваются вместе со всеми. Ну хорошо, вот кошмары тридцать седьмого года: действительно общая чудовищная невротизация, военный невроз, невроз ожидания войны. Кошмарное, страшное напряжение эпохи — чем оно может разрешиться? Только войной. Ну хорошо, а дед мой — тихий рабочий завода им. Лихачёва, тогда ещё им. Сталина, ЗИСа — чем виноват? Чем бабка моя виновата? Чем виноваты миллионы людей, которые никак в этой вакханалии не участвовали? Ну хорошо, есть эта ночная вакханалия террора, «театр террора» — Сталин собирает у себя артистов и спаивает их коньяком, беседует с [Борисом] Ливановым о Гамлете. Все врут, пишутся какие-то отвратительные книги, снимаются отвратительные фильмы, типа «Ошибки инженера Кочина». Общество деморализовано полностью, и никак этот «вывих» вправить нельзя. Только война может напомнить о каких-то простых добродетелях. Но почему за это должны расплачиваться миллионы?

Вот сегодняшняя Россия. Почитаешь Facebook — так действительно ничего спасти нельзя. Все врут, все клевещут, все ругаются друг на друга. Слово не так скажешь — тебя начинают испепелять. Ну просто тотальное падение! Ощущение, что вообще здоровых не осталось, свихнулись все. Чем это можно выправить? Простыми вещами — когда вспоминаешь, что «лучше нет воды холодной», как в »[Василии] Тёркине», когда понимаешь, что нужна какая-то дружба, плечо, взаимовыручка. Что об этом может напомнить? Великая встряска.

Ну а чем виноваты миллионы моральных людей, которые в это время живут в стране? Я могу перечислить вокруг себя сотни, тысячи высокоморальных людей, живущих чистой и простой жизнью. Но оказывается, что великие испытания неизбежно приходят, когда в обществе не остаётся простых критериев. Вот почему ситуации террора, ситуации заморозка не могут разрешиться без войны. Кто бы объяснил Николаю I, что он загнал общество в тупик, если бы не случилось Крымской войны? Он же сказал перед смертью Александру II, своему сыну: «Я оставляю тебе державу не в лучшем виде». Так он и понимал. А некоторые даже вообще считают, что он покончил с собой.

Короче, я боюсь, что мы живём сейчас не накануне оттепели, а накануне такого катаклизма, который всем нам напомнит о каких-то простых вещах. Я ещё раз говорю — не призываю, не прогнозирую, я не занимаюсь вангованием, — я говорю о закономерностях неизбежных, которые до меня много раз описаны. Вот то, что мне приходится сейчас в простом, чисто теоретическом разговоре всё время думать о каких-то сладострастных доносчиках, которые сидят и прислушиваются к каждому слову, и хотят написать о разжигании… Ну, ребята, как это гнусно, как это вонюче! В какую страшную вонь мы себя загнали! Вот если бы вы об этом подумали — не о «тучных» годах, не об экономическом процветании, а о той вони, в которую мы загнали себя, о той омерзительности, в которой мы научились находить наслаждение!

Я знаю многих моих бывших друзей, которые, совершая гадости, испытывают почти оргазм. Это действительно большое наслаждение. Фашизм — это и есть sin of pleasures. И сколько же у нас человек сейчас получают это sin of pleasures, это запретное удовольствие — вот что ужасно-то! И самое ужасное — что без большой встряски вернуться к норме не получится, как не получилось это и у России в семнадцатом году.

«Есть ли у вас любимое стихотворение [Юрия] Левитанского? Как вы оцениваете его творчество?» Есть. Одно время он мне сильно нравился. Хороший был человек, интересный поэт, очень интересно работал с ритмом. Любимое стихотворение — это «Я, побывавший там, где вы не бывали…», оно называется «Новогоднее», насколько я помню:

Я, побывавший там, где вы не бывали,

я, повидавший то, чего вы не видали,

я, уже там стоявший одной ногою,

я говорю вам — жизнь всё равно прекрасна!

Да, говорю я, жизнь всё равно прекрасна,

даже когда несносна, когда опасна,

даже когда ужасна, совсем ужасна —

жизнь, говорю я, жизнь всё равно прекрасна!

Да, говорю, прекрасна и бесподобна,

сколько ни своевольна и ни строптива —

ибо к тому же знаю весьма подробно,

что собой представляет альтернатива…

Дружба была и верность. Нужда и злоба.

Комья земли стучали о крышку гроба.

Старец Харон над темною той рекою

ласково так помахивал мне рукою —

дескать, иди сюда, ничего не бойся,

вот, дескать, лодочка, сядем, мол, да поедем…

Как я ногтями в землю впивался эту!

Как повторял в беспамятстве — не поеду!

Здесь, говорил я, здесь хочу оставаться!

Небо багрово-красно перед восходом.

Лес опустел. Морозно вокруг и ясно.

Здравствуй, мой друг воробушек,

с Новым годом!

Холодно, братец, а все равно — прекрасно!

Это очень хорошие стихи! Это совсем поздние стихи уже, незадолго до смерти. Нравится мне очень, конечно, «Кинематограф»: «Это город. Ещё рано. Полусумрак, полусвет…» Я мог бы его прочесть, я наизусть его знаю. Очень мне нравится, конечно, знаменитый «Сон об уходящем поезде», который Никитин так душевно поёт.

Да нет, хороший был поэт. Он звёзд, конечно, с неба не хватал. И мне кажется, что многие его стихи укладываются целиком в одно-два стихотворения Окуджавы (например, в «Оловянного солдатика»), но в своих экспериментах с ритмом, в своих экспериментах с рефренами он был, мне кажется, даже радикальнее Окуджавы. Я бы с Юнной Мориц его сравнил, с Мориц 70-х годов поставил бы его рядом, у них очень много общих мотивов. И не зря авторская песня так их обоих полюбила. Царствие ему небесное. Юрий Давыдович был хорошим поэтом. А особенно мне нравится ещё у него, конечно, его великолепный дар пародиста, потому что его пародии почти все — это очень смешно.

Д.Быков: Метамодернизм — это голландская концепция, её придумал ван дер Аккер, по-моему, довольно популярная и сегодня

«Ваше мнение о Роджере Уотерсе как поэте и композиторе?» Это гениальный поэт. Pink Floyd — это моя самая любимая группа. И я думаю, что «Стена» — лучший музыкальный альбом, когда-либо написанный. Вы знаете, что у меня вкус своеобразный. Я считаю, что две величайшие рок-группы — это «пи́нки» времён Гилмора и Роджера Уотерса и, конечно, «Наутилус» времён Кормильцева. Тут, кстати, меня поправили, что «Лабрадор-Гибралтар» написал [Анатолий] Гуницкий. Спасибо большое. Я Гуницкого вообще очень люблю. «Пятнадцать голых баб» — тоже гениальное произведение. По-моему, это тоже он.

«Порекомендуйте моему приятелю — начитанному американцу — хорошую книгу о современной России». «Ненастье» [Алексея] Иванова, я думаю. Во всяком случае это точная книга, там много обобщений важных. И если уж что-то читать, то, конечно, я здесь Иванову доверяю больше других. Можно прочесть роман [Романа] Сенчина «Информация» — по-моему, тоже довольно интересный. И, конечно, Людмилу Петрушевскую, «Песни восточных славян» — по-моему, неплохо.

«Какой русский религиозный философ для вас наиболее значим и почему?» Однозначно и безусловно — [Павел] Флоренский, потому что все остальные — это не религиозные философы, а религиозные публицисты. Некоторые системы точных взглядов, очень глубокие и опасные прозрения были, на мой взгляд, только у Флоренского. [Ивана] Ильина я не могу назвать религиозным философом, это тоже публицист, очень качественный. Я не беру сейчас строго научные его работы (гегелианские и так далее), я беру именно «О сопротивлении злу силою».

«Ваше мнение о Рерихах? Философами их назвать сложно, — просто бальзам на душу, их нельзя называть философами, — но они почему-то очень популярны».

Ну как популярны? Грех рекомендовать свои тексты, но посмотрите в последнем «Дилетанте» мою статью о [Максимилиане] Волошине и обратите внимание… Многие, кстати… ну, не многие, но человека три сопоставляли бесконечные крымские акварели Макса с бесконечными — две тысячи и один — гималайскими пейзажами Николая Константиновича [Рериха]. Многие спросят: а какой резон был писать столько гималайских пейзажей или крымских акварелей? Ответ очень прост: а какой резон был Господу создавать столько скал, гор, облаков, птиц, каких-то пейзажей? Это героическая попытка сотворчества, попытка освоить мир, воссоздать его на полотне.

Я совершенно скептически отношусь к секте Рерихов, в общем, даже довольно брезгливо, к их теологическим и особенно к их моральным воззрениям, но Рерих был выдающийся художник, замечательный мыслитель, интересный человек. И, кстати говоря, его стихи в детстве — сборник «Письмена» — действовали на меня довольно сильно, такие таинственные верлибры. Он, конечно, интересный. Только не нужно следовать этому учению (Агни-йоге) и не нужно делать из него культ, а нужно просто расценивать это как очень интересный оккультистский эксперимент.

«Помню вашу статью в защиту поэтессы Витухновской. Поэтесса, как известно, попалась на наркоте. Вы по-прежнему уверены, что не ошиблись?»

Я не знаю, на чём она попалась. Я знаю, что на наркоте попадаются многие. А прессовали, требуя показаний на московскую «золотую молодёжь», одну Витухновскую, и она держалась очень крепко. Алина Витухновская мне противоположна практически во всём, но я считаю её талантливым поэтом и хорошим человеком. Вот так вот я считаю. И я не отрекаюсь ни от чего мною написанного вообще никогда. У меня бывают какие-то глупости, но я в них каюсь, как правило почти сразу. А вот так, чтобы я менял своё мнение о человеке — редко.

Вот про Вийона, ещё про Вийона, ещё про Вийона… Спасибо. Будет.

«Хочется задать вопрос: почему те, кто сейчас выступает против «засилья попов в школах», не вспоминают, что в девяностых было не продохнуть от «штейнерианцев», Агни-йоги и прочих оккультистов сектантов?»

Ну как же это не вспоминают? Мы с Кураевым (простите меня за такое панибратство), мы с отцом Андреем боролись против Богородичного центра, который пытался влезть во множество школ. Против сайентологов, которые лезли и в школы, и в институты, и везде, тоже я вёл отчаянную борьбу с того самого момента, как вообще узнал о секте Муна. И против мунистов боролся тоже, и против [Лафайет] Хаббарда. Я сразу понял, что и мунисты, и сайентологи — это типичные тоталитарные секты.

Всё, что писал тогда [Александр] Дворкин, было для меня абсолютным бальзамом по сердцу. И я вообще уверен, что «Сектоведение» — одна из величайших, важнейших книг девяностых и нулевых годов. Поэтому мне эти претензии совершенно не по адресу. А то, что действительно тогда за духовность принимали всё что угодно — да, была такая глупость. Ну, ничего не поделаешь. Точно так же в первые годы советской власти к большевикам примазалось множество всякой ерунды.

«Как вы относитесь к Густаву Майринку?» Как вам сказать? Это тот редкий случай, когда понимаешь, что не моё, но хорошо. «Голем» — роман, в котором я всегда путаюсь. Я не могу понять, что там происходит, он очень путаный. Но меня восхищает атмосфера — вот эта атмосфера бесконечного дождя, еврейского местечка, таинственных кабалистических историй, вот этот страшный глиняный чувак, который там сидит. Нет, здорово! Я не читал «Вальпургиеву ночь» толком, не перечитывал её лет с пятнадцати-шестнадцати (ещё в старых каких-то изданиях), но «Голема» я перечитываю довольно регулярно.

Я рискну сказать: что такое Майринк на фоне Перуца? О Перуце знают единицы. Ведь Лео Перуц… Ребята, если кто-то действительно… Тут просят меня порекомендовать книгу, от которой не оторваться. Если действительно есть книга, от которой не оторваться, то это «Маркиз де Болибар». Вот это сюжет! Вот он придумал! Не зря Перуц был математиком. Он с математической точностью придумал сюжет. Там трюк такой, что сама судьба сводит приметы, события, и так точно они нанизываются, что события происходят. Но там математически точно выстроена фабула, что именно эти три приметы должны совпасть — чёрный дым и ещё что-то (сейчас не вспомню). «Маркиз де Болибар» — это действительно гениальная книга. И «Прыжок в ничто», конечно, замечательная вещь. Но самое лучшее — это «Мастер Страшного суда». Я думаю, что «Мастер Страшного суда» — это один из величайших готических романов, вообще написанных в XX веке (готических именно в смысле мрачности мировоззрения). Но Перуца кто знает? Перуца знают десять человек каких-то. Ну, двадцать. Ну, тысяча. Это, конечно, стыдно.

«Что вы думаете по поводу книги Анны Немзер «Плен»?» Я не думаю, что стоит человеку, не видевшему войны (во всяком случае, не участвовавшему в Великой Отечественной), о ней писать. Или уж надо тогда участвовать в какой-то другой войне, как Толстой участвовал в Крымской. Но Анна Немзер — очень талантливый человек. «Плен» — очень мастеровитая повесть, она мастеровито написана, на удивление профессионально, — что, наверное, естественно для дочери известного литературного критика [Андрея Немзера], которая с детства растёт в литературной среде и много читает. Пока я вижу именно эту мастеровитость. Ничего уничижительного в этом определении нет. Истории, там изложенные, безусловно, могли быть, но запаха их я не чувствую. Я не чувствую того личного опыта, который может всё в одной детали передать. Но мне нравятся там авторские отступления. Вообще Анна Немзер будет хорошим писателем. Я думаю, что когда-нибудь громкость литературного имени Немзеров будет связана именно с ней, а не с отцом (хотя отец тоже большой молодец).

«Интересно ваше мнение о творчестве Ника Кейва». Если вы имеете в виду «И узре ослица Ангела Божия», то мне когда-то эта книга показалась очень искусственной — искусственно мрачной, искусственно навороченной, — но страшно талантливой, как и всё, что делает Кейв.

«Почему «Эхо» не перепечатало ваш последний [стих с «Собеседника» про Жириновского?]» Не знаю. Это они сами без меня решают.

Про Мариенгофа сказал.

«На мой непросвещённый взгляд, вы не поняли «Суринам»». Ну, не понял — так не понял. Во всяком случае, мне… Тут советуют почитать Талмуд. Гностицизм… Ребята, трогательна вообще ваша уверенность в том, что ничего я об этом не знаю. И потом, я дружу с автором «Суринама» [Олегом Радзинским]. О чём мы говорим? Я довольно много с ним говорил об этой книге. Если вам кажется, что вы лучше её понимаете, то и дай вам бог здоровья.

«Я задавал вам вопрос о богатстве, а вы его проигнорировали». Ребята, я не могу отвечать на всё. «Если богатство — это хорошо, то почему человек, получивший богатство, настолько меняется в худшую сторону?» Я не говорю, что богатство — это хорошо. Я просто говорю, что бедность ещё не гарантирует вам моральности.

«Как вы относитесь к [Сэмюэлу] Беккету?» А вот это тот случай, когда я не понимаю и не люблю. Это не моё, совсем не моё. Прозу Беккета я никогда не мог читать — ну просто не идёт.

Вот [Джеймс] Джойс, например. Джойса всегда считают трудным автором, но ведь Джойс весёлый, Джойс смешной. На определённом уровне знания языка, когда «Поминки по Финнегану» не представляют для вас уж такого непреодолимого барьера (к тому же, слава богу, есть подробные комментарии), можно и в этом как-то разбираться, можно оценить джойсовские шутки. Но в Джойсе нет той мрачной и безвыходной напыщенности, которая есть в Беккете, нет этого отношения к жизни, как к тюрьме, как к инвалидности, уродству, несвободе, предсмертию — нет вот этой беккетовщины. И странно, что Беккет, будучи правой рукой Джойса, его помощником и секретарём, совершенно не взял от него вот этой божественной весёлости. Проблема, вероятно, в том, что он пил гораздо меньше.

«Как вы считаете, что в XXI веке может называться искусством?»

Возвращаясь к понятию метамодернизма: всё, что отмечено печатью авторства, печатью личности. Но то, что преодолели наконец этап постмодерна — этап, когда произведение искусства целиком определяется комментарием, характером комментария, комментатором и так далее, contemporary art… Этот период мы миновали. Понимаете, как Люсьен Фрейд обозначил в живописи торжество… Я думаю, что первый метамодернист — это Люсьен Фрейд.

«Интересно ваше мнение и отношение к творчеству Александра Петровича Никонова — [автора] «За фасадом империи»».

Александр Петрович Никонов — мой старый дружбан с большим стажем. И я вообще Сашу Никонова очень люблю. Ни с одним из его выводов я не согласен. Он голимый атеист, а я отношусь, как он презрительно говорит, к «боговерующим». Да и вообще много глупостей он говорит. Но он очень хороший парень (Никонов). И знаменитая его фраза про то, что люди с синдромом Дауна или люди с врождёнными патологиями — это не совсем люди, а «болванки»… Ну, я не точно цитирую, наверное.

Д.Быков: Страшная книга. Она — одновременно и книга борьбы со злом, и книга, в которой таится зло

Грубо говоря, я не принадлежу к тем, кто каждое лыко ставит в строку. Во-первых, для меня «Платон мне истина», как известно. Всё-таки для меня важно, что он мой друг. А во-вторых, он не то хотел сказать, он не хотел никого унизить и оскорбить. Просто люди, у которых вот такие дети случились, люди, которые пережили такую страшную трагедию, в компенсацию этой трагедии иногда стремятся обидеться на человека, который, может быть, ничего и не хотел такого сказать.

Я знаю, что родители детей-аутистов очень часто обижаются на любое употребление слова «аутизм», говорят: «Кто вы такой? Как вы смеете говорить об аутизме? Одно упоминание аутизма мешает нашим детям трудоустроиться». Я понимаю, что эти люди компенсируют свою трагедию, но набрасываться на всех им тоже не надо. Давайте хоть чуть больше терпимости. Ну, сказал человек — ну да. Мне когда-то Олег Табаков сказал… Я ему процитировал какую-то глупость Сергея Безрукова, а он говорит: «Ну да, иногда актёр говорит глупости, и даже довольно часто». Ну успокойтесь вы! Нельзя же каждое лыко ставить в строку. Пожалейте! Я думаю, что он не так уж глупо это сказал.

Вернёмся через три минуты.

НОВОСТИ

Д. Быков Ещё раз доброй ночи! Быков в студии с программой «Один».

«Голосую за лекцию об Энтони Бёрджессе. Не могу понять своё отношение к автору. «Апельсин» перечитывал с одинаковым удовольствием, но другие вещи — даже «Трепет намерения» — дочитать не могу, скучно. Стоит ли ещё что-то читать?»

Рассказ «Муза» стоит по-любому. Это, наверное, лучшее упражнение в шекспироведении, которое я знаю (наряду с [Юрием] Домбровским). Понимаете, какая штука, Тим? Бёрджесс писал, как вы знаете «[Заводной] апельсин» в довольно исключительных обстоятельствах: он узнал, что у него рак мозга, он узнал, что ему остаётся от трёх до пяти месяцев. А он вообще музыковед, как вы знаете. Он решил, что надо семью оставить с деньгами, — и решил написать бестселлер. И как-то он свой рак выписал в эту книгу, он оставил его там, выбросил его из себя — и выздоровел. Это один из уникальных случаев в истории мировой науки. До сих пор никто не знает, что там произошло, но, видимо, напряжение его мозга оказалось таково, что он победил болезнь. Победить-то он её, конечно, победил, но метастазы свои эта книга пустила.

Страшная книга. Она — одновременно и книга борьбы со злом, и книга, в которой таится зло. Даже если вы смотрите фильм, уровень вашей агрессии повышается всё равно очень ярко (ну, Кубрик). Понимаете, эта книга не ведёт к катарсису, в ней нет катарсиса. Это книга, которая ведёт к безумному раздражению. Вы читаете её — и вы заряжаетесь этой страшной энергией, но происхождение этой энергии довольно темно. Поэтому не так всё просто. «Трепет намерения» — хорошая книга, по-моему, лучшая у него. Просто «Апельсин» — это особое, это на грани жизни и смерти, поэтому оно на вас так действует.

«Интересует ваше отношение к творчеству Высоцкого». Сделаем лекцию обязательно.

«Что бы вы могли сказать о книге Лимонова «Illuminationes»?» Не читал.

«Как вы оцениваете писателя Александра Иличевского?» Он интересный человек. Мне это тоже не близко. Мне кажется, это стилистически очень избыточно. Но в последнее время он вроде стал писать поспокойнее. В любом случае очень жалко, что очень хороший человек уехал из страны.

«Ваше отношение к произведениям Святослава Логинова и Елены Хаецкой?» К Святославу Логинову — очень хорошее. А Хаецкую знаю недостаточно.

Тра-та-та-та-та… То, что мне не интересно, я миную. Больных людей миную. Сейчас, подождите, интересный вопрос.

«Молодые люди одержимы идеей успеха и «самосовершенствования»: тренинги, бизнес, пиар. Как вы относитесь к позитивному мышлению и повсеместному призыву улыбаться?» В романе «Квартал» уже высказано на эту тему всё, потому что «Квартал» является ещё и некоторой пародией на книги по пикапу, хотя его содержание этим не исчерпывается. Кроме того, книга по пикапу ничему вас не научит, а исполнив «Квартал», вы приобретёте деньги.

«Лекция о Киплинге и о нём же вопрос. Дети в рассказе «Они» — плод воображения героини или в самом деле существуют?» Плод воображения.

«Сейчас читаю произведения Саши Чёрного. Мне кажется, что это был очень цельный человек». Конечно, цельный! Такой же цельный, как [Николай] Гумилёв. Единственный… ну, не единственный, а один из очень немногих, кроме Гумилёва (ещё Бен Лившиц, конечно), кто добровольцем пошёл на фронт и прекрасно воевал, и чудесные стихи об этом писал. Саша Чёрный — идеально цельный человек. [Игорь] Иртеньев — его прямой наследник и его реинкарнация, такой Чарли Чаплин современной русской поэзии — он тоже, конечно, очень цельный, мужественный (поэтому и дерётся часто).

Про шведские сказки — с удовольствием. Про бардовское движение…

Вот интересно: «Пытаюсь впервые писать фантастический роман, где четыре сюжетные линии в двух разных реальностях переплетаются между собой, и действуют четыре героя. Помогите дилетанту с примером похожих композиций. Вроде у нас есть «Война и мир», «Мастер и Маргарита», но первый слишком растянут, а ко второму отношусь даже сложнее, чем вы».

Была попытка написать «Облачный атлас», где тоже четыре сюжета, сложные какие-то… Это не работает, мне кажется. По-моему, «Облачный атлас» — довольно скучный роман, и фильм довольно скучный, поэтому я не рекомендую вам брать этот пример. Очень трудно мне привести пример действия, где были бы четыре независимых истории, сложно сплетённых (или две, или три), где действовал бы такой многожильный провод и все они неоднозначно как-то соотносились бы. Даже я не знаю, что вам посоветовать. Мне приходилось в «Остромове» решать подобную задачу. Это крайне сложная вещь. Но там всё-таки более или менее один герой, ну, два. Не знаю. Трудно… Нет, не могу сказать. Понимаете, я не очень верю в сетевую композицию. Мне кажется, что это такая издержка постмодерна. Я люблю нарратив — пусть ветвящийся, но всё-таки линейный. А сетевая композиция мне не очень нравится. Такие фильмы, как «Магнолия», при всём уважении к ним я не могу смотреть.

«Не ошибочно ли начинать писать сразу с романа?» Нет, не ошибочно. Роман легче, чем рассказ. Рассказ — самый трудный жанр. Крошечное пространство.

«Что почитать из современной китайской литературы?» Недостаточно её знаю. Мо Яня вы, наверное, читали и так.

«Как вы относитесь к произведениям дины Рубиной?» Я много раз уже говорил о том, что ранняя Рубина (примерно до повести «Камера наезжает») писала очень много шедевров, замечательных шедевров. Это была ироническая, но и трагическая, и очень глубокая исповедальная женская проза, очень хорошая. Из того, что Рубина написала за рубежом, мне более или менее нравится роман «Синдикат». Вот «Синдикат» мне нравится, а остальные произведения, к сожалению, оставляют впечатление всё-таки сильных вторжений, сильных забегов на территорию паралитературы. «Русская канарейка» вообще мне показалась стилистически очень неровной и очень беллетризированной. Хотя Дина Рубина — это тот редкий случай, когда… Я могу это сказать, по моим ощущениям. Я почти с ней не знаком, один раз виделись. При всех наших несогласиях, при всех несходствах, при всей разности нашей жизненной позиции Дина Рубина — очень хороший человек. Вот у меня от её прозы возникает чувство… От ранней прозы, но я не думаю, что она изменилась. Она и муж её художник — они очень хорошие люди. Вот у меня есть такое чувство. А проза — какая там разница?

«Какая экранизация «Доктора Живаго», на ваш взгляд, самая удачная?» Конечно, фильм [Александра] Прошкина. Там [Юрий] Арабов очень много дописал, но дописал точно по делу, гениально поняв природу романа. Видите ли, я делал уже… Я говорю, что я писал этот доклад о приключениях «Доктора» в Америке.

Чем близок этот фильм на Западе? Как писал Роберт Болт, его сценарист, фильм прекрасный любовной историей, которая вытекает из революции, а не перетекает в неё, как было бы в России. В России все восходят от частного к общему, а Пастернак идёт наоборот — от общего к частному, к частной судьбе как вершине истории. Поэтому мне кажется, что фильм американский — он наивный, но милый. И там это полное поле нарциссов, и эта семиглавая усадьба, и этот лейтмотив: «Это балалайка твоей матери, она на ней играла». Так и видишь русскую дворянку, которая любит наигрывать на балалайке «Очи чёрные». И в финале, кстати, эта балалайка же возникает за плечами Таньки Безочередёвой. Да нет, ну что там говорить? Классный фильм. Дэвид Лин — великий режиссёр абсолютно. Кстати, он сначала-то в прокате провалился, а потом 200 миллионов-таки собрал. Это такой лонгселлер. Мне очень нравится фильм Лина, я бесконечно его пересматриваю, все эти три часа. Неплохой итальянский фильм, конечно. Там очень красивая Лара [Антипова] — Кира Найтли. Но что вы, ребята, ни говорите, а то, что сделал Прошкин — это действительно искусство. Пастернак был бы, мне кажется, в восторге.

Д.Быков: Американский лишний человек — это не самый слабый, как часто бывает у нас, и не самый нудный, а самый сильный

«Как вы относитесь к творчеству братьев Ибрагимбековых и Анара?» Я очень люблю Ибрагимбековых. И у Максуда есть прекрасная повесть «За всё хорошее — смерть» («И не было лучше брата» — хорошая вещь), и у Рустама гениальные сценарии, по-моему. Анара я мало читал, но повесть «Контакт» принадлежит к числу лучших образцов советской фантастики. Почитайте. Она, по-моему, есть в сети. «Контакт» — повесть, кажется, 1979 года. Очень страшная. Хорошая история! Действительно такая история безумия. Нет, Анар — большой молодец.

«Как отражена тема лишнего человека в американской прозе XX века?» Хемингуэй — пожалуйста. Только американский лишний человек — это не самый слабый, как часто бывает у нас, и не самый нудный, а самый сильный. Вот [Гарри] Морган, отчасти Ник Адамс в его ранних рассказах. Отчасти, может быть, «По ком звонит колокол», там они все более или менее лишние, хотя это здорово. Да и старик Сантьяго — тоже лишний человек. Больше всего это у Хемингуэя. Отчасти это, наверное, Боб Слокум в очень хорошем романе [Джозефа] Хеллера «Что-то случилось», но он не лишний, а это своеобразная эволюция маленького человека. Главный у нас специалист по лишнему человеку — это, конечно Хемингуэй.

«Вы любите повторять, что «Обломов» — скучный роман. Не кажется ли вам, что самое занудное там — это совместная жизнь Оли и Штольца, а не лежание на диване или сон?» Глубокая мысль. Лежание на диване — там очень насыщенное занятие. Многие спрашивают, буддистский ли это миф. Да, наверное, буддистский, только Гончаров об этом не знал.

«Вслед лекции о «Мастере и Маргарите»: зачем в романе Гелла?» Хороший вопрос. Мы сейчас как раз разговаривали с друзьями о понятии «кластер», которое ввёл Жолковский, или как он называет это — «мотивный комплекс». Почему-то в свите Сатаны должна быть женщина. Ну, как в свите Штирлица (Штирлиц — это такой тоже своеобразный извод Бендера и Воланда, об этом у меня сейчас большая статья выйдет в «Новой Газете») радистка Кэт совершенно необходима. Кэт — это такая Гелла своего рода. Женщина нужна в свите героя, точнее — в свите антигероя, в свите пограничного героя. Да, наверное, нужна. Гелла необходима потому, что за ней стоит очень богатая мифологическая традиция. Но Гелла ещё нужна и потому, что чем больше в романе будет голого тела, тем больше, тем сильнее он должен был подействовать на своего главного и единственного читателя. Так мне кажется.

«Возможно ли в наше время существование человека, являющегося моральным авторитетом, — а то! — для всего народа или хотя бы для большей его части?» Да, конечно. Только авторитет этого человека будет определяться не его мировоззрением, не его взглядами, а его страданиями, его опытом, может быть его деньгами или их отсутствием — то есть биографическими факторами в большей степени, чем философскими.

Да и потом, у нас есть такой человек для 86 процентов, он для них безусловный моральных авторитет. Просто в чём проблема? Во-первых, их не 86 этих процентов. А во-вторых, их отношение к моральному авторитету (и вот что мне очень горько) — это отношение скорее пофигистическое, иррациональное, безразличное, умеренно одобрительное: «Вот пока он нам нравится — он нам нравится. А сделает что-нибудь не так — и мы сразу передуем», — оно во многом определено его статусом.

Может быть, я даже и жалею, что в России сейчас нет настоящей фанатической любви к власти. Почему я об этом жалею? Потому что, когда тебя бьют по морде, ты можешь сформироваться ещё как человек; но когда тебе плюют в морду, ты довольно быстро начинаешь себе внушать, что это дождик. То есть нет настоящей веры, поэтому и оттепели быть не может. Этот заморозок на холсте нарисован. Это не заморозок, вот в чём всё дело. При заморозке все дурные запахи замерзают, всё зло примерзает. А это разгул цинизма, разгул преступности, вседозволенности, лжи — всё можно! Вот в том-то и ужас, что нет ничего, что было бы нельзя.

Меня тут пригласили на один конгресс по тоталитаризму и предложили сделать доклад о том, что в России запрещено. Я говорю: «Это совершенно неинтересно! Давайте я сделаю доклад о том, что в России разрешено, — и придём к выводу, что разрешено всё». Говорить можно всё, делать нельзя ничего. Это верно. Но в том-то и ужас, что в России нет фанатической истовой веры. Но и моральных авторитетов, моральных контравторитетов, к сожалению, тоже нет. Это очень горько.

«Мысль об эволюционном разветвлении человечества характерна для российской действительности с ее классовым расслоением, но она с трудом может быть осмыслена обществом, где нет пропасти между интеллигенцией и остальной частью народа, — покажите мне такое общество. — В чём, по-вашему, состоит принципиальная разница между люденом и человеком «интеллигентного строя души», которые существовали и в царской России, и в Советском Союзе?»

Запросто! У людена больше и возможностей. Люден быстроумнее, люден талантливее, люден больше знает, быстрее соображает и лучше развит — и физически, и морально. Это компьютер с большим быстродействием. Вы скажете: «Ну вот, компьютер. Вот первый компьютер, а вот Pentium — и в чём между ними принципиальная разница?» Да в том, что он — Pentium. В этом-то, собственно, и его принципиальная разница. Люден — это уже немного биологически другой тип. Это тип человека, который отчасти сращён, может быть, с машиной, а может быть, и наоборот — без этой машины существует и многому от неё научился. Но в том-то и ужас, что это другая биологическая схема, другие биологические возможности, как это ни печально.

«Существует ли качественный критерий дифференциации верующего и неверующего человека?» Конечно. Верующему интересно жить в непознаваемом, в не до конца познанном мире. Неверующий верит в абсолютность своего знания.

«Что вы думаете о творчестве Игоря Мироновича Губермана?» Очень люблю Игоря Мироновича Губермана.

«Как вы относитесь к творчеству Отара Иоселиани? Есть ли у вас любимый фильм?» Я очень люблю творчество Отара Иоселиани, но больше всего я люблю «Фаворитов луны» и «И стал свет». «И стал свет» очень близок мне по идейной своей составляющей. Очень талантливый человек.

«Знакомо ли вам имя Николая Лилина?» Нет, к сожалению. Теперь вот знакомо.

«Почему вы никогда не говорите об астрологии?» Слушайте, я и об астрофизике никогда не говорю. Я говорю только о том, что знаю.

Д.Быков: Есть у тебя в классе три пары горящих глаз? Слава богу. Для них и говори

«Как вы относитесь к творчеству Говарда Лавкрафта?» Это такая своеобразная реинкарнация Эдгара По. Немножечко он похож на Грина, который всю жизнь носил портрет Эдгара По с собой. Очень интересный человек, но он немного однообразен. И немножко меня раздражает его некоторая вторичность. Он весь вышел из «Низвержения в Мальстрём», «Приключений Гордона Пима» и так далее. Но некоторые его истории про людей-рыб — это очень страшно, хорошо. Люблю его.

«Дмитрий Львович, вы раньше любили отдыхать в Крыму. Где отдыхаете сейчас?» На даче. Она-то наша…

«Как вы считаете, надчеловеческие объекты (коллектив, секта, государство) обладают сознанием? Бердяев считал, что нет». Ну, Бердяев много чего считал и по-разному в разное время думал об этом.

Конечно, Человейник — человеческий муравейник — обладает сознанием и волей, даже не всегда это осознавая. Пелевин очень хорошо это объяснил. Он говорит, что в таком коллективе всякий подражает худшему из его членов, мгновенно его вычленяет и ориентируется на худшего из его членов. Поэтому отсюда возникает феномен коллективной воли к смерти, коллективной воли к ухудшению, воли к деградации, которая всегда есть в секте.

Понимаете, людены обречены на быструю эволюцию вверх, а Человейник — на очень медленную и очень заторможенную (в «Пирамиде» у Леонова описано, почему), очень тормозящую всё-таки деградацию, путь назад, сползание вниз. И не надо, пожалуйста, думать, что в этом разделении есть что-то фашистское. Понимаете, есть расовое деление, есть деление на худых и толстых, на умных и глупых — и с ними ничего не сделаешь. Так же будет и разделение на быстрых и медленных, потому что одни быстро устремятся вверх, а другие будут медленно сползать вниз.

Человечество шло всю жизнь к тому, чтобы поделиться. Человечество всегда делилось. Просто, видимо, сейчас этот процесс достиг некоторого апогея, и очень продвинутых стало очень немного, а средних, обыкновенных, неплохих, нормальных, обывательских — много, подавляющее большинство. Эти две сферы не могут больше сосуществовать. Показала история, что попытка подчинить себе меньшинство приводит к катастрофе. Значит — будет другая ситуация. Когда тоталитарные способы организации массы не сработали, она будет организована сетевым образом. Будет эта сетевая масса — Человейник, управляемый некоторым коллективным мозговым инстинктом, коллективным мозгом; и будут одиночки, которые в него не вписываются. И эти одиночки, как совершенно точно показано у Стругацких, будут просто исчезать из поля зрения остальных.

Я вам рискну привести, ребята, такой сюжет, может быть, из вашей собственной жизни, братцы (господа — если кому-то так больше нравится), из вашего опыта. Ведь наверняка вам случалось рвать с женщиной или с мужчиной — и вы продолжали ходить по тем же тропам, но никогда не пересекались. Вам никогда не приходило в голову, почему это так? Потому что человек иногда выпадает из восприятия другого человека. Это довольно частый и вполне логичный процесс, рационально объяснимый. Так бывает, что мы перестаём замечать некоторых людей.

Д.Быков: У Толстого есть очень сильные, очень радикальные нравственные опоры — это вера и это семья

Точно так же людей, которые движутся в большем темпе, чем мы, интересуются другими вещами, чем мы, мы не будем замечать. Понимаете, это как у растений цветение в разные сроки, это такой способ приспособления (они опыляют друг друга, поэтому, условно говоря, сосна не опыляет вишню). Вот так и здесь. Эти люди будут в разное время есть, разные книги читать, в разных средах вращаться. Это расслоение совершенно необходимо, потому что ну сколько можно всех мерить на один аршин? Человечество — это не один биологический вид, а несколько видов. Все собаки не есть одна собака. Нельзя всех тойтерьеров заставить быть ризеншнауцерами, и нельзя всех заставить быть сенбернарами или лайками.

«Как вы относитесь к творчеству Владимира Сорокина?» С глубоким интересом. Хотя он мне кажется более всего прекрасным пародистом.

«У вас на жизненном пути встречались люди, подобные Железной Кнопке [к/ф «Чучело»]?» Да через одного.

«Появляются политики, типа Шлосберга, а запрос на них у народа почти нулевой». Да ну господи, как же это нулевой? Огромный запрос! Просто этот запрос у народа имеет разные фазы. Он имеет стадию абстрактной мечты, он имеет стадию горячего желания и, наконец, имеет стадию всенародной поддержки. Русскую историю очень точно описал [Василий] Розанов: «Что делать?» — «Как что делать? Летом собирать ягоды и варить варенье, а зимой пить с этим вареньем чай». Люди днём склонны к работе, а ночью — ко сну. Сейчас они спят, а потом они начнут… У них запрос существует, просто они прекрасно понимают, что пока не пришёл исторический момент, делать что-либо бессмысленно, — и собираются 7 тысяч в Марьине. Когда встанет запрос — будут собираться 100 тысяч, потом — миллион. Это у людей очень точно… Они прекрасно соотносятся со своим календарём.

Тут несколько вопросов, на которые я не знаю ответа.

«Несколько вопросов стёрто. Неужели Д.Б. превратился на «Эхе» в ещё одного из породы неприкасаемых, типа Рябцевой?» Это вы слишком хорошо обо мне думаете. Куда мне? То, что стирают вопросы — ребята, это не моя епархия, не я их стираю. Видимо, просто в ваших вопросах содержались какие-то противозаконные вещи.

«Через сколько лет, на ваш взгляд, Запад откажется от нефти?» Ну, зачем же он вообще будет от неё отказываться? Он откажется ею топить. Как говорил Менделеев: «Использовать нефть как топливо можно, но можно топить и ассигнациями». Из нефти можно много чего другого делать полезного.

«Ваша тройка зарубежных писателей-фантастов XX века?» [Рэй] Брэдбери, [Джон] Уиндем, [Артур] Кларк. Уиндема люблю особенно.

Д.Быков: Я всегда проверяю по степени удовольствия, которое доставляет текс

«Знаете ли вы, что исполнилось 100 лет Сергею Смирнову?» Да, исполнилось. И я как раз должен был вести (простите меня, Андрей Сергеевич Смирнов) вечер, посвящённый его памяти, но улетаю на две недели.

Кстати, должен вас предупредить, братцы. Я не знаю, удастся ли мне выходить в эфир из Штатов. Если удастся, то будет программа «Один». Если нет, то я буду отрабатывать как-то, вернувшись. Возвращаюсь я где-то числа 14-го. Поэтому мы с вами, видимо, или два эфира пропустим, или два эфира будем вести по телефону. Это зависит от вас. Как вы напишете — так и будет.

Я очень уважаю Сергея Сергеевича Смирнова. «Брестская крепость» — это величайший прорыв. Кстати, я студентам на журфаке МГУ обязательно буду читать лекцию об этом образцовом документальном романе, где очень плотно, очень точно и талантливо изложена информация, уложена паттерном таким. Это блистательная книга. И вообще он хороший человек.

Про Джима Моррисона вопрос…

«Что вы думаете о творчестве Акунина? Это беллетристика, но высокого уровня». Да, часть — беллетристика, а часть — например, «Аристономия» — вполне серьёзная проза.

«Стивенсон, Бальзак, Эмиль Золя, Эдгар По, Леонов, Цветаева…» Не понял, по какому принципу вы перечислили этих авторов. Если хотите лекции о них, то самый большой шанс у Золя, это мой любимый писатель.

«Возьмём Лимонова в пример. Большой писатель, но на какого он похож?» То есть — есть ли у него исторический прототип? Да конечно есть. Беллетрист, прозаик хороший, террорист, создатель партии, всегда стремился к политической деятельности, даже фамилии совпадают, оба писали под псевдонимом: Ропшин — Савинков; Савенко — Лимонов. Лимонов — это наш Савинков, но более высокого литературного качества, на мой взгляд, и менее высокого политического.

Про Филипа Дика отвечал.

«Не находите ли вы параллелей между «Швейком» и «Оловянным солдатиком»?» Нет, никаких решительно.

Познера комментировать не буду.

«Кто, по-вашему, крупнее как литератор-фантаст — Азимов или Брэдбери?» Как литератор — Брэдбери. Как фантаст — Азимов. Видите ли, Азимов замечательно всё придумывал, но Брэдбери — это же чудо стиля, а не только выдумки. Брэдбери — конечно, великий философ, поэт, а Азимов — это технократ.

«Откуда в человеке появляется стремление к самоуничтожению, и как его преодолеть?» Это какой-то страх, мне кажется, страх перед собственным масштабом. Преодолеть его очень просто. Поставьте перед собой реальную задачу и решите её — и будет вам счастье.

Начинаю отвечать на яндексовские вопросы, которых, ребята, ужасно много. Простите меня, я ничего не успеваю, а нам ещё надо поговорить про Вийона обязательно. И Вийон как-то под конец стал набирать ещё новые голоса. Тут разные добрые люди просят не уезжать. Я бы рад, но лекции мои уже запланированы. Но я оттуда постараюсь. Я сам, знаете, так подсел на эти ночные разговоры с вами — масса удовольствия!

«Как по-вашему, почему человека может иррационально тянуть к другому человеку при условии, что конструктивных отношений не складывается? Это русская любовь к страданию или что?» Мне кажется, это заблуждение. Я не верю в невзаимную любовь. Если вас тянет к человеку, значит и его тянет к вам. Если вас к нему тянет и вы не встречаете взаимности, то попробуйте найти, где ошибка. Проанализировать и найти, где ошибка. Может быть, вы недостаточно ярко спозиционировали себя, и вас не поняли.

«Что вы больше всего любите у [Курта] Воннегута?» «Завтрак для чемпионов», конечно.

«Что вы скажете об Ирине Грековой и в частности о повести «Вдовий пароход»?»

Я очень люблю Ирину Грекову. Она принадлежит к странному изводу русской прозы, в особенности женской, интеллектуальной прозы, конечно, по преимуществу. Не зря она всё-таки математик выдающийся. Елена Венцель — И. Грекова. Любимая её переменная — игрек. Но лучшие произведения Грековой — это даже не «Свежо придание» и не «Вдовий пароход», а это две повести, которые я очень высоко ставлю, — «Кафедра» и «Дамский мастер». И вообще её рассказы 60-х годов хорошие: про женщину, у которой дочка собирается рожать (забыл, как называется), «На испытаниях», ещё какие-то военные рассказы у неё были хорошие.

Понимаете, ведь Грекова, как и [Вера] Панова — это такое чудо стиля, очень экономного, очень нейтрального, выдержанного, спокойного, но при этом ёмкого, и в нём есть уже какой-то ум. Знаете, почитать Грекову — это как в жару под холодным душем постоять. «Дамский мастер» — это прекрасная проза, такая ёмкая, точная. И она о самом главном — о повседневном бытовом унижении. Там очень много…

«Как научиться не бросать дела на полпути?» Научитесь мыть посуду сразу после того, как она оставлена в раковине, — и вы увидите, как прекрасно изменится ваша жизнь. Никогда не оставляйте её в раковине — и жить ваша будет прекрасна.

«Прочитала «Доктора Фаустуса». Сложилось впечатление, что Манн романтизировал процессы внутринемецкого общества, и книга не имеет отношения к реальным сдвигам в сознании немцев».

Нобелевский лауреат Томас Манн вообще становится в последнее время объектом обзора довольно жёсткого. Не известный мне, но очень пристрастный, внимательно за мной следящий юзер под ником malgorzata, которая всё время почему-то уверена, что она гораздо лучше меня всё понимает (привет вам, malgorzata!), пишет: «Кто сейчас всерьёз принимает Томаса Манна? Вот [Роберт] Музиль — это да!» Томаса Манна очень многие принимают всерьёз — я, например. Мне кажется, что всё-таки нобелевский лауреат есть нобелевский лауреат. И «Доктор Фаустус» — лучший роман о состоянии немецкой нации до и после войны, лучший роман о генезисе фашизма.

Другое дело, что Манн оказался, может быть, слишком оптимистичен в своих выводах, доводя дело только до Ницше. А на самом деле корень глубже — он в Лютере. А может быть, и глубже Лютера — в «Нибелунгах» и во всех немецких романтиках. Может быть, он даже в Гёте. Правда, не в Шиллере! Не в Шиллере, но в Гёте — безусловно. Конечно, «Доктор Фаустус» — слишком оптимистическая книга. Но то, что Манн уже предпринял такую попытку отмотать назад и разобраться, — по-моему, это великая историческая заслуга. И вообще я очень люблю это произведение.

«Могут ли людены появиться в провинции?» Думаю, только там в первую очередь они и появятся, потому что там давление сильнее. Не надо думать, что поток информации там меньше. Видите ли, какое дело? Ведь людены возникли во многом всё-таки благодаря компьютеру, а компьютеры стёр разницу между провинцией и столицей, Интернет стёр.

«Изя Кацман и Андрей Воронин [из романа «Град обречённый»] стреляют в свои отражения. Может ли это указывать, что самоотрицание, по Стругацким, — одна из черт воспитанного человека?» Не просто указывает. Это не просто самоотрицание, а это самоуничтожение. Пока человек не уничтожит себя, пока он не напишет палимпсест поверх себя, он не начинается. Человек начинается с того, что он стирает себя.

«С чего, по вашему мнению, начать ознакомление с вашим творчеством?» «Творчество» — сильно сказано. Ну, попробуйте с «Эвакуатора».

«Как по-вашему, фашизм вписывается в общую интенцию XX века, о которой сказано в «Пирамиде», а именно — торможение развития?» Да, конечно. Но видите ли, в чём дело? Фашизм не просто же тормозит. Фашизм уничтожает всё, кроме фашизма. В этом смысле он абсолютно радикален. Он какую-то одну страну, может быть, и ускоряет, но весь остальной мир он просто уничтожает. Конечно, это тормоз на пути человечества.

Мы вернёмся к этому через три минуты.

РЕКЛАМА

Д. Быков Доброй ночи! Продолжаем разговор.

Фашизм — конечно, торможение, потому что это радикальное упрощение, огромное упрощение мира. И, конечно, как всякое упрощение, он тормозит.

«Уважаемый Дмитрий Быков, спасибо вам! — спасибо и вам. — Вопрос вот какой. Примерно год назад прочитал роман «Война и мир» и был им очень впечатлён, причём настолько, что не могу теперь спокойно жить. Проблема заключается в том, что с момента прочтения романа я задаюсь теми же вопросами, что и Пьер — к чему? зачем? что творится? — и никак не могу от этого избавиться. К моменту, когда я прочитал второй том, мне казалось, что Толстой столкнул меня с края пропасти, но я надеялся, что в конце романа будет постелен батут, на который я приземлюсь. Я его там не нашёл. Так и нахожусь в свободном падении. Как дальше жить — не знаю. Мне 21 год».

Рустам, вы молодец большой. Спасибо вам. Вы прекрасно описали то, что описывает Толстой. Да, он вас столкнул в пропасть, вы находитесь в свободном падении. Успокойтесь, Рустам! Свободное падение и есть ваше нормальное состояние. Пока вы стояли на твёрдой почве, вы не понимали чего-то главного, чего-то самого-самого заветного. А вот теперь, когда упали, вы летите. Ну, опору можно найти во многом: можно писать, можно жениться, можно уверовать, а можно так и лететь.

«Вы назвали лучшим фильмом последних лет картину «Загадочная история Бенджамина Баттона». Почему вы так считаете?»

Во-первых, он, несмотря на свою некоторую велеречивость и затянутость, очень печальный, лиричный и точный фильм. Но главная точность его в том, что… Понимаете, простая, вроде выдуманная абстрактно Фицджеральдом история ложится очень точно на моё самоощущение: мне кажется, что я с годами молодею. Я в детстве очень серьёзно воспринимал мир, трагически. И в детстве большие вещи встречаются — ты знакомишься с миром впервые. А потом как-то привыкаешь, многое легче. В детстве, в юности любовная неудача — это трагедия. Тебя не любят — и как жить? А в зрелости как-то отряхнулся — и дальше пошёл. А иногда даже не отряхнулся. Поэтому «История Бенджамина Баттона» очень точная в этом смысле.

«Спасибо, что открыли [Нонну] Слепакову. Обнаружил, что она не только поэт, но и переводчик. Почему она переводила детские книги? Нравятся ли вам эти переводы?» Переводила, потому что заказывали. Она гениально переводила Киплинга! Некоторые вещи, кстати, переводила на спор со мной, и я очень этим горжусь. А вообще поэзию переводила для себя.

«Не кажется ли вам, что Щедрин очень устарел? — нет, не кажется. — Я имею в виду лексику». Нет, совершенно.

И напоследок вопрос о четырёх классических китайских романах и читал ли я «Цзинь пин мэй». Если вы имеете в виду этот эротический роман — конечно, читал.

«Попадалась ли вам на глаза публикация в «Снобе» Бориса Локшина «Поэт Вера Кузьмина — личность загадочная»? Не мистификация ли это?» Попадалась. Я не думаю, что Вера Кузьмина — мистификация. Она как раз пишет так, как человек, начавший писать в зрелости, без периода ученичества и сразу довольно сильно. Некоторые мои друзья, кстати говоря, внезапно сразу, сходу начинали писать довольно сильные стихи, потому что начинали поздно.

И последний вопрос, на который я отвечаю: «Могут ли договориться варяги с хазарами? Правильно ли считать действия Юлиана Отступника примером подобного события?» Лёша, очень точный вопрос, прекрасный! Спасибо вам.

Юлиан Отступник — это немного другая история. Но дело в том, что без таких отступничеств не может существовать прогресс. Мы живём в эпоху как раз такого отступничества. В это время варяги не договариваются с хазарами. В это время они объявляют, если угодно, что ли, «водяное перемирие». С чем это связано? С тем, что формально требования варягов удовлетворены — прогресс остановлен, он частично вернулся. Но это не значит, что противоречия сняты. Могут ли они договориться вместе? Да, могут — когда они вместе начинают истреблять третьих, в частности васек. Потому что васьки — коренное население — не нужны ни варягам, ни хазарам. Помните, в романе [«ЖД»] специально так сделано, что васькам одинаково плохо и при варяжской власти, и при хазарской. При истреблении коренного населения они могут прекрасно договориться.

А теперь про Вийона.

Меня тут много спрашивают о том, как выглядит перевод Франсуа Вийона в русской традиции. Я рискну сказать, что вообще лучший перевод Вийона сделал Юрий Ряшенцев (привет вам, Юра, если вы меня слышите!) для очень хорошей пьесы Юлиу Эдлиса «Жажда над ручьём». И самый лучший — конечно, «Баллада поэтического состязания в Блуа»:

В своей стране — а будто на чужбине,

Горю в мороз, дрожу вблизи огня,

Я вечно жду, хоть нет надежды ныне,

И вновь кричу, хоть это глас в пустыне,

И все зовут, и гонят все меня.

Тяжка мне власть, и тяжек мне ярем,

Я — дьявол сам, когда вокруг — Эдем,

Но, изгнан в ад, о, как стремлюсь я к раю!

Я — властелин, не властный ни над чем…

Я над ручьём от жажды умираю!

Неверность мне одна верна отныне,

Наследства жду, но где моя родня?

Я помню всё, чего уж нет в помине,

Мне странно то, что ясно и дубине,

Я ночь зову уже в начале дня.

Я вновь паду, хоть низко пал совсем,

Всех обыграв, я вечно должен всем,

Я счастлив только с тем, кого не знаю.

Я жизни полон! Живу, а между тем —

Я над ручьём от жажды умираю!

Беспечней всех, я враг моей судьбине,

Я все храню, что трачу, не храня,

Я верю лжи, молюсь я чертовщине,

Приму врага при дружеской личине,

И мне святей молитвы болтовня.

И дружбу я вожу лишь только с тем,

Кто мне скучней скучнейшей из поэм,

И весь свой слух отдам я пустобаю.

Я сыт одной — но мал мне и гарем,

Я над ручьём от жажды умираю.

Мой добрый принц! Я говорю затем,

Что внятен мне и тот, кто вечно нем,

Я мудрецу кивну, и шалопаю,

Но я есть я! Увы, кому повем —

Я над ручьём от жажды умираю!..

Абсолютно гениальный перевод и гениальная баллада! Кстати, и »[Балладу о том, как варить] языки клеветников» он очень хорошо перевёл. Все баллады переведены очень хорошо.

Что касается Вийона. Лучшее, что написано о Вийоне, как мне кажется, — это статья [Осипа] Мандельштама «Франсуа Виллон» (и, конечно, пьеса Павла Антокольского). В статье Мандельштама очень подробно разбирается задолго до мысли [Михаила] Бахтина о «карнавальной культуре Средневековья», замечательно разбирается мировоззрение Франсуа Вийона, мировоззрение парижского школяра Позднего Средневековья и вера в то (вот это гениальная догадка Мандельштама, провидческая. Как мог мальчик в 22–23 года об этом догадаться?), что в иерархии Вийона есть Бог и над Богом, что всегда есть кто-то, кто его помилует, и нет окончательной справедливости и окончательного приговора, а есть тот, кто всегда его простит. Удивительно, что это так и было, что его всякий раз прощали.

Вийона всякий раз судили за то, в чём он не был виноват. Убийство по неосторожности? Ну, он должен был защищаться. И за это его вообще не тронули, хотя он сбежал из Парижа надолго, спасаясь тогда. Кража? Ну, в краже он был вообще одним из последних соучастников и вполне за неё поплатился тюрьмой и изгнанием. Дальше его ложно обвинили в убийстве, он рядом стоял. Но в конце концов, учитывая, что он был человек очень дурного нрава, его в 1432 году изгоняют… Нет, вру, в 1462-м. Сам он 1431 года рождения, по-моему. В 1462-м его изгоняют из Парижа — и о нём ничего не слышно больше никогда. В 1489-м выходит его собрание, и уже ясно, поскольку это не правленые тексты, что Вийона уже нет в живых. Где он погиб и как — был ли повешен, погиб ли от руки какой-то, от ножа ли убийцы в кабаке, как [Кристофер] Марло, — ничего не понятно. И вообще долго не жили гении тогдашние.

Франсуа Вийон — первый настоящий лирик во французской поэзии, первый человек, наполнивший её не ритуальным, не формальным, а глубочайшим интимным содержанием. Взять «Балладу поэтического состязания в Блуа». Орлеанский герцог постоянно давал одну и ту же фразу для поэтического упражнения: «Я умираю над ручьём от жажды». Как это может кто-то развернуть? Сам он пишет, что вот ручей, отделяющий его родину от чужбины, и он над этим ручьём умирает от патриотической жажды. (У Эдлиса, кстати, в пьесе «Жажда над ручьём» замечательно всё это сделано.) Другой пишет балладу: «Не могу утолить свою жажду водой и умираю в тоске по вину». А Вийон делает гениальный поэтический ход — он из противоречия в этой фразе пишет «Балладу поэтического состязания в Блуа», которая вся состоит из противоречий:

От жажды умираю над ручьём.

Смеюсь сквозь слезы и тружусь, играя.

Повсюду я брожу, весь мир — мой дом,

Чужбина мне — страна моя родная.

Это я Эренбурга цитирую перевод. То есть совершенно нормальная, гениальная попытка развернуть зерно противоречия в этой строке и вывести сразу тему на великий метафизический уровень.

И «Большое завещание», и «Малое завещание» поражают редким для той поры (и обычным впоследствии) сочетанием высокого штиля и абсолютно домашней семантики, абсолютно домашних дел. И упоминания о толстухе Марго, обо всех друзьях своих попоек и эротических похождений. Но при всём при этом, конечно, Вийон сохраняет высокий стиль и трагическую интонацию.

Вийон — действительно поэт внутренних противоречий человека абсолютно кровавой и переломной эпохи, поэтому на этих внутренних противоречиях строится у него всё. Знаменитая «Баллада противоречий» и знаменитое: «Я знаю всё, но только не себя», — потому что действительно даже для мудреца, для школяра, каким был он, в это время собственная личность абсолютно табуирована. Проникновение вглубь её — это главное табу средневековой культуры: вы можете испытывать предписанные чувства, а о своих подлинных чувствах вы должны молчать. Конечно, Вийон — первая фигура Возрождения, фигура того же масштаба, что Рабле. И неслучайно Рабле ссылается на его биографию, говоря, что Вийон стал впоследствии шутом при английском дворе. Se non è vero, è ben trovato [Если это и неправда, то хорошо придумано].

Но что особенно интересно в Вийоне, в его интерпретации в России — это именно его диалектическая, глубокая, трагическая религиозность. Он находится с Богом в непрерывном диалоге, но в диалоге немножечко с интонацией Блаженного Августина, — интонацией глубоко трагической, глубоко уважительной, но временами почти панибратской.

И очень интересно, что точнее всех в эту интонацию проник Окуджава. Сколько бы вам ни говорили и сколько бы ни повторял он сам в своё время, что «Молитва Франсуа Вийона» не имеет никакого отношения к Франсуа Вийону… Во-первых, имеет. Это было посвящение, во всяком случае мелодия эта была написана как посвящение Павлу Григорьевичу Антокольскому. Это довольно известное стихотворение Окуджавы. Не сохранилось исполнение, в Пахре на даче у Антакольского он это пел. Записывали это, а где эта плёнка — неизвестно. Он написал «Здравствуйте, Павел Григорьевич!» — знаменитое поздравление.

Пушкин долги подсчитывает,

и, от вечной петли спасён,

в море вглядывается с мачты

вор Франсуа Вийон!

А потом он просто на этот мотив положил свои стихи, написанные действительно тогда, когда жена была в больнице. «Господи, мой боже, зеленоглазый мой!» — это обращение к Ольге Владимировне, когда она рожала ему сына Антона, то есть Булата Булатовича.

Но дело в том, что сколько бы ни говорил Окуджава, что эта песня о жене, на самом деле, конечно, в ней использованы все вийоновские приёмы. «Умному дай голову, трусливому дай коня», — это та же самая «Баллада внутренних противоречий». «И не забудь про меня», — вот эта робкая интонация, я бы сказал, робко-наглая интонация прошения, потому ведь очень многое Вийоном написано в жанре прошения — прошения к высшему, к сильному — с той сложной интонацией глубоко религиозной, которая может быть расшифрована примерно так: «Господи, я виноват, но ты же знаешь, что я хороший». Или скажем иначе: «Господи, я виноват, но ты же знаешь, как я талантливый и как мне трудно». Все прошения Вийона — это прошения льстеца, исполненного собственного достоинства. Это же и интонация «Большого завещания», это и интонация более комического «Малого завещания», и главное — это интонация баллад.

Конечно, баллады Вийона тоже всегда стоят на внутреннем конфликте, конфликте классического, очень строгого содержания. Настоящая баллада всегда очень строго построена: три куплета по восемь строчек, посылка — из четырёх всегда, начинающихся со слова «принц». Вспомните «Балладу о дуэли», которую имели поэт де Бержерак с бездельником одним»: посылка — обязательно, и обязательны три строфы со сложной и строгой рифмой.

Сохраняя и, я бы сказал, с каким-то иезуитским мастерством, с абсолютной точностью воспроизводя форму, Вийон всегда наполняет её принципиально инаким содержанием — конфликтным содержанием. Иногда он пишет балладу просто на блатном языке. Кстати, тоже замечательно перевёл Ряшенцев балладу, где «марьяжный красный поп» — так называется палач, венчающий с петлёй. Конечно, сочетание канонической строгости и абсолютно вольного содержания у Вийона — это отражение того же внутреннего конфликта. Вийон — это именно человек, который всю свою поэтику построил на анализе противоречий. Он был близок людям нашей эпохи, людям 70–80-х годов, когда его трагическое и обречённое бунтарство имело совершенно определённые смыслы и аналогии.

Я помню, что когда я в 1984 году учился на журфаке, там дочка прославленного лектора Наталии Басовской, Женя Басовская, которая была у нас вождём нашего научно-студенческого общества, устроила нам суд над Франсуа Вийоном. Это было безумно интересно! Мы просто с наслаждением поучаствовали в этих играх. И все читали Вийона, бредили Вийоном. Я помню, как Женя Басовская цитировала его подробнейшую английскую биографию, которая заканчивалась словами: «Скорее всего, Вийон умер не своей смертью, и видит Бог, он это заслужил».

Тоже ещё одно из главных противоречий Вийона, которое так точно схвачено в знаменитом рассказе [Роберта] Стивенсона «Ночлег Франсуа Вийона» (кстати, в одном из лучших стивенсовских рассказов): мы понимаем, что он человек греховный — и вместе с тем мы бесконечно симпатизируем ему, мы любим его, мы его на стороне. Почему? Не только из-за таланта же, наверное. А потому что Вийону присуще сознание своей греховности, и среди всех, уверенных в своей праведности, он один по-настоящему религиозен, потому что он сознаёт глубину своего падения, сознаёт свою бездну.

И, конечно, его сочинительство — это не попытка оправдаться, но это попытка как-то посильно искупить, попытка принести свой единственно возможный дар. Очень важно, что в метафизике творчества Вийона нет самооправдания. Он просто говорит: «Господи, зато из глубины моего падения я вижу такие звёзды, которые я тебе и преподношу». На этой антиномичности, на внутренней противоречивости человека Позднего Средневековья построено потом в европейской культуре всё самое великое.

Я должен сказать, что Вийон… Я, кстати, уверен, что Шекспир понятия о нём не имел, но внутренняя антиномичность Гамлета, чьи монологи так похожи на вийоновские баллады («Я всеми признан, изгнан отовсюду»), — это та гамлетовская традиция, глубоко христианская, которая началась до «Гамлета». Вийон потому так и соткан из противоречий, что это для него единственное органичное состояние.

Это, Рустам, к вашему вопросу. Вы говорите: «Меня столкнули в пропасть — и я лечу». Вот Вийон летит. Он весь из этих противоречий, и они не дают ему ни в чём обрести опоры — ни в гедонизме, ни в любви, ни в преступлении, ни в развлечении — ни в чём. Вийон не знает покоя, Вийон нигде не может укорениться. И вот это — состояние человека, который переполнен презрением к себе и одновременно восхищением перед своими великими возможностями.

Д.Быков: Пушкин подарил бы нам творения истинно шекспировской мощи

Конечно, единственная сохранившаяся картина — единственный сохранившийся портрет Вийона, которым украшено было собрание, первое издание 1489 года, кажется, если не путаю. Вот там Вийон изображён с таким горько-скептическим лицом! Надо сказать, что когда Стивенсон описал его (этот низкий лоб, рыжие клочковатые волосы, вихры, несколько выдвинутая вперёд нижняя челюсть), он, конечно, исходил не из этого портрета. Ему нужен был просто человек, одержимый внутренними бурями, резкий контраст между гением и низменной внешностью. Но на этом портрете виден… Знаете, он там немножко похож на Глеба Стриженова, я рискнул бы сказать, — такого человека красивого, но при этом отягощённого какой-то постоянной внутренней мукой. И думаю, что он таким и был. Знаете, на кого он там больше всего похож? Вот! Он там похож на Серёжу Добротворского, Царствие ему небесное, прекрасного кинокритика. Посмотрите, какой был Добротворский. Я думаю, что если вы увидите фото Добротворского с вечной его сигаретой — вот это был Вийон в чистом виде! И он вообще очень был похож.

Что я советую о Вийоне прочитать? Лучшее — это, как было сказано, «Ночлег Франсуа Вийона». Конечно, собственные его баллады. Конечно, пьесу Эдлиса «Жажда над ручьём» (сейчас немножко дурным тоном считается хвалить Эдлиса, но мне кажется, что это был прекрасный драматург). И, конечно, пьесу Павла Антокольского, лучшее его произведение, драматическую поэму «Франсуа Вийон».

Ты здесь живёшь, Инеса Леруа.

Ты крепко спишь, любовница чужая.

Ты крепко двери на ночь заперла

От злых людей. А утром, освежая

Лицо и руки в розовой воде,

Ты вспомнишь всё, чего мы не сказали

Тогда друг другу. Никогда, нигде

Не повторится этот день. Он залит

Чернилами и воском. Искажён

Дознаньем. Пересудами оболган.

Мне нужно потерять пятнадцать жён,

Чтобы найти тебя. Как это долго!

Точнейший синтез лирического чувства, цинизма, оскорбления — вот то, что там поймано. Антокольский гениально, конечно, написал эту поэму. «Франсуа Вийон» и «Девушка Франсуа Вийона», драматическая дилогия, — по-моему, это блистательно. И, конечно, самого Вийона в эренбурговских переводах, в переводах Ряшенцева, а может быть, и во французском оригинале, потому что это нетрудно. Достаточно просто приноровиться к тому сочетанию научного и грубого стиля, который и составляет основу всякой поэтики.

Не знаю, услышимся ли через неделю, но через две услышимся точно. Пока!

Комментарии

192

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

marek 27 сентября 2015 | 21:26

Однако Быков сказал весьма страшную вещь (по смыслу) - что России не выбраться из нынешней ситуации без войны. И в голосе звучало нечто приветственное.
Я думаю, что война - это конец страны. ХХ век выкосил Россию - Первая мировая, революция, гражданская война, в разных формах продолжавшаяся до 1941, финская, Халхин-Гол, 2-я Мировая, Афган, ещё одна как бы бескровная революция - передел собственности, Чечня. И везде жертвы - миллионы и сотни тысяч. Разве что-то стало лучше после этих войн? Улучшился человеческий материал? Поменялась система власти?
Она была и остаётся всё той же.
Т.н. людены придут в ту же систему. Они ведь технократы, не так ли? Люди с компьютерными мозгами? Биороботы? Быстродействующие, но без культурного бэкграунда? Собственно, а зачем им культура и искусство? Отнесут её тихонечко на свалку истории.


27 сентября 2015 | 22:08

marek: ...вы вопроосы задаете. .а ответов от вас нет!..:))..в том,что Россия,,попала, ,виноват не Быков ,а инстинкт самосохранения русской нации,который пока молчит в щелчку! :((..пассивная Россия внутри готова лечь под кого угодно со скиптером от Чурова,лишь бы еще пару лет прожить,,тучно,,!; ((..ну,так,,туды её и в качель!,,как говорил мастер похоронных дел Безенчук,он же Вицин!:))..а вова тока выполняет функцию открытого шлагбаума на пути прямиком в hell!:((


27 сентября 2015 | 22:12

..Дпс ,конечно,приколист не хуже Фина -все выговорились в прокуренном вагоне и ушли, тут-то он является , радушно сообщая,,Добро пожаловать на новую страницу!,,:))
..ну,настоящие любители Быкова. .площадка вся ваша! ..вперед! ...
...если чё..я завсегда готов,,побазлать,,за баб tverboul. .к чему он призвал однократно и ранее!:)))


27 сентября 2015 | 22:46

..кстати, господа и госпожи, я не представляю , Как Быков ухитрияется работать в средней рос.школе! :)..скорей факультативно, в старших классах?:))..средняя рос. школа, особенно наполненная выше крыши дамской пед.энергетикой -не есть основа ддя творчества любого рода!,..все эти планы, отчетности, курсы и ,,тетради,,и придуманы бездарями из минобра,чтоб учителей приучить к четко обозначенн схемам..и вольнодумство писателя Димы только и может привести однажды к обнаружению,что ,,правильные, ,ответы на ЕГ-другие!;))


27 сентября 2015 | 23:16

...и я совершенно не представляю Диму Быкова в споре иль диалоге где-нить на широком экране иль в громком динамике!:))..он ведь из разряда, ,познавших Истину,,а те ребята обычно даже в шахматы играют сами с собой..и Никогда не проигрывают!:)))))..не,ну в школе начавшийся диспут пресекается легко в случае продавливания позиции деспота-педагога и киношный ,,выгон за двер, ,пожалуй, лучший выход из спорных ситуаций!:)).,однако.,на Цт особенно не забалуешь,там противная сторона может и с охраной явиться, которой начхать будет на весовую категорию Быкова!:))..а с юной порослью...я наблюдал ,как легко Быков расправлялся на,,Дожде,,загоняя их в тупик вопросами,на которые ответы они получат..лет через 10,но уже не от Быкова,а самой Жизни,которая,как мы знаем ,мудрее всех живых..!..про обольщения ею ,Жизнью,даже намекать не буду!..просто улыбнусь улыбкой супруга Джиаконды, коленную чашечку которой только недавно удалось обнаружить, ито....в ненадлежащем виде!:)))


filinik 27 сентября 2015 | 23:38

Дмитрий Львович, не прошла мимо Вас книга Франса де Вааля «Истоки морали. В поисках человеческого у приматов»? По мнению автора, мораль – не сугубо человеческое свойство, ее истоки нужно искать у животных. Религии, в какой-то мере, приватизировали то, что уже существовало.


27 сентября 2015 | 23:48

filinik: ..а я не Быков!:))))..господа,у меня зреет мысля ,что Быковы здесь не ходют, разве что глянуть на счетчик посещения! ;))..так что ответа просто не дождетесь! ..посылайте вопросы в,,вопросах к передаче ,,а ежели сильно прет,то на почту ДБ...чей адрес где-то лежит в ранних блогах!..я и не помню!:))


(комментарий скрыт)

mexel 29 сентября 2015 | 00:43

find_lay: Нее, мы напишем в спортлото


29 сентября 2015 | 01:18

mexel: ну,тогда от врача Маргулиса и ответ не заржавеет!:))


29 сентября 2015 | 11:15

find_lay: ...я ,кстати,опять не понял рвение адма, которому, ,лишь бы тереть,,?:((..в удаленном комменте был адрес почты ДБ,который он сам указывает в передачах ,чтоб ему писали..и в распечатках передач этот адрес пару раз пропечатан ..на,,Эхе,,!:((....ужели так хочется медали?:))


29 сентября 2015 | 00:50

..еще раз убеждаюсь, что народ,ходящий к Быкову..крайне потребленец!:))..и задав свой сто пятидесятый вопрос о книге с одним читателем, тут же исчезает в,,эховской,,пустоте и оттуда..из тишины наблюдает -все ли оценили его анонимный подвиг! :)))...далее...в почтительном зависании аудитория ждет.,пока площадку...согреют смыслом, очистят от,,бригадок, ,наполнят n-ным числом комментов,внутри которых мона залазить как в стог сена...при отсутствии Пахомыча с берданкой!:))..и все это ,разумеется, только на стр1 . поскольку, ,лезть на все готовенькое,,-самый популярный лозунг на,,,Эхе,,после дневного,,Обама-чмо-ки,,!:))..ничё..потерпим,правда, tverboul? ,,:))и даже вова,запрягающий Европу и Обамку в свои сани..не выбьет нас с созидательного тонуса...хоть,,игил,,местный все ближе! :))..../Фину бы в ООН речуги писать,а не шергунову,судя по нелепице и интонации происходящего!:))


29 сентября 2015 | 01:27

....а ваще,конечно,обидно!:((..на той неделе Шендера ,,зажали,,....на этой Невзоров в О.М.не явился! :((...мы чё теперь..на ,,Эхе,,от Быкова до Быкова умственно жить будем? ..я-против!:((


dymon1966 08 октября 2015 | 15:57

Как ему написать по е-мэйлу? Как надо писать логин ДМИБЫКОВ (СОБАКА-ЯНДЕКС.РУ), кто подскажет, достопочтенные?


(комментарий скрыт)

(комментарий скрыт)

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире