'Вопросы к интервью
21 августа 2015
Z Один Все выпуски

Время выхода в эфир: 21 августа 2015, 00:05

Д. Быков Добрый вечер, доброй ночи, дорогие друзья-полуночники! «Один», Дмитрий Быков — совсем один — с вами в студии. Спасибо вам огромное за порядочное количество вопросов. Я полагаю, что с воскресного эфира вы не успели соскучиться, но любопытство ваше не оскудевает.

Сразу хочу сказать, что на лекции поступило чрезвычайно много заявок. Вы явно преувеличиваете мою эрудицию, так скажем. За четыре дня подготовить лекцию по Лему я не в состоянии, это одних рассказов надо сколько перечесть, поэтому Лема я принимаю на следующий раз. Очень много желающих, но на следующий раз.

Очень много тоже желающих поговорить о Кормильцеве, но чтобы не позорить память покойного друга дилетантским разговором только о стихах и песнях, я возьму опять-таки время для того, чтобы перечитать книгу его прозы и серьёзной, не только музыкальной, но и глубоко лирической поэзии. Хотя, в общем, и песни его — это очень серьёзная поэзия, на мой взгляд. Для того чтобы перечитать книгу «Человек на Луне», я возьму всё-таки тоже некоторую паузу.

Поэтому я решил остановиться на Александре Житинском, на которого пришло больше 20 заявок — вероятно, после давешнего эфира с БГ, поскольку Житинский был одним из открывателей, собственно, поэтического таланта БГ и одним из авторов, наверное, лучших текстов о нём: не только «Записки рок-дилетанта», но и предисловия, и составление нескольких книжек «Аквариума», и так далее. Поэтому говорить сегодня будем о Житинском.

Поступило также довольно много просьб, меня очень удививших, рассказать о Валерии Попове, — удививших потому, что я всегда считал этого автора (большого друга Житинского, кстати) достоянием своим и десятка таких самых верных почитателей. А оказывается, что читательская аудитория, читательский круг настоящих поклонников Попова чрезвычайно велик. И я о нём тоже, конечно, упомяну, поскольку их с Житинским фигуры для меня олицетворяют вообще ленинградскую прозу моих любимых 70–80-х годов.

Сейчас я приступаю к ответам на вопросы. Как всегда, в первом часе это вопросы, пришедшие на «Эхо», и потом — на почту. Ещё раз хочу вам сказать: если я не отвечаю на вопрос о каком-то писателе — это просто значит, что я не хочу ругаться, это значит, что этот писатель кажется мне не очень достойным разговора. Зачем мы будем портить карму себе и другим? Я не избегаю этого разговора, просто мне не интересно.

Д.БЫКОВ: Мне кажется, что не будет такого ада, как в 1917 году, но будет интересно
«Ваше мнение о цикле Бенедикта Сарнова «Сталин и писатели»?» — трижды повторяется этот вопрос, кстати, от разных авторов. Некоторые говорят, что это двухтомник, а на самом деле это четырёхтомник. Видите ли, Бенедикт Сарнов умер совсем недавно, был очень старым человеком, и я не хочу опять-таки портить карму разговором об этом четырёхтомнике по гамбургскому счёту. Тем более что Бенедикт Сарнов с какой-то радости неожиданно довольно много несправедливых, непроверенных гадостей написал обо мне в своей книге об Окуджаве. Просто это концептуальные разногласия, которые он почему-то интерпретирует в таком довольно ригористически-моральном ключе, присваивая себе, на мой взгляд, право на абсолютную истину. Он просто не понял, что в этой книге про Окуджаву написано, но объяснить я ему не успел.

Что касается четырёхтомника «Сталин и писатели» — это хорошее и увлекательное чтение. Сарнова не зря называли «королём цитаты», что он сам иронически обыгрывал много раз. У него действительно в этих книгах преобладают цитаты. Я не могу сказать, что в этих книгах содержится что-либо для меня новое. Мне кажется, что, во-первых, лучшая книга Сарнова — это всё-таки «Случай Маяковского», которого он разбирает отдельно и подробно. На мой взгляд, он больше всего и сильнее всего сделал в литературных фельетонах — там, где он сатирик. Это тоже достаточно высокий жанр. Что касается книг «Сталин и писатели» — им мешает некоторая компилятивность, на мой взгляд, и отсутствие каких-то сверхновых концепций. Но как справочное издание для многих они, безусловно, будут бесценны.

«Как Вы относитесь к творчеству и поэзии Виктора Цоя? Каким бы Вы видели его сейчас, если бы не случайная трагедия?» Цой слишком отчётливо эволюционировал, так сказать, в сторону героя сериалов — даже не сериалов, а таких вот, знаете, гонконгских боевиков и вообще такого боевого кинематографа, кинематографа Шаолиня. «Игла» ещё была эстетским произведением. Образ Цоя, каким он виделся посетителям заплёванных видеосалонов, а именно они и составляли тогда большую часть аудитории, — это образ такого русского Брюса Ли. Нашлось бы у него достаточно силы этому противостоять, тем более если он перешёл работать под эгидой Айзеншписа (человека, очень хорошо разбиравшегося в поп-культуре)? Я не знаю. Мне представляется, что Цой находился на распутье.

У Валерия Попова в одном рассказе есть замечательная фраза. Он видит женщину, сбитую машиной, и по её сбитым каблукам, по пыльной обуви видит, что её защита прохудилась, причём прохудилась когда-то давно. Эта фраза, это выражение — «прохудилась защита» — очень точное, и тем, кто понимает, не надо объяснять.

Мне кажется, Цой погиб, потому что его защита прохудилась, потому что в какой-то момент он оказался слишком доступен разного рода дельцам (среди которых, кстати, Айзеншпис был ещё сравнительно цивилизованным человеком, как мне кажется). Тиражирование его образа превысило, мне кажется, всякого рода нормы.

Это вообще, надо вам сказать, был очень кризисный период для русского рока. Надо было обладать внутренней культурой и спасительной иронией БГ, чтобы через это пройти без травм. А каково пришлось Башлачёву, например, который просто год находился в тяжелейшем кризисе и, кроме несохранившейся песни «Архипелаг гуляк», ничего не написал? Мы не знаем, какие драмы происходили у него внутри. Весь русский рок вышел из этого с огромными потерями. Или надо было обладать действительно абсолютно бойцовским темпераментом Шевчука, этого великолепного агрессивного очкарика, удивительно сочетающего и тонкую интеллигентность, и абсолютную безбашенность. Видимо, просто Цой испытывал некий кризис, достаточно тяжёлый. В этот момент человек, как правило, становится беззащитен перед всякими тёмными силами.

«Как Вам кажется, погром выставки Сидура Цорионовым и Компанией — это вызов РПЦ и православию вообще?» Ну что вы? Какой же это вызов православию? Это вызов обществу, которого нет.

«Хотелось бы узнать ваше мнение о фильмах Вима Вендерса «Небо над Берлином» и «Небо над Берлином 2»». Честно сказать, я не считаю Вима Вендерса крупнейшим европейским режиссёром. И вообще мне кажется, что после «Алисы в городах» ничего принципиально великого он не сделал, если не считать, конечно, его героического и самоотверженного участия в последней, в предпоследней, скажем так, режиссёрской работе Микеланджело Антониони «За облаками».

Я грешным делом считаю фильм «За облаками» шедевром Антониони, фильмом и по форме, и по содержанию глубочайшим. Более точного экзистенциального анализа любовной драмы в этих нескольких новеллах, почерпнутых из его замечательной книжки «Тот кегельбан над Тибром», более глубокого анализа никто не дал. И то, что Вендерс так героически был его руками и голосом при работе над этой картиной, которая всё равно чистый Антониони (просто посмотрите, как кадр построен) — это великая заслуга.

Что касается «Неба над Берлином» и особенно «Неба над Берлином 2», который, по-моему, «Так далеко, так близко», — мне кажется, это такая среднеевропейская продукция 90-х годов, иллюзий тогдашних, довольно примитивных. И появление Горбачёва в кадре тоже из тех же иллюзий. Мне кажется, что это кино вообще ниже метафизических возможностей Вендерса. Вообще я не думаю, что Вендерс такой уж и мыслитель. Он изобразитель прекрасный, что и видно по его последнему фильму в 3D. Вендерс ещё гениальный фотограф, и в его фильмах это очень чувствуется.

Да, совершенно забыл сказать! Я ужасно люблю «Париж, Техас». Но я люблю «Париж, Техас», понимаете, не потому, что это хорошее кино, а потому, что он так попал на мою тогдашнюю биографическую ситуацию, что просто… Вот унылая, невыносимая тоска этого фильма, этих пространств, тоска, наматывающая кишки на колючую проволоку. Это картина, которая меня просто абсолютно срубила. Да, она гениальная. Но она гениальная не потому, что Вендерс, и не потому, что я, а потому, что случилось такое удивительное совпадение. В ситуации трудной любви, знаете, когда и врознь нельзя, и вместе нельзя, этот фильм надо смотреть просто, я не знаю, как единственно возможное лекарство.

«Ваши мысли о куртуазных маньеристах и о вашем отношении к творчеству Вадима Степанцова». Вадим Степанцов — хороший поэт. Некоторые его стихи я помню до сих пор. Ему случается высказывать обо мне какие-то глупости. Ради бога. Это совершенно не отменяет моего хорошего отношения к нему, чисто ностальгического. Кроме того, обладая прекрасными навыками плотника, он однажды чинил крыльцо у меня на даче, и до сих пор это крыльцо исправно функционирует.

Д.БЫКОВ: Как ни относись к вундеркиндам, лучше, интереснее вундеркиндов на свете нет ничего
«Расскажите о вашем отношении к Алексею Балабанову». Понимаете, очень большая тема. Мы, может быть, посвятим когда-то отдельное заседание нашего ночного клуба творчеству Алексея Октябриновича. Дело в том, что Балабанов… Ну, это не совсем вербализуемые вещи, конечно. Есть хорошая книжка Кувшиновой, которую я вам могу порекомендовать — во всяком случае, как справочная книжка опять же. Но лучшим из того, что снял Балабанов… Тут есть дальше об этом вопрос.

Мне представляется, что лучшее — это «Груз 200». А в «Грузе 200» лучшее, что он снял — это когда под песню Лозы «Мой маленький плот» маньяк на мотоцикле едет через промышленный город, через промзону. Вот это страшное сочетание ностальгической печали, красоты, омерзения, ужаса, которые есть в этих трёх минутах — это лучший клип на песню Лозы. Я знаю, что Лоза остался картиной не доволен. По-моему, это просто какое-то глубокое недопонимание, потому что «Маленький плот» обрёл бессмертие в этих кадрах. Понимаете, это гениально построено! И вообще проходы и проезды под музыку Балабанов снимал лучше всех.

Определённую загадку для меня представляет фильм «Про уродов и людей». А поскольку этот фильм ключевой для Балабанова, я боюсь о нём высказываться. Мне эта картина внушает определённое омерзение, но я понимаю, что за ней стоит очень тонкая и очень сложная эмоция, то сочетание сентиментальности, жалости и омерзения, которое в Балабанове жило — «вот так жалко, что убил бы». Об этой картине я говорить не берусь. Её коды мне не всегда понятны, они очень сложны. Морковь, обмакиваемая в сметану, далеко не исчерпывает сложный видеоряд этой картины. Я не ценю, как ни странно стиль, меня совершенно не интересует эстетский аспект: эти сепированные все фотографии, эмансипированные, тонкая стилизация под Серебряный век. Я там не вижу никакой особенной тонкости. Но эмоция, которая там есть — эта сосущая, страшная тоска (она есть и в «Трофиме», кстати), — она мне не совсем понятная, она слишком для меня брутальная. Но об этом говорить я не берусь. Такие фильмы, как «Война», не интересны мне вовсе. А вот «Груз 200» — да, это серьёзное концептуальное высказывание, это выдающаяся картина.

«Интересно узнать Ваше мнение о Ремарке». Ремарк написал один очень хороший роман «Ночь в Лиссабоне», выдающуюся, конечно, книгу «Три товарища» и довольно интересный роман «На Западном фронте без перемен», который задаёт новую концепцию, совершенно новую линию отношения к войне. Это роман и не пацифистский, и не антивоенный, и не поколенческий, и не роман о героизме, и не роман о патриотизме, а это роман человека, ужаснувшегося, что закончился век личности и начался век масс. «Неподкупное небо окопное — // Небо крупных оптовых смертей», — то о чём сказал Мандельштам в «Стихах о неизвестном солдате», в первом стихотворении, которое по-настоящему отрефлексировало опыт Первой мировой войны в преддверии Второй.

Есть две гениальные поэмы о Первой мировой войне: Ахматова, «Поэма без героя» — поэма о предвоенном годе, о 1913 годе, написанная в 1940-м, их роднит только предвоенность; и оратория Мандельштама. Они, так или иначе, оба выросли — я в этом убеждён — из того же ощущения, что и «На Западном фронте без перемен». Роман сначала назывался в русском переводе «На Западе без перемен» (что, конечно, точнее). Это, я думаю, влияние Ремарка прямое, поскольку роман был переведён и популярен.

Очень интересный вопрос: «Будучи вундеркиндом, скажите насколько приврал (залез в чащу гротеска) Сэлинджер про Симора Гласса в «Хэпфорте», — имеется в виду «Hapworth 16, 1924», — или про Тедди в одноименном рассказе?»

Д. БЫКОВ: Весь русский рок вышел из этого с огромными потерями

Видите ли, какая штука. Я примерно представляю себе на собственном опыте ту среду, которую имел в виду Сэлинджер. «Wise Child» («Мудрое дитя», «Умное дитя») — программа, в которой выросли все дети Глассов — это программа для вундеркиндов и про вундеркиндов, в которых вырастают такие удивительные мутанты. Конечно, вундеркинд — главная тема Сэлинджера. Ребёнок-переросток, ребёнок с психологией взрослого и опытом ребёнка, который не знает, как ему сладить с этим грузом, с бременем этого понимания, — об этом «Тедди», об этом «Человек, который смеялся», об этом в известной степени «Над пропастью во ржи», потому что мальчик тоже вундеркинд. Во всяком случае, если взять изобразительную силу, с которой он говорит, пишет, видит, то это, конечно, ребёнок очень одарённый.

Что касается «Хэпфорта». Все знают, что это неудача, но неудача гениальная, блистательная, потому что письмо Симора… Там семилетний Симор пишет письмо из лагеря родителям на 32 страницах: «Мне кажется, — как параноик, думает, — что весь мир против меня в злом заговоре. Я думаю, что весь мир против меня в добром заговоре». Помните, тот же Симор исходит слезами благодарности в «Стропилах» [«Выше стропила, плотники»], когда ему Мюриэль наливает кетчуп? Так ему это трогательно!

Я верю в достоверность такую, я верю в Симора. Симор достоверен. То, что он не мог написать такое письмо в семилетнем возрасте? Почитайте дневники Алей Эфрон — они, может быть, ещё и сложнее, и прекраснее, и утончённее. Конечно, единственное, что есть в мире драгоценного, чистого, по-настоящему прекрасного — это отношения родителей и детей, как они описаны в рассказе «В ялике». Помните, где Бу-Бу Тенненбаум объясняет сыну про изменяющего ей мужа, про его папу. Это до слёз прекрасный рассказ.

У меня к Сэлинджеру такое же отношение, наверное, какое бывает к очень близкому и очень раздражающему родственнику. Он меня раздражает до слёз, но я его люблю страшно, поэтому я с таким нетерпением жду тех пяти его книг, которые анонсированы, и особенно, конечно, его романа о первом браке с этой немкой, который обещает быть, по-моему, гениальным.

Почему вам недостоверным кажется Симор, а достоверной кажется, например, героиня рассказа «Дорогой Эсме — с любовью и убожеством» («For Esmé — with Love and Squalor»)? Эсме 12 лет, а она рассуждает, как взрослая. Помните эти её прядки, аккуратно заправленные за маленькие уши. Она такая инфантильная, такая наивная, несчастная — и вместе с тем это умный, утончённый, прекрасный ребёнок. Вообще нет ничего на свете прекраснее умных детей. Они доброжелательные. Ну, это те же людены, в общем. Я думаю, что Сэлинджер и описывал этих люденов, это новое удивительное поколение, и первые какие-то его представители ему и попались.

Тедди мне не очень нравится, потому что Тедди немного высокомерен в качестве учителя. И этот его разговор с взрослым, гораздо более симпатичным человеком, вызывает у меня, конечно, определённые вопросы. Но всё равно Тедди жалко. И гибнет он, может быть, по понятным причинам — он совсем в мир не вписывается.

Но как ни относись к вундеркиндам, лучше, интереснее вундеркиндов на свете нет ничего. И когда я их вижу (а их довольно много среди моих учеников), я в лепёшку разбиваюсь, чтобы как-то облегчить их жизнь, чтобы немножко сгладить те конфликты, через которые им предстоит проходить, прежде всего потому, что «Wise Child»…

У нас же был свой «Wise Child». У нас были «Ровесники» — детская радиопрограмма, из которой вышли и Володя Вишневский, и Женя Альбац — множество людей, которые ходили в Совет и там у Комарова и Дубровицкого учились работать, думать, жить, учились неоднозначности. Я помню, как к нам пришла Инна Туманян, мой любимый режиссёр с того момента и вообще на всю жизнь любимый режиссёр (помните, «Соучастники», «Когда я стану великаном»?), и сказала: «Ребята, не ищите однозначных решений! Ребята, их нет!» Я был так потрясён! Так что «Wise Child» — это не выдумка. Я за то, чтобы это как-то вернуть.

Тут совершенно потрясающий вопрос: «Что зенки-то свои безумные выпучил, рогатый жидосатанист, извращенец, русофоб, щелкопёр, бездельник и похотливый паразит, шакал, нелюдь, зверь, христоборец зильбельтруд, ослеплённый ненавистью к Христу и России своим отцом-лжецом-дьяволом? Не надейся, тебе — зверю, варвару, содомиту, упырю, жидобандеровцу, сатанисту, иудею, богоборцу — и всей вашей своре жидовствующих цепных псов, либерастов, нацистов антихриста и холуёв дьявола, Страшного Христова Суда не избежать! Все будете сброшены Господом в огненную преисподнюю, где будете вечно выть, стонать, визжать, бесноваться и скрежетать своими жидовско-звериными клыками в бессильной злобе!!!» Это стихи! Это поэзия! Счастлив поэт, который может вызвать столь сильную эмоцию у своего читателя. Если это пародия, то гениальная, но думаю, что так нарочно не придумаешь. Пишите ещё! Жгите! Выпейте яду, убейте себя об стену — и ещё пишите!

Д.БЫКОВ: Поэт всегда становится поэтом большинства лет через 10–20, иначе он не поэт
Вопрос о Кормильцеве. Да, я учту непременно.

«Насколько сегодняшнее время может быть интерпретировано в жанре «социальная научная фантастика»?» Запросто. Всё, что происходит, достаточно фантастично.

«Если посчитаете нужным, не отвечайте, — почему же? — Уместен ли вопрос о ваших нынешних отношениях с Прилепиным?» Они абсолютно такие же, как были. Я избегаю с Прилепиным споров о вещах, в которых он меня не убедит и в которых я не смогу его убедить. Это неинтересно.

Мне кажется, что впереди у Прилепина очень интересная эволюция, поскольку я соотношу его определённым образом с Горьким. Он, по-моему, находится на середине интересного пути. Другое дело, что иногда его жутко заносит. Он говорит: «Вот Быков не захотел быть поэтом большинства, а большой поэт может быть только поэтом большинства». Ага! — скажу я. Особенно, конечно, Мандельштам в 30-е годы, особенно Бродский в 60-е. Поэт всегда становится поэтом большинства лет через 10–20, иначе он не поэт, иначе он не опережает время, — и тогда о нём нечего и говорить. Поэтом большинства был Демьян Бедный, о котором Ленин, неплохой литературный критик, сказал: «Демьян идёт за читателем, а надо быть впереди». Да и вообще много поэтов. Даже Евтушенко не был поэтом большинства. Поэтом большинства был Асадов, что, впрочем, не умаляет его заслуг. Большинству нужен поэт, чтобы оно с ума не сошло и не пело только «Розовые розы Светке Соколовой».

«Возможен ли сегодня диалог условного Мережковского и Розанова — двух громких голосов с двух разных полюсов?» Нет, не возможен. Во-первых, просто Мережковский и Розанов… Если я — Мережковский, то Прилепин уж никак не Розанов. Спасибо за эти всякие лестные аналогии. Я знаю, кто Розанов, но не буду его называть, противно. Я вообще Розанова не очень люблю.

Если говорить серьёзно, то диалог сегодня не возможен вообще. Люди цепляются к словам, а не спорят — вот это очень важно. Нет понятийного аппарата. Я, например, пишу в колонке: «Нам придётся начинать с нуля на выжженной земле», — а какие-то нелюди (иначе не могу сказать) тут же пишут: «Быков обещает превратить Россию в выжженную землю». При чём тут Россия? Речь идёт о том, что нам культуру придётся пересоздавать, политику придётся создавать. Не нравится вам «выжженная» — скажите «на забетонированной», как уже писал Навальный или Гудков, или многие ещё (по-моему, Кашин). «Забетонировали всё пространство», — скажите так.

Конечно, люди должны начинать с нуля, но выработка этого понятийного аппарата — дело будущего. А сегодня, когда идёт какое-то лавинообразное осыпание общей нравственности, когда люди всё время норовят друг друга обозвать либо «либерастом», либо «дерьмократом», либо «русофобом», какой в этих условиях может быть спор? При этом только: «Жидосатанисты, горите в аду!»

«Стоит ли отдавать ребёнка в школу в шесть с половиной лет?» Конечно, стоит. Чем раньше, тем лучше.

«Знакомы ли Вы с «тёмным фэнтези»? Ваше мнение о циклах «Чёрный отряд» Глена Чарльза Кука и «Малазанская империя» Стивена Эриксона?»

«Малазанскую [книгу павших]» я просматривал, «Чёрный отряд» я не читал. Могу ли я подсказать других авторов в данном жанре? Надо смотреть. Понимаете, всё-таки жанр «фэнтези» предполагает хорошую память, а я очень мало помню из этого жанра, быстро забываю. Вы зря это называете «тёмным фэнтези». Понимаете, настоящее «тёмное фэнтези» — это «Чёрная башня» Кинга. Вот это готика, это уверенность человека, что за пределами нашего мира только зло и ужас, только ледяная или раскалённая пустыня. В этом смысле Леонид Андреев… Кстати говоря, и Даниил Андрей тоже. «Роза Мира» — вполне себе. Всё, что касается там этих шрастров — это, конечно, чёрное фэнтези. Чёрное фэнтези — это просто готический подход к миру. А тому, у кого нет готического подхода к миру (то есть уверенности, что мир лежит во зле), лучше не притворяться.

«Ваше мнение о незаслуженно забытых советских писателях 60-х, таких как Дубровин, Троепольский. Прочитал несколько повестей Дубровина — они произвели сильное впечатление».

Д.БЫКОВ: Умирают не все, есть бессмертные люди среди нас
Дубровин был неплохой писатель, Троепольский — просто очень мощный. Мне очень жаль, что остался ненаписанным прекрасный его роман «Колокол». Конечно, и «Белый Бим» — замечательное произведение. Но он же прославился своими ранними сельскими рассказами («Прохор XVI», кажется, если я не путаю, про агронома история), которые печатались в «Новом мире» у Твардовского. Он деревенщик, причём деревенщик такого же класса, что и Овечкин — очень важный, на мой взгляд. Конечно, Троепольский был первоклассным писателем, очень едким и талантливым сатириком. Его трёхтомник у меня стоял на полке с детских лет. И сводить его к «Белому Биму» — сентиментальной истории про собачку — было бы неверно. Хотя и «Белый Бим» написан с большой силой ненависти — не только сентиментальности, но и ненависти к жестокому и тупому обывателю.

«Пользуетесь ли Вы курсами скорочтения?» Боже упаси! «Считаете ли Вы принципиальным дочитывать книгу до конца, если она Вам определённо не нравится?» Нет, конечно! Что, у меня три жизни, что ли?

«Важно ли читателю знать о настроениях автора?» Я думаю, что важно. Об этом есть хороший рассказ Борхеса — один из немногих рассказов Борхеса, который я очень люблю — «Пьер Менар, автор «Дон Кихота»». Если бы автором «Дон Кихота» был французский учёный-стилизатор, а не испанский в тюрьме сидящий несчастный гений, конечно, совсем иначе мы бы воспринимали книгу.

«Ваше мнение о Башлачёве, Летове, Янке Дягилевой?» Янку Дягилеву я очень люблю — и как поэта, и как музыканта. Я думаю, если бы она преодолела кризис, мы бы получили поэта действительно гениального, во всяком случае очень крупного.

Летов — очень интересное явление. К тому же я всегда благодарен ему за хвалебный отзыв о «ЖД». Он был одним из немногих, кто понял книгу, когда она появилась. Вообще мне кажется, что он и великолепный музыкант. Некоторые песни из «Ста лет одиночества» и, конечно, великолепный альбом «Звездопад» на меня производили сильное впечатление. Это не отменяет того, что энергетика его довольно тёмная, и сам он — личность довольно тёмная. Но при этом я восхищаюсь его одарённостью. Башлачёв мне не близок совсем.

«Ваше мнение о Лёхе Никонове?» Не о Лёхе, а о Саше Никонове. Саша Никонов — автор замечательных книг («Апгрейд обезьяны» и других). Он атеист, и мы на этом сильно расходимся, но человек нравственный и, по-моему, хороший. Меня, конечно, оскорбило в своё время его высказывание про эвтаназию для безнадёжных детей (не то чтобы оскорбило, а покоробило сильно), но я понимаю, что за этим стояла всё-таки мысль сострадательная, а не садическая.

Вернёмся через три минуты.

РЕКЛАМА

Д. Быков Продолжается программа «Один», отвечаю на вопросы.

«Что бы вы посоветовали почитать философского о жизни и смерти?» — Олег спрашивает. Вы, прямо как Пастернак Сталину: «Нам надо с вами поговорить о жизни и смерти». Но если вас это действительно интересует, то только вышла и сейчас ещё продолжает выходить книжная серия из трёх книг, которую подготовил Александр Лаврин — один из самых значимых для меня людей в современной литературе. Во-первых, прекрасный поэт, последний и любимый ученик Арсения Александровича Тарковского; кстати, автор одной из лучших, по-моему, книг о Тарковских, отце и сыне. И, кроме того, конечно, прославился он в своё время книгой «Хроники Харона».

Д. БЫКОВ: Впереди у Прилепина очень интересная эволюция, поскольку я соотношу его с Горьким

Сейчас он подготовил для издательства «ПРОЗАиК»… Алексей Костанян взялся это издавать — бывший шеф «Вагриуса» бывшего, очень важный, по-моему, издатель. Я так говорю не только потому, что я у него начинал печататься. У меня было тогда два любимых редактора, они вместе работали — Костанян и Шубина. Потом раскололся «Вагриус». Шубина возглавила известную «Редакцию Елены Шубиной» при «АСТ», а Костанян возглавил издательство «ПРОЗАиК», которое специализируется на научной, биографической литературе, иногда издаёт худлит. Вот как раз на их пересечении и существует книга Лаврина.

Я известен некоторым преувеличением, некоторым чрезмерным восхищением тех, кого люблю. Но уверяю вас, что тех, кого я ненавижу, я ненавижу тоже достаточно сильно. Лаврина я очень люблю, потому что он предпринял титанический проект. Этот его трёхтомник, который сейчас начал выходить (только что днями вышел второй том), я должен вам сказать, что это для меня было самым сильным художественным потрясением за последнее время.

Первый том — «Хроники Харона» — это вообще всё о смерти: мифы о смерти, новейшие концепции смерти, постгуманизм и так далее. Второй — «100 великих смертей» — история о том, как умирали великие. Я думаю, что это сопоставимо по значению с книгой Акунина (тогда ещё Чхартишвили) «Писатель и самоубийство». Во всяком случае, по объёму фактической информации это, конечно, не имеет себе равных. Но понимаете, в чём самая главная штука? Меня поражает тон, которым Лаврин это пишет. Может быть, потому что он с детства болел довольно много… Помните его знаменитое стихотворение:

Мы вылетим в окна широкие,

Где звезды глядят волоокие,

И рядом — к кровати кровать —

Мы будем по небу летать.

Вот такие стихи о детской больнице, поразительно страшные и сильные. Лаврин был об руку со смертью, он ей, собственно, в глаза смотрел. Поэтому тон, которым он о ней говорит — это тон иронический, насмешливый.

Помните, как Пьер Делаланд, выдуманный Набоковым, на вопрос, почему он не снимает шляпу на похоронах, говорил: «Пусть смерть первой обнажит голову». Действительно, перед человеком ей стоило бы обнажить голову, перед феноменом человека, который знает, что он смертен, а живёт, как будто он бессмертен, по выражению Шварца. И вот этот тон бесстрашной насмешки и тон холодного познания, который есть в книгах Лаврина, мне очень близок. Замечательно он написал: «Смерть болезненно интересует человека. Признайтесь себе в этом интересе! Иначе бы вы держали в руках какую-нибудь книгу». В общем, этот второй том поразительный.

А самый поразительный — это третий, который выйдет в конце года и который называется «Сфера Агасфера». Это размышления о бессмертии, в том числе о бессмертии и физическом, в том числе о способах его достижения. Очень многие люди полагают, что оно достижимо, и умирают, конечно, далеко не все. Я в этом абсолютно убеждён. Есть такая старая апория, такой парадокс философский, математический: «Каждую секунду рождается пять человек, а умирает четверо — кто-то один не умирает». Я вообще пришёл давно уже к выводу, что умирают не все, есть бессмертные люди среди нас. Во всяком случае, книга Лаврина… Ну, до того, как вышел третий том, судить рано обо всём это грандиозном издании, но первые два, если вас интересует проблема жизни и смерти, я очень вам рекомендую. Хотя, конечно, это чтение не для слабонервных. Но ведь меня и не слушают слабонервные. Слабонервные спят давно.

«Куда ушёл русский смех? Где он сейчас?» Видите ли, смех, чтобы продолжать быть смешным, должен развиваться, а его ужасно ограничивают всякие разговоры о кощунстве, о том, что нельзя… У Цветаевой же сказано: «Я слишком сама любила // Смеяться, когда нельзя!» Смех — это всегда, когда нельзя, это снятие некоторых табу. Безумно смешные тексты Синявского, но ведь надо же очень многие табу снять, чтобы их читать. Вы прочтите в «Пхенце», как там описана голая женщина — а Синявскому всю жизнь шили безмерный цинизм.

Я думаю, что юмор должен становиться всё более онтологическим, то есть всё более затрагивать основы бытия. Ведь в некотором смысле и у Кафки очень много смешного, издевательского, насмешливого. Как гениально заметил Искандер: «Юмор — это след человека, который отползает от пропасти». Вот он дополз до пропасти, заглянул в неё, отползает обратно, и след, оставляемый им — это юмор. Поэтому у Валерия Попова, например, так много смешного, даже в таких страшных книгах, как «Третье дыхание» или «Комар живёт, пока поёт». Поэтому так много замечательного юмора вообще в петербуржском андеграунде. Сейчас смешно то, что страшно, смешно то, что цинично. Не бойтесь снимать какие-то запреты. Учитесь видеть юмор в абсурдном, в чудовищном.

«Что сейчас слышно в плане книжек для детей современных российских писателей?» Да мы и советских-то забыли. Вспомните, Юрий… Тут очень многие спрашивают, что читать детям 8–12 лет. Юрий Томин («Шёл по городу волшебник», «Карусели над городом»), Юрий Коваль, Юрий Сотник, Юрий Коринец ещё, великолепный писатель. Виталий Коржиков — о юнге Солнышкине и гениальные детские стихи… Простите за слово «гениальные». Тут прошёл вопрос, могу ли я провести программу без слова «амбивалентный». Легко! В своё время специальный приз на «Кинотавре» получил фильм «Барабаниада» за то, что в нём ни разу не упоминается слово «еврей» — не из-за антисемитизма, а просто потому что надоело. Но там вообще нет слов, это фильм с одной музыкой. Блестящий фильм Овчарова! Посмотрите его, кстати, если вы устали от слов.

Д.БЫКОВ: Пишите ещё! Жгите! Выпейте яду, убейте себя об стену — и ещё пишите!
Так вот, без слова «гениальный» не могу. Замечательные стихи Коржикова (кстати, тоже из того же братства МГПИ, что и Ким, Визбор и Якушева). И я думаю, что Сахарнов с его морскими рассказами, и Николай Чуковский с «Водителями фрегатов», одной из любимых книг моего детства. Да полно! У нас советской литературы для детей лежит… Александр Шаров — лучший советский сказочник. Советская литература для детей лежит вообще непочатая, а вы говорите, что сейчас. Нам ещё читать — не перечитать.

«Почему в общедоступном образовании так мало читается и изучается Ницше?» Ну а зачем много-то? Ницше не надо изучать, я думаю. Изучать его надо философам-профессионалам, а читать для души.

Видите ли, у каждой литературы своё время. Кормильцев говорил, что Ницше надо заново переводить на русский, потому что он чудовищно высокопарен в переводах; его немецкий — точный, хрустальный, прозрачный немецкий — превращается в какую-то мутную пафосную патоку. Не знаю, будет ли кто сейчас заново переводить Ницше. У меня есть ощущение, что всякой литературе своё время. Мне кажется, что Ницше каким-то образом остался в XX веке. Не знаю, может быть, я не прав, может быть, что-то и сейчас актуально. Мне просто представляется, что тот выход за границы человеческого, который он предлагал… Ну, вышли за эти границы — и увидели, что ничего хорошего, что интересно только человеческое. Человек XIX века — проклятый поэт, проклятый философ — всё время восклицал человеческое, слишком человеческое. Ну, они вышли за пределы человеческого — и оказалось, что за этими пределами только холод или кровь и ничего хорошего.

«Что Вы думаете о феномене власти? Это — не средство «сладко есть и мягко спать», это — ценность сама по себе. В чём удовольствие от того, что кто-то выполняет твои приказания?»

Д.БЫКОВ: Они вышли за пределы человеческого — и оказалось, что за этими пределами только холод или кровь
Вообще любят люди ставить себя над ближним. «Грош цена тому, кто стать // Над другим захочет». Люди любят ставить себя над ближним. У них не всегда есть способ это сделать с помощью искусства, таланта, дарований. Тогда они это делают с помощью насилия. Можно ли этому противостоять? Легко. Надо просто научиться презирать этих презирающих, научиться презирать любое высокомерие.

«Что вы думаете о Бергмане и Феллини? Кто из них был более крупным и глубоким режиссёром?» Ну, поборет ли слон кита — это вечный вопрос. Кому-то, безусловно, ближе Бергман с его холодом, и этот холод кажется им безусловным признаком величия. Я Бергмана не люблю, честно вам скажу, хотя его величие признаю.

Феллини я обожаю — всего, даже «Казанову». Я помню, его показывали три дня во Дворце молодёжи в 1987 году, и я три дня ходил смотреть, потому что я был абсолютно этим потрясён. Я очень высоко его ставлю. Я уж не говорю о таких шедеврах, как «Дорога», — фильме, который начинается с невероятно высокой ноты, а дальше идёт всё выше. Как Бродский говорил о Цветаевой: «Все идут снизу вверх, а она начинает с самого верха и умудряется не сорваться потом». «Дорога» — это фильм, сделанный на грани фола, поэтому Феллини был в полугодовой депрессии после этого, ему казалось, что это неудача. Ну, не было фильмов, подобных «Дороге». Все говорили, что это предательство идеалов соцреализма и неореализма, а он действительно создал притчу, а не социальное кино. «La Strada» — это действительно величайшее кино 50-х годов. И «Сладкую жизнь» я всегда включаю в число пяти любимых фильмов. «Восемь с половиной» не включаю, потому что мне кажется, что это распад формы. Но напомню те же слова Инны Туманян, когда ей сказали: «Феллини кончился». — «Чтобы ты так начался, как он кончился!» Феллини гений даже в распаде. И «Голос Луны» — прекрасная картина.

«С кем дружили бы во времена вами любимого Серебряного века?» С Мережковским бы дружил. С Гиппиус не дружил бы. С Блоком нельзя было дружить. Я бы иногда с ним перебрасывался словечком-другим, а потом бы всем об этом рассказывал.

«За последние 100 лет в какую сторону изменился русский язык, литературный и бытовой?» Конечно, деградировал сильно, наполнился канцеляритом и блатной лексикой. Борьбу блатного языка с литературным великолепно изобразила Петрушевская в романе «Номер Один»: там душа интеллигента вселяется в тело бандита, и тело бандита постепенно побеждает. И вот эта борьба на уровне дискурсов описана потрясающе. Он вселяется в тело бандита, чтобы своей жене и больному ребёнку принести денег, а в результате избивает ребёнка и насилует жену. Это потрясающая глава, языковое чудо, я думаю, и чудо, конечно, фабульной изобретательности.

«Что Вы думаете об «уральской матрице» в книгах Алексея Иванова?» Видите ли, у каждого большого писателя должна быть своя завиральная идея, чтобы обеспечивать ему энергию заблуждения. Это можно назвать «идеей фикс», можно назвать «великим открытием» — как хотите. У Толстого был набор завиральных идей. Можно не соглашаться с идеями, но «Воскресение» так или иначе или уж тем более «Крейцерова соната», вдохновлённые идеями совершенно чудовищными, — это всё равно гениальная литература.

Иванов — безусловно, большой писатель. Может быть, единственный сегодня большой писатель в том смысле, который мы вкладываем в это в русской литературе — больший писатель с большими завиральными идеями. Я не верю, что душа нации и душа народа определяются ландшафтом. Он верит и очень изящно это доказывает. Если это приводит к появлению прекрасной литературы, то и чёрта ли мне в этих идеях? И «Блуда и МУДО» вдохновлена этой идеей пиксельного быта, дробящегося на мелочи, и тоже можно соглашаться или не соглашаться. И «Ненастье» — такое своего рода хмурое утро нынешней литературы, в стиле Алексея Толстова роман — тоже вдохновлено идеей поиска корпоративности русскими людьми. В любом случае то, что Иванов человек с идеями, с концепциями, мне безумно интересно.

Я не люблю литературу, в которой нет этого скелета. Мне важно то, что человек думает, мне важны художественные концепции. Есть такая порода читателей, которые любят, по-набоковски говоря, «пёструю пустоту», которые говорят: «Да ну, жизнь бесконечно богаче любой концепции». Богаче-то она богаче, но без попыток её систематизации мы так и будем барахтаться в этой мутной жиже. Надо уметь вычленить своё.

«Что с журналом «Юность»? Он закрылся или угроблен?» На мой взгляд, угроблен.

«Ваше мнение о писателе Владимире Амлинском». «Нескучный сад» — превосходная литература. Понимаете, на тогдашнем уровне… Если меня слышит сейчас Андрей Амлинский (хороший поэт, Володин сын), то ему большой привет. Дело в том, что Владимир Амлинский на тогдашнем уровне литературы казался обычным хорошим писателем, хорошим прозаиком. На сегодняшнем уровне, особенно «Нескучный сад», — это просто какое-то блестящее литературное качество.

«Не собираетесь ли вы в Ростов-на-Дону?» Позовите. Я, кстати, хочу ответить киевским друзьям, которые постоянно напоминают. Ребята, у меня сентябрь расписан по лекциям. В октябре я читаю два доклада (один в Стэнфорде, второй в Бостоне) и потом довольно много там езжу. Ну, это доклады на научных конференциях. Сентябрь и октябрь заняты. А в ноябре — конечно. Присылайте приглашения через лекторий «Прямая речь», и мы с вами договоримся.

«Что будет через 20–30 лет?» Не знаю. Знаю, что будет гораздо лучше, чем сейчас, гораздо. Исторический цикл просто нас к этому ведёт.

«Аркадий Белинский, — режиссёр, — считал Володина величайшим русским драматургом, «лучшим после Чехова». Не могу ни оспорить, ни согласиться».

У меня была такая мысль, что у Володина ремарки талантливее реплик. Мне кажется, он был прекрасным прозаиком, поэтом очень хорошим. У меня даже вышел небольшой спор с моим любимым Александром Миндадзе, когда он в интервью мне говорил: «Я, как ящерица, не могу отбрасывать свой хвост, а мой хвост в 60-х. Я считаю Володина великим». К тому же он его знал близко, они дружили.

Д.БЫКОВ: Сорокин пользуется советским миром, выворачивая наизнанку, а при создании собственного изобретает велосипед

Володин был очень крупным явлением. И нельзя не признать, что «Дочки-матери» — выдающийся сценарий. Я вообще считаю его скорее сценаристом, чем драматургом. Все считают, что вот зря он ушёл из театра. В его пьесах, мне кажется, слишком много условностей, и во всех, кроме «Старшей сестры», есть, по-моему, некоторая всё-таки сиропность, некоторая недостаточность, что ли, недостаточность правды. Конечно, замечательный сценарий «Фокусника» — первая и, наверное, лучшая режиссёрская работа, самая экстравагантная и самая изобретательная работа Петра Тодоровского. Но всё равно и в «Фокуснике» меня некоторая сказочность, некоторая избыточная сладость отпугивают, хотя и гротеска, тоже едкого, много в этой прекрасной вещи, и Гердт там великолепно сыграл.

Мне больше нравится Володин времён «Записок пьющего человека», времён «Осеннего марафона» — поздний Володин. Ранний — социальный — всё-таки полон каких-то иллюзий. Мне кажется, он драматург класса Арбузова. Арбузова я никак бы не назвал гением, хотя у него есть замечательные… Я тут давеча перечитал (делать было нечего) пьесу «Мой бедный Марат». Ребята, ведь эта пьеса была когда-то хитом! Её легко поставить — там три героя, минимум декораций. Но это ужас что такое! В блокадном Ленинграде дело происходит, а герои выясняют какие-то тройственные отношения. Все герои милые, обаятельные, но это же просто, я не знаю, какое-то варенье — при том, что проблема-то взята верная, взят замечательный треугольник, он интересно решён. Но чтобы такое про Ленинград написать, настолько… Ну, это действительно какая-то сказка. Арбузов был великим сказочником, я очень люблю его «Сказки старого Арбата». И не зря Петрушевская — его ученица.

Наверное, беда многих советских драматургов была в том, что они были сказочники по своей природе, а их заставляли писать социалистический реализм, потому что сказка считалась плохим, вторичным жанром. Что, «Старомодная комедия» не сказка, что ли? Прекрасная сказка. Кстати говоря, и Володин писал в конце жизни замечательные сказки («Две стрелы», «Дульсинея Тобосская»). Это и был его жанр, мне кажется.

«Вы за Толкина или за Перумова?» Естественно, за Толкина. О чём вы говорите?

«Есть ли у вас любимый белорусский писатель или поэт, и какие произведения вам понравились больше всего?» На этот вопрос мне очень легко ответить, потому что один из моих самых любимых вообще писателей — это Владимир Короткевич (кстати, однокурсник Новеллы Матвеевой по Высшим литературным курсам). Короткевича называют «белорусским Мопассаном», называют справедливо. Он автор самого знаменитого советского триллера «Дикая охота короля Стаха», который Рубинчик, по-моему, очень страшно экранизировал. Действительно хорошее кино, хотя на сегодняшний вкус несколько медленное. Во всяком случае, повести я вам рекомендую обе, оба триллера Короткевича — и «Дикую охоту», и «Седую легенду». Я, кстати говоря, помню, как мне мать опять же в детстве (она раньше прочла) пересказывала эту «Дикую охоту короля Стаха», и это было гораздо страшнее, чем в оригинале. Это было очень здорово, это прекрасная повесть.

У него есть очень хороший роман, такой эпос исторический — «Колосья под серпом твоим». Но самое знаменитое его произведение — это, конечно, роман «Евангелие от Иуды». Оно экранизировано было, кстати говоря, но на русский с белорусского оно переведено только совсем недавно. Мне посчастливилось его прочесть по-белорусски в собрании Короткевича, ещё когда я в 1984 году приезжал на научную конференцию в Минск. Это было, конечно, довольно шоковое для меня впечатление. Я считаю, что это абсолютно великий роман. Ничего в нём мистического нет. Это роман о театрализованной, немножко похожей на роман Шарова репетиции восстания в Белоруссии, но это всё равно грандиозное явление.

Д.БЫКОВ: Люди любят ставить себя над ближним
И потом, стиль Короткевича упоителен, конечно. И Матвеева вспоминает, что общение, впечатление от личности этого человека было огромное. Он был ослепительно талантлив, хотя очень скромен. Стихи у него были, кстати, прекрасные, он начинал-то со стихов. В общем, «Короля Стаха», «Евангелие от Иуды» и «Колосья» я вам от души рекомендую.

«Знакомы ли Вы с творчеством Леонида Липавского?» Да, конечно — в той мере, в какой он напечатан. Я сразу вам хочу сказать, что и Друскин, и Липавский — это философия того уровня, который мне, конечно, не доступен. Но я читаю это с большим интересом, как и всё мне не доступное.

«Ваше мнение о творчестве Людмилы Улицкой. Какую её книгу считаете лучшей?» Лучшее, на мой взгляд, что написала Улицкая, — это книга рассказов «Девочки», потрясающих рассказов. Она абсолютный открыватель этой темы — детства в тоталитарном социуме. И, конечно, блистательные там есть вещи, типа «Бедная счастливая Колыванова», это просто эталонный рассказ. Вообще ранние рассказы — понимаете, они очень физиологичные, но при этом не противные, не отталкивающие, они с огромным темпераментом написаны. Из всех её других сочинений мне больше всего нравится «Зелёный шатёр», — нравится потому, что он написан очень концептуально новым способом. Там перехлёстывают друг друга эти темы, дважды одна и та же история внахлёст изображается глазами разных людей. В общем, «Зелёный шатёр» я вам рекомендую больше всего. «Даниэль Штайн» — тоже замечательная книга, но я больше всего люблю вот это.

«Как Вы относитесь к «романам» Ролана Барта?» Плохо отношусь. Неинтересно.

Дальше большой вопрос про Дяченко. Вернёмся через три минуты. Нет? Нет, не вернёмся, ещё есть время. Тогда успею, по крайней мере, его озвучить: «Романы Дяченко, — Марины и Серёжи Дяченко, — «Vita Nostra» и «Мигрант» подтолкнули к таким мыслям. Развитие цивилизации исключительно по пути усложнения технологий не сделает нас счастливее». Знаете, как сказала Матвеева: «Но чтоб до истин этих доискаться, // Не надо в преисподнюю спускаться!» «Новым эволюционным вектором может (и должно) стать развитие внутренних резервов человека, но не посредством волшебных лучей или пилюль, а через «третью импульсную». Каждый человек должен её активизировать в себе, — да, невозможно с этим спорить. — Человек может считаться полноценным членом общества только тогда, когда он делом докажет готовность брать на себя ответственность», — это абсолютно точно.

Д. БЫКОВ: Я считаю, что Александр Шаров был настоящим гением

«Мигрант» — вообще недооценённая и едва ли не самая важная за последнее время книга Дяченко. Он слабее написан, чем «Vita Nostra», которая просто шедевр большой литературы без скидок на фантастику, фэнтези, на что угодно. «Vita Nostra» — настоящий шедевр. 20 лет они работают вместе — и вдруг неожиданно такой всплеск, который не только не уступает их ранним книгам, таким как тетралогия «Скитальцы» или совершенно потрясающая «Долина Совести», меня просто потрясшая когда-то. Но я считаю, что «Vita Nostra» — это роман, достойный называться абсолютным шедевром последних 10 лет и в русской, и в украинской, и в европейской литературе. Они, кстати, и были лучшими фантастами Европы признаны однажды.

«Мигрант» написан, может быть, слабее (во всяком случае, там нет такой ослепительной новизны), но «Мигрант» ставит очень важную проблему: каким образом инициировать желание человека заботиться о собственной судьбе? И я должен вам сказать: очень многие страницы «Мигранта» — вот этого юношу с бледно-зелёной кровью и вообще очень многих героев, анкету, голосование, где он нажимает первые попавшиеся кнопки, и его провозглашают социально безответственным — это очень здорово, мне это запомнилось. Роман о том, как вовлечь человека в управление собственной жизнью. Это блестящая книга. И если меня сейчас Марина и Серёжа слышат в своей Калифорнии, я им передаю огромный привет. Вы правильно спрашиваете, Алексей: «А кто будет принимать экзамен на гражданство?» Там у них хорошо сделано: там его принимает машина. Машине не соврёшь. Я и не против.

«Интересно Ваше мнение по поводу «всеобщей теории всего» Веллера». Ну, Веллер абсолютно прав, теория Веллера справедлива. Если кого-то интересует, в чём заключается теория Веллера: её отличительная особенность (вот этого энергоэволюционизма) в том, что её можно изложить в трёх словах, — что я и сделаю через три минуты.

НОВОСТИ

Д. Быков Мы продолжаем, дорогие неспящие в Москве (и не только в Москве, к счастью), продолжаем с вами в программе «Один» отвечать на вопросы и рассказывать всякие интересные штуки.

«Вопрос по Сорокину. Скажите, автор нормален? Подозреваю, что это так. Но что он хотел: эпатировать читателей, запомниться или скандально прославиться?» Понимаете, это такой жанр — жанр высокой пародии. Высокой, потому что он приводит всё-таки к серьёзным переменам в читательском мировоззрении. И он не только высмеивает, он как бы «поворачивает полено в огне», как Шкловский это называл. Мне кажется, что действительно есть некоторая избыточность в ужасах «Сердец четырёх» при очень изящной конструкции фабулы.

Владимир Сорокин недавно в интервью Андрею Архангельскому сказал, что он не может читать современную российскую литературу, потому что всё это миры, которые уже были, пользуются чужими мирами. Я подумал сначала: как верно. А потом подумал: а сам-то? Ведь сам-то Сорокин пользуется в основном советским миром, чтобы выворачивать его наизнанку, а при создании собственного (как в «Ледяной трилогии»), по-моему, изобретает велосипед.

Между тем, конечно, в современной российской литературе есть люди, скажем, такие как Владимир Шаров, например, или как тот же Алексей Иванов, которые создают абсолютно собственные миры, совершенно не заёмные. Не следует думать, что Алексей Иванов живёт в мире «Угрюм-реки». Мир Алексея Иванова — это мир, заново увиденный глазами очень умного и очень едкого человека. А Дяченко те ж? Нет, что вы? Есть миры, есть.

«На какие учебники лучше ориентироваться при изучении курса литературы в 10–11 классах?» Как уже было сказано, на Игоря Николаевича Сухих. Замечательный двухтомный учебник, по-моему, не имеющий себе равных.

«Зачем же вы лишили нас политической и культурной матрицы аж со времён Ивана Грозного? Не переборщили?» Нет, Сергей, не переборщил. И вы скоро в этом убедитесь.

Д.БЫКОВ: Мне обидно за русское сознание, которое объявляется тотально рабским
«Что Вы можете сказать о книге Элиезера Юдковского «Гарри Поттер и методы рационального мышления»?» Увы, не читал этой книги и ничего не могу о нём сказать. Так жизнь и кончу, всё знать не буду.

«Вы сказали, что в так называемой Новороссии может начаться развитие русского этноса по особому пути. А что вы скажете об Украине? Не представляет ли она собой сейчас эдакий «остров Крым»: туда съезжаются диссиденты-интеллектуалы из авторитарных стран СНГ». Съезжаться-то они съезжаются, но в какой степени Украина готова их принять и в какой степени она сама готова свою матрицу переформатировать — вопрос.

Иногда у меня очень оптимистический взгляд на это. Иногда, особенно как почитаешь то, что они пишут о России, видна какая-то совершенно непонятная злоба, направленная на всё русское абсолютно (что, по-моему, всё-таки является неким перебором даже в условиях ныне идущей войны). Мне обидно за русскую литературу, за русское сознание, которое объявляется тотально рабским. Всё-таки это одной краски. Я могу понять механизмы, по которым это происходит, но количество озлобленных дураков, конечно, зашкаливает. Это нормально, это бывает. Ничего не поделаешь. И не мне, наверное, и не нам учить Украину нравственности. Но некоторые вещи меня смущают всё равно, — как смущают, мучают и возмущают меня они в России. Я не знаю, сможет ли Украина стать «островом Крымом» для России.

Тут один публицист в «Известиях» (не хочу лишний раз его называть) вообще написал поразительную фразу, которая (не хочу опять-таки слыть доносчиком) подпадает, по-моему, сразу под несколько статей: «Что такое украинцы? Нет никаких украинцев. Не будет Украины — не будет и украинцев». Ну, интересно. А американцы? Не будет Америки — не будет и американцев? Это экстраполировать очень легко. Вот Быков дал концерт в «саакашвилевской Одессе». Интересно очень, почему, если я бесплатно выступаю в Зелёном театре в Одессе, это вызывает справедливое негодование, а если Стас Пьеха или Тимати едут туда выступать, но там их по разным причинам не пускать, то это они едут проявлять патриотизм? Вот это меня, честно говоря, смущает. Ребята, вы уж как-нибудь определитесь: или вообще нельзя выступать в Украине, или давайте тогда всех как-то более или менее ставить в равные условия.

«Знакомы ли вы с творчеством Ясутаки Цуцуи?» К сожалению, совершенно не знаком. Ну, теперь буду знаком. А особенно мне нравится фамилия.

«Читали Вы книгу «Шантарам»?» Читал, увлекательная книга, но как-то я Клавелла больше люблю. Хотя, по-моему, Клавелл работает в том же жанре.

«Как вы считаете, почему в наших широтах комедия считается жанром нищенским?» Да не считается, что вы? «Горе от ума», «Ябеда», «Недоросль», «Ревизор», «Вишнёвый сад». Ну что вы?

«Интересно ваше мнение…» О чём мнение? Нет вопроса. Спасибо за интерес.

Да, я, к сожалению, не успел ответить лично, но я отвечу обязательно на письмо Инги. Инга, я счастлив, что вы в нелёгком своём положении меня читаете и слушаете. Мне почему-то кажется всё-таки, что вы выберетесь из болезни и выкарабкаетесь вообще из этой ситуации, судя по письму. Но ваше письмо требует ответа столь серьёзного, и оно так меня поразило! Знаете, это было, как какой-то удар в грудь, и удар очень радостный в каком-то смысле, потому что вы написали мне самые дорогие для меня слова за последнее время. Я вам отвечу обязательно.

«Социальный дарвинизм — это не по-христиански». Да, конечно, это не по-христиански. У Латыниной действительно очень много социального дарвинизма. По-христиански её отвага.

Д. БЫКОВ: История показала невероятные взлёты и падения, что многие пророчества людей XIX века с этим не сопоставимы

«Согласитесь ли вы, что «Бёрдмэн» — лучший американский фильм за последние несколько лет?» Нет, не согласен. Лучший американский фильм за последние несколько лет — это финчеровский «Бенджамин Баттон».

«Всё больше и больше укрепляется стена, железный занавес всё плотнее ложится на нашу реальность. Но когда он падёт, какой народ мы получим?»

Меня тут, кстати, многие спрашивают, что я думаю о письме Владимира Яковлева (ну, не о письме, а о колонке Владимира Яковлева). Владимир Яковлев — один из очень немногих людей на памяти, чья интуиция действительно безупречна, чьи проекта — от «Коммерсанта» до «Сноба» и «Возраста счастья» — всегда были абсолютно успешные и точно попадали в аудиторию. Я считаю, что Яковлев многое написал верно.

Я вот что хочу сказать. Он пишет: «Уезжайте. Будет страшно». Но если все уедут, действительно будет страшно. Я хочу сказать: «Оставайтесь. Будет интересно». Если вам очень хочется убрать детей — уберите детей. Мне кажется, что не будет такого ада, как в 1917 году, но будет интересно. Будет большая смена, большая перемена, будет много шансов подумать, передумать заново, перепридумать очень многое. Нужны умные, нужны доброжелательные, нужны сострадательные, поэтому сейчас наоборот — не время бежать, мне кажется. И потом, не забывайте, что слишком большое количество абсурда всегда является признаком быстрых и благих перемен.

«Когда падёт Гиперборея?» Никогда. Гиперборея падать не должна. Гиперборея как образ такого могучего Севера — это понятие скорее культурологическое, нежели политическое.

«Будет ли обещанная лекция о Рембо?» Если вы настаиваете, то — конечно.

«Читали ли Вы Нила Геймана?» Пятый раз отвечаю: да. Очень хорош. Даже видел его.

«Сильно ли подорожают книги?» Думаю, да.

«Что Вы можете сказать об «Элегантности ёжика»? Друзья не могут дочитать от возмущения, которое их переполняет по отношению к главным героиням». Ничего особенного не могу сказать. Прочёл — и забыл.

«Меня давно интересует вопрос взаимоотношений Хемингуэя и Фицджеральда». Прочтите «Последний взгляд» — довольно приличную книжку того же автора, который написал «Последний дюйм». Как же его, Господи… Он же написал «Дипломат», он же написал «Горы и оружие». Ну, я сейчас вспомню. Очень хороший автор, популярный в Советском Союзе. «Последний взгляд».

«Кто для вас Радзинский — писатель, драматург, историк или актёр моноспектаклей? Также интересно ваше мнение о трилогии «Апокалипсис от Кобы»». Я очень чту Радзинского, прежде всего как драматурга, по-моему, превосходного. Всё остальное он тоже делает, как драматург. «Апокалипсис от Кобы» — очень интересная книга, я подробно о ней писал. Интересна она не как анализ эпохи Сталина и личности Сталина (про Сталина он всё сказал в своей книге о нём, что хотел, по-моему), а как анализ личности человека свиты. Вот друг Сталина: как он оправдывает себя, как он всё понимает и продолжает всё делать. Это точнейшая психологическая вещь. Хорошая книга, я её всем рекомендую.

Д.БЫКОВ: Не нам учить Украину нравственности
«Что Вы думаете о произведении Агеева «Роман с кокаином»?» Уже много раз говорил, что это произведение Марка Леви, это хорошо доказано. Жил он и преподавал иностранные языки в Ереване, умер в 70-е годы. Хороший роман. Немножко истерический, но хороший.

«Одной из самых интересных особенностей в русской литературе является галерея неприкаянных, лишних, страдающих, кризисных мужчин — от пушкинского Онегина и лермонтовского Печорина до чеховского Платонова и вампиловского Зилова. Это знак времени. Есть ли сейчас в литературе подобные образы?»

Я вам хочу напомнить, что этот ряд складывается на самом деле из Онегина (Онега), Печорина (Печора), Рудина (река Руда, протекающая на юге России и в Польше, по-моему — ну, в Польше уж точно), Волгина (героя «Пролога») и Ленина. Онегин — Печорин — Волгин — Ленин. Ленин тоже взял такой псевдоним, потому что считал себя, мне кажется, лишним человеком, хотя есть и другие версии. Да, это такой тип. Правильно сказал Бахчинян: «Лишний человек — это звучит гордо!» Есть хорошее определение Владимира Гусева: «Лишний человек — это человек, соотносящий себя с вневременными критериями». Я, в общем, считаю, что лучше быть лишним, чем востребованным.

«В одной из передач них Вы упомянули, что пишете книгу о Сигизмунде Кржижановском. Чем он Вас привлекает?» В третьей части романа «Июнь» действует писатель, похожий, на мой взгляд, на Кржижановского. Он, как и Кржижановский, наделён фанатичной верой в силу литературы, в силу букв, и он там понимает, что он может своим текстом влиять на Сталина. Он выдумывает целую идею, целую теорию, как можно воздействовать на человека с помощью слов, думает пробудить в нём человечность; устраивается на крошечную должность в одном из наркоматов, чтобы раз в год готовить для Сталина отчёт о каких-то совершенно десятых агрономических достижениях, просто чтобы сам уровень, сам набор слов и букв воздействовал на него. И всё, что дальше происходит со Сталиным, представляется ему результатом его воздействия. Но вместо того чтобы разбудить в нём добро, он почему-то будит в нём всё большее и большее зло, раскрепощает его. И с каждым новым его докладом это зло усиливается. Там интересно придуманная версия, не буду вам рассказывать.

Д. БЫКОВ: Очарование зла очень сильное. Банальность зла очевидна, а бесовское очарование зла страшно распространено

Лекцию о Джеке Лондоне не планирую, но, если хотите, когда-нибудь, может быть.

«Вы действительно уверены во всероссийской ненависти к Михаилу Саакашвили, или это художественное преувеличение? Это метафора, конечно. Просто речь идёт о том, что эта ненависть накачивается. Мне кажется, что нужна ирония некая.

«Как вы относитесь к творчеству Сергея Шаргунова?» Да я никак, в общем, к нему не отношусь. Я хорошо отношусь к Сергею Шаргунову. Его творчество пока меня ничем настолько не поразило, чтобы я стал как-то к нему относиться. Я думаю, что у Сергея Шаргунова многое впереди. Писать он умеет. Его книга «Ура!» в частности, преисполненная такого радостного пафоса, показала, что он может это делать. Но я пока не увидел ни одного текста, который бы перевернул абсолютно моё представление о Сергее Шаргунове, который бы меня потряс. Мне кажется, по-человечески его резервы ещё достаточно велики.

«Что Вы делали в августе 1991-го и в октябре 1993-го?» В августе 1991-го стоял на площади перед Белым домом с тогда будущей женой Надькой. Большой тебе привет, Надька! Проведя с ней три ночи у Белого дома, я почувствовал, что как честный человек обязан жениться, и мы это сделали через месяц. А в октябре 1993-го я через Московский зоопарк, как сейчас помню, через вольер с жирафами, который мне открыли, пробирался в «Хаммер-центр» с армейским своим другом Пашей Аншуковым, чтобы оттуда сделать репортаж, поскольку там стреляли. Паша, тебе привет тоже! Неплохо время проводили, да. А вообще было страшноватенько. Писал поэму «Военный переворот».

«Не хотите ли лекцию про Высоцкого?» Хочу.

«Доброй ночи, Дмитрий! Извините за весьма приватный вопрос. У Вас дача в Чепелёво, товарищество «Мичуринец», на 5-й линии, и Ваш старший брат Евгений? Или я ошибаюсь?» Ровно половина правды. Дача у меня в Чепелёво, товарищество не «Мичуринец», а совершенно другое. Старшего брата Евгения у меня не было отродясь. Может быть, вы что-то знаете. Надо будет мать подробно расспросить на эту тему, но пока ничего не знаю. Вот видите, тайный родственник обнаружился. Да, Чепелёво, был там сегодня.

«Скажите несколько слов об Иване Ефремове». Рекомендую вам мою старую статью «Человек, как лезвие бритвы». Сейчас просто нет времени подробно говорить об этом действительно очень крупном писателе.

«Что могут людены противопоставить цапкам солнцевским и ореховским?» Ну, будут ещё людены снисходить до этого! Они никогда до таких вещей не снисходили. Это просто не входит в поле их рассмотрения.

«Не согласен с низкой оценкой Георгия Иванова». Дай вам бог здоровья! Как прекрасно не соглашаться вот по этим вопросам.

«Вы упоминали важный спор Льва Толстого с Иваном Ильиным…» Не Льва Толстого, а Николая Бердяева. Спор о противлении злу силою, полемику 1935 года, насколько я помню.

«Как вы относитесь к «историческим» произведениям Валерия Шамбарова?» Не читал.

«Сделайте лекцию о Борисе Слуцком». С удовольствием.

«Прочитал по вашему совету два романа Маклина. «Страж» очень понравился, «Домой до темноты» разочаровал. Посоветуйте ещё детективы и триллеры, в которых ищут Бога!» Прочтите «Человека, который был Четвергом» — лучший детектив и триллер, в котором Бога ищут. Это гениальная вещь!

«У меня в детстве была любимая книга «Человек-горошина и простак», — ох ты, слава тебе Господи, наконец нашёлся духовный двойник! — Я не понимала, о чём книга, но она очаровывала. Перечитав её во взрослом возрасте, я обнаружила массу метафор. Знакомо ли Вам это произведение? Почему оно совсем не известно?»

Оно очень известно. Но дело в том, что людены же выходят на высший уровень, они друг друга видят, а остальные их не видят. Это не высший уровень, а особый склад (назовём это так, чтобы не выглядеть высокомерно). Те, кто выросли на книгах Александра Шарова, прекрасно друг другу известны. Это глубочайший писатель, поразительный! Его сын Володя тоже замечательный писатель, друг мой большой. Привет тебе большой, Владимир Александрович!

Я считаю, что Александр Шаров был настоящим гением. Прочтите его роман «Происшествие на Новом кладбище» (это самая сильная книга, которую я за последнее время читал, одна из самых сильных), его сказки: «Приключения Ёженьки и других нарисованных человечков» и самая любимая «Мальчик-одуванчик и три ключика», над которой я так рыдал, как только над Платоновым, наверное, над «Разноцветной бабочкой» или «Осьмушкой», или «Цветком на земле».

Конечно, Шаров — гениальный сказочник! Прочтите его памфлет «Остров Пирроу», его очень неплохой роман «Я с этой улицы» и совершенно выдающуюся повесть «Хмелёв и Лида», — повесть 1964 года о том, как медсестра, такая классическая советская женщина, решив совершить подвиг, взяла к себе больного раненого, инвалида без ног, то есть парализованного наполовину. Этот Хмелёв у неё живёт, и она начинает тяготиться собственным решением. И под конец они возненавидели друг друга. Поразительно сильно написана книга! Замечательная последняя фраза: «Многое изменилось за эти годы», — фраза, в которой всё об отношении к подвигу и жертве, особенно когда этот подвиг искусственный, насильственный.

Почитайте «Хмелёв и Лида», «Жизнь Василия Курки», потрясающую повесть о десяти ошибках. Шаров был самым любимым писателем моего детства, самым любимым. Он был другом Галича, Платонова, Гроссмана, Чичибабина, Чуковского. Великий человек! Просто знают его немногие, потому что не для всех писал. Ну, может, так и надо.

«Решил я у старшего сына, пятиклассника, проверить историю. Спрашиваю: «Зачем люди каменного века стали разрисовывать стены пещер и почему начали жарить мясо? На это старший ответил: «Потому-то это красиво и вкусно». Вопрос: говорит ли этот ответ о независимом мышлении или о полной безграмотности?» Нет, конечно, о независимом мышлении. Кстати говоря, для независимого мышления очень часто бывает нужна полная безграмотность, — как, например, у Хлебникова в области математики.

«Вы упомянули о писателе Викторе Конецком». Да, очень высоко тоже его оцениваю. Между прочим, он один из предтеч Житинского, о чём тоже у нас шла речь.

«Почему Гоголь создал не одну версию «Тараса Бульбы»?» Видимо, потому что не останавливался на достигнутом. Это его обычная практика. Есть две редакции второго тома «Мёртвых душ» (кстати, не все до нас дошли), две редакции «Портрета», две редакции было у «Шинели». Ну, переписывал человек свои вещи, искал совершенство.

«Что открылось Фальтеру? Вопрос широко освещён критиками, интересно ваше мнение». Имеется в виду рассказа Набокова «Ultima Thule». Это тема для отдельной лекции. Чтобы понять, что открылось Фальтеру, надо прочесть пра-«Ultima Thule», предыдущий текст в русской литературе — незаконченную повесть Льва Толстого «Записки сумасшедшего». Подчёркиваю: Льва Толстого, «Записки сумасшедшего». Конечно, открытие Фальтера восходит к «арзамасскому ужасу». Вам всё станет понятно. Прочтите — и вы поймёте. Помните, там: «Она есть, а её быть не должно».

«Повлияла ли на Вас «Башня из чёрного дерева»?» «Башня» не повлияла («Энигма» повлияла), но Фаулза я люблю чрезвычайно.

«Зацепила и злит ваша идея, что яркость важнее вектора». Слава тебе, Господи! Очень хорошо, что зацепила и злит. Говорю, я для того здесь и нахожусь, чтобы вас это зацепляло и злило, или наоборот — добрило.

Д. БЫКОВ: У автора была тяга заканчивать свои произведения на крыше, потому что выход может быть только через крышу

«Недавно перечитал «Окаянные дни». Сейчас они вызывают несколько другие ощущения, чем несколько лет назад. Всё больше мыслей о движении по спирали». Не по спирали, а по кругу. В этом-то и дело.

Много пропускаю… Мирча Элиаде — интересный автор. Спасибо.

А вот вопрос, на который стоит ответить: «Есть ли у Вас разумное объяснение тому, что современные россияне не интересуются богатейшим литературным и богословским наследием Русского Зарубежья — Бердяевым, Лосским, Франком, Степуном, Вышеславцевым, Шмеманом или Флоровским?» Флоровским богословы интересуются, безусловно.

Я вам могу ответить на этот вопрос. Потому что большая часть русской литературы потеряла всю свою актуальность, и потеряла прежде всего потому, что проблематика современного мира усложнилась многократно, Россия стала совершенно другой. Эти люди жили и писали так, как будто у них было очень много времени. Многое обернулось простой болтологией. Хотя есть прекрасные страницы и в наследии Шмемана, пожалуй, и Бердяева, и уж конечно, Лосского. Бердяев мне кажется скорее публицистом таким, достаточно переменчивым. И у Розанова, и у Флоровского, богослова превосходного, у Флоренского, которого я ценю выше всех остальных, конечно, есть великие мысли.

Но история России показала такие невероятные дали и глубины, такие взлёты и падения, что многие пророчества, мысли и темпы людей XIX века оказались совершенно с этим не сопоставимыми. Сейчас смешно считать, что когда-то Вячеслава Иванова (того Вячеслава Иванова, символиста) считали глубочайшим мыслителем. Невозможно читать очень многое даже в дневниках умнейшего Макса Волошина, в стихах он глубже смотрел. Люди представить себе не могли, братцы… А, подсказали мне — Олдридж. Спасибо. Олдридж — это «Последний взгляд». Люди представить себе не могли, что будет, какие будут перемены, какие будут мятежи. Блок догадывался о многом. Конечно, почти всё наследие русской философии и уж точно всё наследие русской публицистики XX века осталось там.

Да, три слова про философию Веллера. Они очень простые. Энергоэволюционизм сводится к ответу на такой вопрос: «Почему человек, зная, что есть благо, стремится всё-таки не к благу?» Веллер совершенно правильно отвечает: «Человек стремится не к счастью, а к максимальному диапазону ощущений». К трагедии, к отчаянию он стремится с той же силой, с какой он стремится и к благу. Ему важно, чтобы максимальный диапазон всегда достигался. Из этого вытекает мысль, что человеку явно дано больше, чем нужно для выживания, и из-за этой избыточности, которая и есть главной чертой проекта, человек рождён погубить и пересоздать мир. Вот и вся философия Веллера. Всё остальное — это её применение к истории, к настоящем, к будущему. Очень глубокие мысли, на мой взгляд. Я однажды сам пришёл к таким же выводам и был совершенно поражён.

«Что Вы можете сказать о фильме Вуди Аллена «Любовь и смерть»?» Я вообще очень люблю Вуди Аллена, но не его рассказы и не «Манхэттен». Пожалуй, что «Любовь и смерть» и «Матч-пойнт». «Любовь и смерть» — самая точная пародия на русские штампы (подчёркиваю — штампы).

«В литературе есть блестящие дуэты: Ильф и Петров, братья Стругацкие. Были ли на Западе похожие примеры? Братья Гримм не считаются». Братья Гонкур вас не убеждают? Хотя помните, как говорили Ильф и Петров: «Эдмонд бегает по редакциям, а Жюль стережёт рукопись, чтобы не украли знакомые». Да нет, что вы? Огромное количество было успешных творческих дуэтов. Просто с Гонкуров, мне кажется, началась эта идея писания вдвоём.

«Поделитесь своим мнением о творчестве Михаила Анчарова», — и перечислены несколько вещей. «Сода-солнце» была для людей моего поколения, не избалованных хорошей фантастикой, абсолютно культовым произведением. Я ещё больше любил «Самшитовый лес». Но ещё больше я любил анчаровские песни. Мне кажется, что в Анчарове была какая-то тайна, какая-то нереализованность. Он прекрасно чувствовал быт, гениально чувствовал повседневность. Его «День за днём» и «В одном микрорайоне»… Понимаете, он же отец русского сериала. До сих пор помню Караченцова, который поёт:

Заря упала и растаяла.

Ночные дремлют корпуса.

Многоэтажная окраина

Плывёт по лунным небесам.

Это чудесно. «Позвали ли бы вы Сергея Шнурова в «Литературу про меня»?» Давайте позову, я совершенно не возражаю. «С кем будет ближайшая «Литература про меня»?» С Догилевой 24 сентября. Да, живая и настоящая Догилева будет.

«Можно ли объяснить, как узнаётся уровень поэта?» Гумилёв говорил, что по первой строчке. Мне тоже почему-то так кажется.

Предлагают лекцию о Егоре Летове.

«Какие у вас отношения с Союзом писателем России?» Никаких. Надеюсь, что никаких и не будет. Я вообще не очень люблю находиться в списках и членствовать в союзах.

«Существует теория, что пророчество в «Гарри Поттере» соответствует также Невиллу Долгопупсу, он тоже подходит по всем параметрам. Считается, что Гарри был избран именно Волан-де-Мортом из двух как минимум. Может ли быть, что одна из новых благих вестей «Поттера» в том, что теперь само зло выбирает Христа?»

Элегантная теория, но, к сожалению (или к счастью), мне кажется, это из области домыслов. Хорошо, что «Гарри Поттер» порождает и такие подозрения. Дело в том, что Невилл Долгопупс — это то, что называется «предтеча» или «двойник». Я говорил много раз о том, что без предтечи не приходит ни большой поэт, ни серьёзное явление. Невилл Долгопупс — это всё-таки такая тень Гарри. Кстати, именно поэтому «Долгопупс» мне кажется не очень изящным и не очень точным переводом, потому что фигура-то серьёзная.

Тут очень хороший вопрос о том, почему Иуда становится в наше время одним из главных героев, и нет ли какой-то тенденции оправдывать предательство. Это же не сейчас началось. Уже в рассказе Леонида Андреева «Иуда Искариот» (как и в одной скандинавской поэме того же времени, автора не вспомню) Иуда оправдывался, потому что без него не было бы подвига Христа. И не такие глупости говорили. Понимаете, идея оправдывать зло очень не нова. Идея оправдывать предательство тоже очень не нова.

Как вам сказать? Мне тут недавно сказали… Вот! «Ты ругаешь такого-то, а такой-то, между прочим, называет тебя одним из лучших людей, которых он знал». Это очень приятно, очень трогательно. Но дело в том (простите меня за эту аналогию — я, конечно, себя не имею в виду), что вообще Христос был одним из лучших людей, которого знал Иуда, но это Иуде не помешало. Как написал Аксёнов: «Предательство — это таинственная страсть». Оно ужасно соблазнительно, ужасно приятно. Ты прикасаешься к лучшему, ты позволяешь лучшему, помогаешь лучшему совершить его подвиг — и можешь себя считать, да, соавтором этого подвига. На самом деле, конечно, никакого оправдания Иуде нет и быть не может.

В наше время просто стало сложнее подходить к вопросу. Появились такие персонажи, как тот же Снейп в «Поттере», появились такие персонажи, которые видят, кстати говоря, и в Волдеморте некоторое величие. Очарование зла очень сильное. Банальность зла очевидна таким людям, как Ханна Арендт, а бесовское очарование зла страшно распространено. «Будь или ангел, или демон», поэт maudits и все такие дела. Понадобился XX век, чтобы разобраться с этим очарованием. Поэтому — никаких оправданий Иуде и никаких разговоров о его поразительной душевной тонкости и прочих добродетелях.

Продолжаю я открывать почту. «Кто, кроме Вас с Аствацатуровым, читает хорошие лекции по литературе?» По истории — Басовская очень хорошо, по литературе — многие. Сейчас и Прилепин, кстати, читает лекции. Думаю, что они будут интересны. Во всяком случае, он всё-таки филолог профессиональный.

«Был ли Лавкрафт таким же подступом к Кингу, как Дарджер к Мартину?» Нет, не думаю. Я думаю, что Лавкрафт — это такая странная реинкарнация Эдгара По. Внешне он на Грина похож очень. Конечно, он не был подступом к Кингу. Подступом к Кингу был, наверное, Макен, скорее всего, как сам Кинг признаёт. Лавкрафт гораздо более поэтичен, гораздо более абстрактен.

А к лекции об Александре Житинском перейдём через три минуты.

РЕКЛАМА

Д. Быков А теперь, дорогие друзья, обещанная лекция — даже не лекция, а разговор, конечно — об Александре Житинском, которого очень многие почему-то захотели вспомнить. Я могу понять, почему — наверное, в связи с БГ.

Дело в том, что Житинский был не просто для меня литературным кумиром, одним из самых важных в моей жизни людей и писателей, но он вообще был выразителем, очень полным, предельно точным выразителем определённого человеческого типа, который сейчас практически, наверное, исчез. Это тип сомневающегося человека, о котором сам Житинский замечательно сказал: «Я человек не слабый, а мягкий», — человека удивительно чуткого, никогда не готового рубить с плеча, уступчивого до известного предела, деликатного, раздвоенного, безусловно. Но, тем не менее, в условиях советского социума среди множества конформистов этот тип человека отличался невероятной внутренней чистотой. Идти вообще в диссиденты, в борцы мешала ему бескомпромиссность этого типа, этого класса людей.

Как раз в романе Житинского «Потерянный дом, или Разговоры с милордом» выведен один из таких типов — создатель подпольного общества. Они, пока тренируясь, бросают теннисные мячики в машины, а не бомбы. Лимоновская партия там замечательно точно была предсказана — при том, что о Мисиме, например, Житинский ничего не знал. Вот эта бескомпромиссность, конечно, его отвращала, но при этом ему была присуща собственная бескомпромиссность сострадания, жалости к человеку, понимания человека. Человек глубокий и тонкий — вот герой Житинского. И внутренняя близость здесь колоссальная. Сразу опознаётся этот типаж по нежеланию расставлять окончательные акценты, по нежеланию судить.

Я с радостью стал бы героем,

Сжимая в руке копьецо.

Могло бы сиять перед строем

Моё волевое лицо.

Слова офицерской команды

Ловлю я во сне наугад,

Когда раскалённые гланды,

Как яблоки, в горле горят.

Я стал бы героем сражений

И умер бы в чёрной броне,

Когда бы иных поражений

Награда не выпала мне,

Когда бы навязчивый шёпот

Уверенно мне не шептал,

Что тихий душевный мой опыт

Важней, чем сгоревший металл.

Дороже крупица печали,

Солёный кристаллик вины.

А сколько бы там ни кричали —

Лишь верные звуки слышны.

Ведь правда не в том, чтобы с криком

Вести к потрясенью основ,

А только в сомненье великом

По поводу собственных слов.

Мне кажется, что здесь Житинский сформулировал очень многое. Он начинал со стихов, собственно говоря, и у него были очень хорошие стихи. Многие из них я наизусть помню. Не буду читать, просто чтобы не отнимать время от важного разговора о его прозе.

Д. БЫКОВ: Вдруг он понимает, что лестница не кончается. Это потрясающая метафора того, что выхода нет

Житинский был по природе своей, конечно, прозаиком, но прозаиком, прошедшим школу, прошедшим эту жестокую поэтическую возгонку. Он был, кстати, в семинарии знаменитого петербуржского учителя молодых талантов Глеба Семёнова — не просто прекрасного поэта, а гениального педагога, я считаю. И Кушнер, и Слепков — все прошли через Глеба так или иначе. Глеб Семёнов был кумиром литературного молодняка.

Житинский прекрасно понимал, что проза сложнее стихов, — сложнее потому, что вариантов больше, меньше костылей (владение формой, например), с помощью которых можно протащить банальность. Проза требует гораздо более тонкого чутья и более тонкого представления о ритме. Горенштейн вообще говорил, что в прозе ритм важнее, чем в поэзии. Житинский был таким прирождённым прозаиком, который писал прозу с той же степенью концентрации, с той же теснотой стихового ряда, что и поэзию.

Но удивительно другое. Житинский ведь вообще не считался фантастом никогда, хотя у него все произведения так или иначе несут в себе дозу поразительно свободного, лёгкого божественного вымысла. Почему он не был фантастом? Хотя фантасты и наградили его один «гайкой» Стругацкого за прекрасную повесть «Спросите ваши души», но почему-то он не воспринимался как фантаст. Это можно понять. Дело в том, что фантастические допущения в повестях и романах Житинского не мешают глубине психологического анализа, не мешают точности определений. Это не фантастика, но это проза с фантастическими допущениями.

Конечно, главным произведением Житинского (вот меня многие спрашивают, что почитать) был законченный в 1985 году роман «Потерянный дом, или Разговоры с милордом». Милорд — это Лоренс Стерн. Роман написан в таком же духе свободного разговора (даже трепотни, даже болтовни), как стерновские «Сентиментальное путешествие» или ««Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», — это разговоры с милордом, которые обрамляют достаточно напряжённый и достаточно увлекательный сюжет романа. Разговоры эти придают роману замечательную озорную лихость, свободу. Собственно, и сам роман написан с множеством лирических отступлений. Это свободный роман, но у него при этом довольно жёсткая фабула.

Есть дом в Ленинграде, в нём живёт архитектор Демиле с семьёй, он потомок французского солдата, который обрусел и здесь остался. Демиле занимался когда-то как архитектор привязкой этого дома к местности, но привязал он его плохо. И вся его жизнь, в общем, плохо привязана: он изменяет жене, у него нет чёткой ни этической, ни человеческой, ни гражданской позиции, как-то он не очень привязан к жизни.

И вот однажды, когда он от любовницы возвращается в свой дом, он видит, что дом улетел. Просто тлеет газ в оборванных трубах, капает вода в водопроводе, а дома — огромного, многоквартирного дома — нет на месте! Дом улетел. И где он приземлился в Ленинграде, естественно, всячески силовики скрывают, спецслужбы скрывают. Он приземлился на пустыре, где до этого стоял пивной ларёк. Для того чтобы расчистить место для дома, пивной ларёк пришлось поднять в космос — он улетел, летает теперь в космосе.

И ходит среди алкашей легенда, что тётя Зоя, знаменитая своей честностью, всегда доливала пива после отстоя. Так вот, тётя Зоя, знаменитая честностью своей, вознеслась, как о ней говорят. Вот ходит такая легенда, что эта святая продавщица улетела вместе со своим ларьком. Она улетела в космос, питается пивом. Советский человек может выжить в безвоздушном пространстве. Она говорит: «Да я в блокаду выжила. Что мне космос?» Она там выживает, естественно. А на место ларька приземлился дом.

И вот архитектор Демиле бродит по Петербургу, по Ленинграду, потом бродит по всему Советскому Союзу, отыскивая свой дом. Там гениальное пророчество о судьбе СССР. Это роман о потерянном доме, о потерянной Родине, об исчезнувшем чувстве дома, о потерянном интернационализме, о потерянной общности. И, в конце концов, архитектор Демиле живёт в дворницкой своего дома, не понимая, что это его собственный дом, он не узнает его. Он не знает о том, что жена его там же живёт. Она пыталась как-то забыть его — и не вышло у неё. Заканчивается этот роман, как и многие книги Житинского, на крыше. У автора вообще была тяга заканчивать свои произведения на крыше, потому что выход может быть только через крышу.

Этот роман, этот огромный трёхтомный (его напечатали, на четверть сократив) советский эпос, последний великий советский роман и подводит итоги 70 годам советской власти, и содержит в себе поразительно точное пророчество о судьбах этого дома. Сначала в этом доме после его перелёта намечается грандиозный энтузиазм, потом — колоссальная разруха: на лестницах кучи дерьма, полная взаимная ненависть, неприязнь.

И несколько искусственный такой финал, который… Там роман в первой редакции заканчивался очень хорошо. Заканчивался он тем, что тётя Зоя возвращалась из космоса в своём ларьке, и первое, что она делала, приземлившись на крышу ларька, — выставляла в его окошке табличку «Пива нет», которой и заканчивался роман. Тогда Владимир Новиков, я помню, писал: «Это слишком мелкий вывод для такого масштабного произведения». А мне кажется, что в этом выводе содержалось великое пророчество, потому что «Пива нет» — под этим знаком прошли 90-е годы.

Я помню, что я рыдал взахлёб над этой книгой, потому что странствия этого одинокого Демиле, вот эти его мысли «Чужак, сплошной чужак!», эта дикая неприкаянность — это так было написано мощно! И финал этот торжественный и великолепный! И любовь автора с Шурочкой, его музой… Там автор действует, там взаимное превращение Демиле и автора.

Понимаете, этот роман, во-первых, поражал свободой, во-вторых — точностью, и в-третьих — невероятной человечностью, такой глубокой, такой мягкой, при этом удивительно ненавязчивой. Это книга, которую я сейчас рекомендую всем, потому что, во-первых, это большая книга, её читать очень интересно и надолго хватает. А во-вторых, эта панорама постсоветских типов, там угаданная, поражает, конечно, точностью. И неудивительно, что Житинский после этого романа долго (10–15 лет) почти ничего не писал — он высказался полностью.

А начал я его когда-то читать с повести «Лестница», которая была напечатана в «Неве» в 1982 году. До этого она 10 лет ходила в самиздате, но до меня не доходила. А тут я её прочёл. Я ничего тогда не понял, но для меня, надо сказать, она была шоком абсолютным. Я чувствовал какую-то невероятную близость с автором. Не тема, не сюжет его повествования, а тон, которым это рассказано — немножечко витиеватый, стилизованный, такой поздний петербуржский, — конечно, меня купил. И я на всю жизнь стал после этого фанатом петербуржской прозы. Для меня «Лестница» — эталонная фантастическая повесть. Вы, наверное, видели фильм Сахарова с Меньшиковым, очень хорошую экранизацию этой вещи. Там история довольно простая.

Молодой человек Владимир Пирошников — почти деклассированный, неудачно влюбившийся, потерявший работу, спивающийся — в одной из пьяных компаний встречает девушку Наташу, кажется, если я ничего не путаю, которая ведёт его (он запомнил только её острые наманикюренные ноготки) куда-то ночевать. Когда он просыпается в чужой коммунальной квартире, Наташи нет, хозяйка ушла. Ну, просто его пожалели от неприкаянности. Он выходит из комнаты и начинает спускаться вниз.

И вот он замечает (тут медленно такая жуть наползает), что он несколько раз уже подряд прошёл мимо корабля, нарисованного мелом на стене, мимо кошки, пьющей из блюдечка, что он был вроде бы на пятом этаже, а спустился уже пролётов двадцать. И вдруг он понимает, что лестница не кончается. Это потрясающая метафора того, что выхода нет. Когда с Пирошниковым идут другие люди, они не могут выйти; когда они бегут одни, они легко и свободно добегают до пролёта. А выход там, оказывается, через крышу, но до какого-то момента Пирошникову эта дверь закрыта.

А кончается как страшно, как удивительно кончается эта вещь! Ну, почитайте, я не буду рассказывать. «Лестница» — это такая замечательная повесть о той же бесприютности, неприкаянности, о безвременье, о потере чувства времени, чувства выхода, о потери структуры. В сегодняшнем состоянии она читается вообще великолепно.

Надо вам сказать, что Житинского вообще считали юмористом, как и очень долгие годы Валерия Попова, например. Как Лев Аннинский говорил: «Этот остряк переострил всех столичных остряков». Это верно, это так и было. Но и в Попове, конечно, сильна не его замечательная ирония, а сильна, конечно, и его пластичность, и его замечательные описания, поразительно точные, «кванты истины», как писали об этом Вайль и Генис. Но особенно в Попове значима, конечно, его небывалая философия счастья, очень редкая для русской литературы: «Жизнь удалась! Жизнь надо полюбить! Хата богата, супруга упруга!» А потом поздний Попов, столкнувшийся с реальностью, стал писать очень страшные вещи, очень жестокие. Страшнее, чем «Плясать до смерти», по-моему, нет в русской литературе прозы до последнего времени. Я даже не буду рассказывать, о чём это. Почитайте.

У Житинского тоже его ирония никогда не была самоцелью. Житинский очень остро чувствовал, конечно, гротеск советского бытия. Я очень хорошо помню, как он мне и тогдашней моей возлюбленной читал рассказ «Прах», и мы просто по полу катались, но потом-то, конечно, понимали глубокую печаль этого рассказа.

Д. БЫКОВ: Этот кислород человечности, которым мы все дышали тогда — это проза Житинского

Там история о том, как знакомятся в заграничной поездке двое советских инженеров с британским коммунистом, и потом этот британский коммунист завещает им похоронить свой прах на родине великого Ленина. А прах этот похоронить никак невозможно, потому что никто не даёт разрешения, надо доказать, что он их родственник, причём он не является их родственником. Когда они пишут заявление, что он родственник, их выгоняют с работы.

А потом следует вообще потрясающее развитие сюжета. Когда наконец герой добился разрешения хоронить этот прах, он везёт его в переполненной электричке на кладбище, и в этой электричке пакет с прахом разрывается под напором пролетариата. И действительно желание английского коммуниста исполнилось: его прах был захоронен на родине великого Ленина, причём смешан с грязью и снегом, ботинками самого что ни на есть питерского пролетариата.

Это удивительно жестокая, печальная и ироническая история. Прочтите её тоже, она в Сети широко представлена. Этот синтез лёгкой печали и жестокой насмешки для Житинского очень характерен.

И неслучайно одним из учеников Житинского и его прямых последователей был покойный Горчев, Царствие ему Небесное. Дмитрий Горчев — по-моему, один из лучших представителей российской прозы 1990-х и 2000-х годов, ведь всё-таки Житинский повлиял на него. Я думаю, что без Житинского Горчева просто никто бы не открыл. Житинский обладал поразительным даром открывать молодые таланты. Достаточно вспомнить, что он открыл Горчева и Букшу. Я уж не буду называть других людей, которые по отношению к нему проявили самую что ни на есть чёрную неблагодарность, но его такие вещи не огорчали. Он вообще очень мало огорчался из-за чужих предательств. Он довольно легко относился к жизни. Меня иногда даже раздражала в Житинском его какая-то удивительная лёгкость. Он был, как будто пузырь, воздухом, чистым кислородом наполненный.

Но чего стоила эта лёгкость, стало ясно, когда он так рано умер и когда такое тяжёлое наследство досталось его жене и дочерям, героически поднимающим издательство «Геликон Плюс». Ведь он издал, первым опубликовал огромное количество самодеятельных авторов, многих бесплатно — просто для того, чтобы их открыть читателю. И маленький отважный «Геликон» до сих пор продолжает своё героическое плавание по бурным волнам кризиса. А кризис у нас, как вы знаете, не кончается никогда. И дай бог здоровья «Геликону». Если бы не Житинский, этого издательства не было бы.

Что касается его поздних сочинений. Последним, что он написал, было продолжение «Лестницы», точнее — окончание лестницы. Это Пирошников, 30 лет спустя попадающих в тот же самый дом. Это роман «Плывун» — книга, которая была, к сожалению, мало кем замечена.

Но Житинский ведь вообще был мало кем замечен. Житинский писал, как и Шаров, например, для очень немногих, для очень небольшого количества очень тонко чувствующих людей. Тем самым я как бы сам себя причисляю к количеству тонко чувствующих. Это не так, конечно. Я думаю, что я — далеко не идеальная аудитория для Житинского. И, кстати, его многое (всё-таки ученики) во мне коробило. Он говорил, что я иногда себя веду, как московский купчик, и это верно.

Житинский был человеком такой мягкости и такого сострадания к людям, что от него очень трудно было дождаться резкого оклика и окрика или резкого суждения, — он просто замыкался в таких случаях. Но, безусловно, он создал своего читателя, людей, которые друг друга с полувзгляда понимают. Это настоящая интеллигенция. «Называть себя интеллигентным человеком — неинтеллигентно», — говорил Житинский, но, безусловно, он был для меня именно воплощением лучших черт интеллигента ещё и потому, что в нём не было никакого интеллигентского снобизма, никакого интеллигентского чванства.

Чем он был прекрасен? Почему это был такой абсолютный кислород? Он был страшно изобретателен. Фабулы у Житинского — это какое-то чудо изобретательности. Например, «Арсик» — одна из самых простых его повестей, написанная за неделю. Ну, просто потому, что ему сказали, что есть свободное место в сборнике молодых фантастов и надо срочно как-то что-то напечатать. Он написал «Арсика». Идея «Арсика» очень проста.

Этот Арсик, Арсений, молодой учёный, изучает воздействие света, разных частей спектра на психику. Он вообще занимается оптоволокнами какими-то, но побочно ему удаётся открыть, что наблюдение определённых красок, определённых световых гамм вызывает определённые эмоции: иногда жгучее раскаяние, иногда восторг, иногда печаль. И вот он работает над этим прибором, который он называет эйфороскопом (потому что можно что-то почувствовать, какое-то безумное счастье, глядя в него).

Понимаете, что там очень точно? Там поразительный по поэтичности, по плотности кусок, когда главный герой — преуспевающий, успешный (много таких было в советское время), ровный — смотрит на эти цвета и вдруг понимает главную правду жизнь. На красно-чёрные, как сейчас помню, цвета вины — котёнок, царапающий сердечко там изображён на графе (кошки скребут на сердце). И он смотрит и понимает: невозможно быть живым и невиноватым. Вот эта формула Житинского — «невозможно быть живым и невиноватым» — я помню, очень многое во мне определила. И в вас определит, если вы это вдумчиво прочтёте.

И, конечно, самой популярной в то время книгой Житинского (в 80–90-е) была его повесть «Снюсь». «Я снюсь. Это было моей профессией, а стало моим именем». Герой научился сниться, научился внушать сны. Повесть очень мрачно кончалась, — кончалась полной потерей дара, который был коммерциализирован потом. Знаете, с чем бы я это сравнил немножко? Наверное, с фантастикой Павла Вежинова: «Барьер», «Ночью на белых конях», «Белый ящер» — вот такие вещи. Но это, по-моему, просто интереснее и веселее. И потрясающая глава в этом «Снюсь», тоже описывающая потерянность, безысходность: «Это был каменный остров, середина жизни». Описание этого каменного острова — одиночества — после того, как дар предан и продан. Это была, наверное, одна из самых богатых по фантазии, по фантастическому буйству вещей Житинского.

Почему я считаю, что его надо читать сейчас? Тогда человек тоже был беспомощен, и тоже тогда казалось, что всё катится в бездну, но кислород человечности кто-то должен был выделять. И этот кислород человечности, которым мы все дышали тогда — это проза Житинского. Поэтому я и думаю, что этот автор, всю жизнь проживший так скромно и известный немногим, вдруг на наших глазах оказался бессмертен. И это доказывает его правоту.

Услышимся через неделю. Пока!



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире