'Вопросы к интервью

Время выхода в эфир: 11 июля 2015, 00:09

Д. Быков Здравствуйте, дорогие друзья. В эфире Дмитрий Быков с программой «Один». Подменился я с Антоном Орехом, поскольку сегодня вернулся из поездки в Лондон. И так получилось, что мы с вами проведём два часа в ночь на субботу. Уже на следующей неделе всё будет по обыкновению.

Что особенно интересного случилось за эту неделю и что меня особенно интенсивно просят прокомментировать? Когда я говорил, что полемика о Бродском оказалась довольно вялой, я просто не учёл, что некоторые патриоты поздно и долго раскачиваются. За это время, за эту неделю как раз «Свободная Пресса» выстрелила по мне статьёй Дмитрия Юрьева, в прошлом руководителя Петербургского исполкома «Единой России», а ещё более в прошлом – публициста. Мне кажется, что говорить об этой публикации не стоит, несмотря на её тон. Это как раз тот тон, который, в принципе, можно было бы считать мною проплаченным, потому что я… Честное слово, если бы я хотел наиболее наглядного подтверждения своих воззрений, то я бы заказал Юрьеву именно такую статью, но, к счастью, я с Юрьевым не знаком, да и лишних денег у меня нет.

Эта статья сочетает в себе абсолютно все приметы патриотического дискурса: там нет ни единого аргумента, там есть угроза прямой расправы. За такие статьи не вызывают на дуэль, за такие статьи бьют канделябрами. You are welcome, Дмитрий Юрьев! Видимо, канделябр ищете? Действительно, в наше время непросто достать такую вещь. А особенно мне понравилось… Ну и ссылки на мнение брата, который назван «крупным русским поэтом». Жаль, что у меня нет брата, который мог бы сказать обо мне что-нибудь подобное.

Но самое удивительное здесь – это полный отказ от любой аргументации. Приведены три строчки из записи лекции, хотя и сама лекция есть уже в Сети, есть статья, есть стенограмма «Эха». И дальше начинается без единого аргумента разбор того, что я выбрал себе «другое историческое прошлое». Почему я выбрал себе другое историческое прошлое – это тоже не аргументируется. «Момент чечевичной похлёбки» называется колонка. На какую чечевичную похлёбку променял я отношение к Бродскому? Да я, собственно, ни на что и не менял его.

А особенно поразительна, конечно, здесь немедленная манера перевода эстетических обвинений в политические. Получается, что Дмитрий Быков ополчился на Бродского, потому что Бродский выражает мнение большинства, а фашиствующий Быков большинство считает быдлом. Я не только не говорил ничего подобного, но и вывести это из моих утверждений очень сложно, однако клевета на оппонента – это норма для Дмитрия Юрьева. Правда, он всё время подслащивает пилюлю. Он всё время мне говорит, что «через толстого и суетливого Быкова» (это особенно, конечно, жирный комплимент) открыт портал, и иногда туда долетают неплохие стихи, посредственная проза и совсем плохая публицистика. Он даже грозит мне отозвать свою когдатошнюю рецензию на меня.

Не стоило бы уделять всему этому так много места, если бы не чудовищная точность подтверждения. Бродский – на самом деле поэт, которого никто не собирается сбрасывать с парохода современности, но проследить, какие именно черты дискурса Бродского, черты его дарования привели к присвоению его этой братией, небезынтересно. Небезынтересно прежде всего для тех, кому предстоит думать о своём будущем. Правда, «Свободная Пресса» частично отыграла назад, напечатав статью в защиту Быкова, хотя никто как-то особенно не просил никого защищать. Но и то хорошо – соблюдена некая объективность.

Спрашивают меня, что я думаю о колонке Игоря Караулова в «Литературной газете». Понимаете, у меня правило: о своих друзьях, хотя бы и бывших, я ничего плохого не говорю. И несмотря на свои очень принципиальные расхождения с Карауловым, несмотря на искренний мой ужас от того, что он пишет иногда сегодня в габреляновских изданиях, я не собираюсь с Карауловым публично ссориться. Ну, просто у меня принцип такой. Вот одни говорят: «Платон мне друг, но истина дороже». Другие говорят: «Платон мне – истина».

Я продолжаю считать Караулова сильным поэтом. Он был моим другом, другом близким. Я друзьями не разбрасываюсь. Это, кстати, причина, по которой я почти не говорю и вообще ничего не говорю о некоторых людях, с которыми я тесно общался (не скажу, что дружил, но вместе работал) и которые сейчас говорят вещи, которые, казалось бы, ну совершенно просто невозможно вообразить, которые находятся за гранью не только добра и зла, но и вкуса, в чём раньше трудно было им отказать. Но у меня такой принцип: я не предаю моих друзей. Если мои друзья зачем-либо предают меня – значит, они так сильно прониклись патриотическими идеями, что без предательства никак.

Мне хотелось бы только уточнить некоторые вещи в колонке Караулова. Во-первых, я никогда не избегал говорить о Бродском. Он говорит: «Быков избегал этой темы». Нет, никогда. Я написал статью о Бродском в «Детской энциклопедии» в «Аванте+», и там как раз о многих сторонах его дарования сказано довольно честно. Я рецензировал бродсковский номер «Нового литературного обозрения», где впервые многие из этих мыслей были высказаны. В общем, высказывался. Не говоря уже о том, что я когда-то опубликовал в журнале «Столица» статью Владимира Ивановича Новикова «Нормальный поэт», где эти же мысли артикулированы в цикле «Три стакана терцовки».

И здесь есть ещё одно важное заблуждение. Ещё раз говорю: никто Бродского никуда не сбрасывает, поэтому разговоры о том, что «мы всех подберём»… Подобрать-то вы, конечно, подберёте – просто материал очень сильно сопротивляется. Понимаете, не получается у вас подобрать под себя всю русскую литературу. Разговоры о том, что раньше я сбросил откуда-то Новеллу Матвееву, тем более смешны. Кому как не Караулову знать, что Новелла Матвеева – мой литературный учитель. Мои отношения с ней остаются очень хорошими, поскольку для меня идейные расхождения не принципиальны. Я вообще как-то не очень рвусь кого-то сбрасывать с корабля.

Д. БЫКОВ: Бродскому придётся очень долго ещё посмертно реабилитироваться

Но всё это даёт нам повод поразмышлять (а мы в программе «Один» любим поразмышлять») об одной забавной параллели. Впервые параллель между Бродским и Маяковским озвучил Юрий Карабчиевский в своей спорной, сложной, но чрезвычайно важное работе «Воскресение Маяковского». Он говорит там, конечно, прежде всего, не называя этого напрямую, у него там не звучит это слово, но говорит он о риторической, несколько механистической природе дара двух поэтов. Правда, там он говорит о Бродском странные вещи. Он говорит, например, что его стихи совсем не запоминаются. Они прекрасно запоминаются, и именно потому, что это замечательные, очень удобные риторические формулы.

Кстати говоря, не согласен я с Карауловым ещё в одном. Он говорит, что всё время сейчас либералы разделяют всех, они всё время отказываются от рукопожатности. Простите, но разделять начали как раз почвенники, говоря о русских и русскоязычных, о национально-приемлемых и национально-неприемлемых. Мы-то как раз, на мой взгляд… Я не говорю о себе: мы, либералы. Скажу о себе, скажем, так: мы, урбанисты, мы, сторонники городской культуры, наследники Аксёнова и наследники шестидесятников. Мы как раз вдохновлялись, по-моему, некоторыми идеями равенства и братства. И деление на рукопожатных и нерукопожатных возникло уже после того, как стали всех делить на носатых и курносых (вы понимаете, о чём я). Поэтому здесь, мне кажется, это было такой скорее ответной мерой.

А бороться за цельное и целостное тело культуры было как раз нормальным для тех, кто пытался вернуть запрещённые имена, кто пытался наводить мосты. «Проложите, проложите хоть тоннель по дну реки!» – это лозунг Высоцкого. А вот на своих и чужих, на нужных и ненужных, на тех, кого мы запретим, и тех, кого мы разрешим, всё время как раз делит нас почему-то почвенное, патриотическое направление, ведь его главная идея – это запрет. Запрет, поскольку конкуренция немыслима – надо, значит, запретить. Мне-то как раз кажется, что лозунг Ильи Кормильцева, а на самом деле лозунг ещё и гораздо более старый, лозунг «детей-цветов» – «Запретите запрещать!» – он и есть идеальный лозунг для культуры.

Так вот, возвращаясь к теме Бродского и Маяковского. Произошла довольно сходная вещь, ведь Маяковский тоже был государством присвоен посмертно, живой Маяковский мешал это сделать. Правда, судьба Маяковского сложилась так, что он не успел эмигрировать (да и для него не было мысли об эмиграции), но он участвовал в построении страны, в которой не смог жить. Он застрелился. Это тоже вариант эмиграции, только эмиграции более бесповоротной и в другие, мне кажется, более кастальские, более райские места. То, что сделал Маяковский, достаточно очевидно – он дал этой власти всю её риторику, но жить в этой власти он не смог.

Мне кажется, что Бродский тоже в огромной степени дал девяностым и нулевым (а это, безусловно, одна и та же эпоха – эпоха упрощения, эпоха отказа от усилия), он дал этому времени максимум формул, а жить в этом времени не смог. И именно сейчас он поэтому объявлен лучшим и талантливейшим. И памятник стоит, и произошла практически канонизация, и на любую попытку критики патриоты кричат: «А ты кто такой?»

Та же история случилась с Маяковским, и Маяковскому пришлось, как вы понимаете… Лев Аннинский очень точно сказал: «Маяковскому придётся теперь реабилитироваться очень долго, потому что его насаждали, как Екатерина картошку». Реабилитироваться, конечно, не в смысле политических обвинений, а реабилитироваться в том, в каком бывает реабилитация тяжёлых больных. Нужно будет очень долго отмываться, отчищаться от тех пальчиков, которыми теперь захватали эту поэзию, от жирных пальцев Сталина, которыми захватали поэзию Маяковского. И я думаю, что моя книга частично послужит этой очистке.

И думаю, кстати говоря, конечно, что и Бродскому придётся очень долго ещё посмертно реабилитироваться, посмертно возвращаться к самому себе, потому что те люди, которые сейчас им размахивают, я думаю, они бы при жизни удостоились в лучшем случае пинка. В общем, кто чего бы удостоился – это вещь такая достаточно гипотетическая. Я просто хотел бы поблагодарить за наглядность.

Дальше я начинаю отвечать на вопросы, которые здесь в изобилии пришли. На этот раз, спасибо большое, их очень много. Я сначала то, что на «Эхе», а потом – то, что в личную почту.

«Похож ли Навальный на Фрица Гейгера?» Нет, конечно. Навальный похож на Андрея Воронина – человека, который медленно, а в последнее время всё быстрее (он очень быстроумен) учится каким-то новым для него вещам. Андрей Воронин – ведь очень адаптивное существо. А Фриц Гейгер – как раз, по-моему, совершенно застывшая функция, лишённая воображения.

«Согласно скверной традиции у нас в августе то «Лебединое озеро», то дефолт, то война, то самосанкции. Что ждёт нас в этом августе, который уже через три недели?» Вангованием столь конкретным я стараюсь не заниматься – не потому, что боюсь ошибиться, а потому, что боюсь накликать. Меня в данном случае интересует больше другое: почему август? У меня было несколько публикаций на эту тему.

Действительно август в России – почему-то такой месяц максимальной бифуркации, максимального напряжения. Я долго думал, с чем это может быть связано, и вдруг понял. Август – это переход даже не столько к осени, сколько к учебному году. Конец лета, конец каникул, очень не хочется работать, не хочется из отпусков… Большинство старается, чтобы отпуск пришёлся именно на август, на бархатный сезон, на максимум фруктов и так далее. Работать ужасно не хочется. Не хочется возвращаться к повседневному рутинному труду. Ужасно хочется сделать что-нибудь такое, что этого труда не допустило бы, что его как бы отодвинуло бы. Мне тоже довольно часто этого хочется, потому что 1 сентября – это для ученика-то не праздник, а для учителя – вообще очень катастрофа. Ну, сколько можно ходить по этому кругу и объяснять детям, как образ Ниловны ведёт к революции или что такое Базаров или обломовщина. Конечно, это непросто. Поэтому у людей возникает желание (может быть, это коллективная воля страны подталкивает так) сделать, чтобы к началу сентября обязательно что-нибудь взорвалось, дефолт случился, путч случился и так далее.

Д. БЫКОВ: «Похож ли Навальный на Фрица Гейгера?» Нет, конечно

«Хотелось бы, чтобы Вы пополнили Вашу эрудицию чтением Азольского и Джо Аберкромби. Тогда Вы бы порадовали нас вслух своей оценкой». Спасибо.

Азольского я, конечно, читал. Азольского я читал ещё задолго до того, как он вошёл в моду: и «Затяжной выстрел», и «Клетку», и «Кровь». Мне кажется, что Азольский – недооценённый писатель. Недооценённый потому, что он – писатель такой довольно грубой реальности, «мяса». Для того чтобы мясо есть, нужны челюсти. Для того чтобы переваривать, усваивать, понимать прозу Азольского, нужно знать советскую историю, советскую традицию и нужно не бояться фактографии. Он писал очень увлекательно, по-настоящему трудно оторваться, но трудно оторваться человеку, который выдерживает эту плотность повествования. Я всем Азольского очень рекомендую, «Диверсанта» в частности.

Что касается Джо Аберкромби. Я проглядывал первый роман из трилогии, и он не произвёл на меня большого впечатления. Понимаете, я фэнтези читать не могу. То есть некоторую часть фэнтези могу, но когда начинаются разговоры с духами – всё.

«Довлатова Вы не любите за его нелестные отзывы об окружении Булата Окуджавы?» Не знаю таких отзывов. Если бы знал, наверное… Я не люблю совершенно за другое. Господи, не хочу сейчас пока об этом говорить. Я сразу хочу сказать, что лекция во второй половине будет о Ходасевиче, потому что пять человек одновременно его заказали. И Ходасевич мне самому сейчас кажется очень важной темой. Вот о нём мы поговорим. Тем более, что о нём ещё пока не было.

«Расскажите про поколение идиотов: главное – пенсию платят, а там хоть трава не расти». Дорогой proson, вы этот вопрос задаёте всем (я посмотрел), во многих эфирах он появляется. Мне трудно на него ответить. Я не верю, что существует поколение идиотов. И я, кстати, не думаю, что будут вечно платить пенсию.

«У нас здесь жара невыносимая. Надеюсь, что система кондиционирования «Эха» справляется». Да, спасибо.

«Видеоигры – это искусство или баловство для детей?» Конечно, искусство. Это абсолютно новый жанр искусства. Я должен вам сказать, что «Седьмой гость» в своё время мне внушил это, он абсолютно меня потряс в «Артеке». Как сейчас помню, впервые Андрюша Давыдов, тогдашний руководитель его пресс-центра, ночь со мной просидел, играя в «Седьмого гостя», и я оторваться не мог. Я понимаю, конечно, что по нынешним меркам это очень примитивная игра, но некоторые реплики, некоторые интонации… «Тебе торта не достанется», – я это помню до сих пор. Очень нравилась мне в своё время гениальная (по-моему, лучше фильма) игра про «Город потерянных детей», невероятно атмосферная.

Что вы, у этих игр огромное будущее, огромное творческое будущее! И я совершенно уверен, что жанр «прохождение», в котором, кстати, я и «Квартал» написал – это жанр чрезвычайно удобный и перспективный. И я вообще хочу сказать, что, мне кажется, в будущем книга будет строиться не как описание того, что некто сделал предложение, женился, развёлся, убежал, а как рекомендации читателю, как это прожить: «Сегодня мы убегаем. Нас преследует человек в шляпе. Выбираем человека в шляпе и убегаем от него». Это же жутко интересно! Так можно построить себе весь день. Я считаю, и всю жизнь можно так построить. Я считаю, что жанр «прохождение»… Компьютерная игра – это только первый этап. Собственно говоря, литература как сценарий ролевой игры – это уже нам «Голодные игры» показали в совершенстве.

«Дмитрий Львович, моё отношение к украинским событиям неоднозначное, поэтому о литературе, – ради бога. – Во время Майдана в Сети было популярно видео, где девушка (Анастасия Дмитрук) читает стихотворение «Никогда мы не будем братьями». Меня это стихотворение очень зацепило и обидело. Не хочу обсуждать содержание, но стихотворение, по-моему, сильно написано. Каково ваше мнение о качестве этого стихотворения?»

Качество его ничтожно. Понимаете, это такая субъективная вещь. Меня же тоже постоянно обсуждают, именно как агитпоэта, как Демьяна Бедного. Я не возражаю против этого, потому что эти люди других моих вещей не читали. И хорошо, что не читали, потому что они бы их не поняли, и, скорее всего, это бы их раздражило. Хорошо поэту иметь вообще такой выхлоп для публицистической поэтики. Но это и как публицистическая поэтика не очень сильно. Оно по форме слабовато, оно немножко с перехлёстом сделано. И потом, это неправда, что никогда мы не будем братьями. Были и будем, конечно. Всё это зарастёт. Ну, не сразу, конечно.

И мне также больно читать высказывания многих моих украинских друзей бывших (я не буду называть их имена, хотя среди них есть хорошие критики, хорошие писатели), для которых я теперь имперец непростительный. Мне больно это читать. Это горько, это неправда. И все эти упрёки, что я всегда был имперцем и «совком» – тоже это очень глупо. Мне после этого ещё труднее их защищать. Ну, ради бога. Я могу понять их состояние. Если мы не будем друг другу прощать, если мы не будем друг к другу по-человечески со знаком «плюс» пристрастны, то чем мы отличаемся от наших врагов, которые всё время нам угрожают физическими расправами и запретами?

Мне тоже было больно слушать это стихотворение. В этом стихотворении нравится одно – то, что Анастасия Дмитрук ещё очень молода, и она честный и искренний человек. И она, конечно, я думаю, свою позицию пересмотрит. Хотя там есть сильные строчки, разговора нет.

«Возможно ли в РФ сделать радикальную реформу судебной системы?» Безусловно.

«Что такое ТАРОП из вашего романа «Икс»?» Знаете, роман «Икс» написан, в общем, на реальных событиях. Слово «ТАРОП» я подсмотрел на акварелях одной девушки, которая как раз пережила тяжёлую мозговую травму и возвращалась, возрождалась к жизни благодаря своим рисункам. Меня потрясли её картины. Очень страшные, действительно страшные видения её посещали. И потом она училась рисовать, как ребёнок, были нарушены пропорции у персонажей: огромные руки, огромные губы. В общем, я помню, что там была картина, где на молодёжь, сидящую за столом, опускается огромная плита, на которой написано «ТАРОП». Что такое этот ТАРОП, я так и не узнал, но тем страшнее было.

«В РГГУ преподавателям не заплатили отпускные. Администрация государственного вуза объясняет это отсутствием денег. Профсоюз РГГУ молчит. Что думаете?» Ничего не думаю. Могу только озвучить, огласить ваше письмо и попросить разобраться тех, от кого это зависит. Но вообще я хочу вам сказать, господа: если вы действительно ничего не делали для того, чтобы изменить ситуацию, почему же вы удивляетесь, что на вас эта ситуация стала наконец сказываться? Ведь вас предупреждали, все об этом говорили: «Что же здесь такого?»

«Какие бы новые книжки вы посоветовали прочитать?» Я говорил о романе покойного Валеры Залотухи «Свечка», Царствие ему Небесное. Конечно, «Ненастье» надо читать. Мне интересны многие переводные работы, которые только ещё выйдут в ближайшее время. Как только выйдут, я о них расскажу вам.

«В связи с недавним скандалом в Facebook, скажите, пожалуйста, как Вы относитесь к таким словам, как «хохол», «жид», «москаль», «кацап» и пр. и их употреблению в русской классике?» К употреблению в русской классике отношусь совершенно нормально, потому что ничего уже с русской классикой не сделаешь. Ну, вот Гоголю нравилось так называть евреев, да и большинство так называло их в то время. У Пушкина действует жид, хотя у него и сказано: «Будь жид – и это не беда».

Если говорить о сегодняшнем употреблении, оскорбляют ли меня слова «хохлушка», «кацапка», «жидовка», «жид» и так далее? Меня вообще слова оскорбляют не очень сильно. Я считаю, что за слова наказывать нельзя и цензурировать слова нельзя, и даже в публикации мата нет ничего особенно страшного. Но, конечно, мне не очень приятно употребление слова «хохлы», да. Слово «жиды» меня не оскорбляет совершенно, потому что человек, который это говорит, достаточно ярко позиционирует себя, позиционирует круче, чем мог бы я его спозиционировать. А вот «хохлы» – мне кажется, сейчас лучше с этим не играть, не шутить.

Про Довлатова не буду отвечать, подождём лекции.

«Интересно ваше мнение о романах Донны Тартт «Щегол» и «Тайная история»». Я считаю, что Юлий Дубов в своей блестящей рецензии, напечатанной в «Новом Мире», произвёл лучший анализ этих текстов. Он и сам хороший писатель, ему виднее. Очень хороший писатель, первоклассный, по-моему, лучше, чем Донна Тартт. «Тайную историю» я не читал, честно вам скажу. «Щегол»? Мне не совсем понятны восторги, которые от этой книги расточаются.

Мне кажется, мы должны делать паузу, да? Нет ещё, слава богу.

«Доброй ночи. Кто из литературных героев оказался прав – майор Звягин у Веллера, казнивший сталинского палача, или Малькольмов у Аксёнова в «Ожоге», спасший магаданского чекиста Лимфой-Д?» Братцы… В данном случае – конкретно Алик. Алик, проблема в том, что Малькольмов не спас чекиста, Малькольмов влил в него душу – и тем самым он его, ну, если не казнил, то заставил переродиться. Просто Аксёнов верил, что существует такая Лимфа-Д (может быть, литература), с помощью которой можно чекиста заставить стать другим человеком, у него душа отрастает вследствие этого. А Веллер не верит. И он вообще гораздо пессимистичнее Аксёнова, гораздо мрачнее и гораздо в каком-то смысле бессолнечнее его.

Я целиком в данном случае на стороне Малькольмова, потому что я верю в возможность человека переродиться. Понимаете, даже мне не важно, верю я или нет. Мне важно, что в литературе это получилось очень сильно, когда появляется этот скорбный чекист Чепцов, который осознал то, что он делает. Увидеть, как они осознают это, как в них просыпается душа… Просто литературно это сделано очень сильно. Там Чепцов же появляется другим человеком абсолютно! Там он описан другим. Это не значит, что у Аксёнова больше изобразительной силы, чем у Веллера. Просто Аксёнов придумал, по-моему, более сильный и более душеполезный сюжет.

Нравится ли мне первая глава «Майора Звягина», в которой Звягин сразу убивает старика? Это сильный эксперимент, сильный литературный ход, чтобы читатель сразу обжёг нёбо. Мне вообще очень нравится Звягин, я вам должен сказать. Это прекрасный роман. Первый роман Веллера, первая его книга, которую я прочёл с начала до конца, помимо рассказов. Ну, и рассказы-то я знал разрозненно. А вот эта книга – одна из тех, что меня глубоко перепахали. Да, «Надежда в Бозе, а сила в руце». Я ужасно люблю там две главы: «Любит – не любит» и «Живы будем – не помрём». Ну, прекрасный роман, чего говорить. Я помню, мы с женой даже писали какую-то пародию: Звягин переводит старушку через улицу. Ну, там 12 подвигов майора Звягина. Но всё равно я очень люблю эту книгу. И я считаю, что это самое сильное, физически самое сильное, как встряска, из того, что Веллер написал.

«Вопрос от учителя литературы: как, по-вашему, есть ли в настоящее время писатель, способный описать войну на Украине, как Митчелл описала противостояние Севера и Юга в романе «Унесённые ветром»?»

Многие думают, что это будет Жадан, и я тоже ждал бы от него такой книги. Но тут, понимаете, какая штука? «Унесённые ветром» (я много раз об этом говорил) – это роман о том, как южане проиграли войну и выиграли культуру, как они выиграли литературу. Чтобы это написать, нужен писатель класса Фолкнера или Маргарет Митчелл. Но Маргарет Митчелл это очень интимно воспринимает, очень живо, понимаете. И не зря она постоянно повторяла: «Если бы у нас было столько войск, сколько массовки в картине, то Атланта была бы наша и войну мы бы выиграли». Конечно, интимность переживания вот этого нужна.

Было бы очень хорошо, если бы появился такой роман, написанный не со стороны Украины, а со стороны Новороссии, причём написанный человеком из Луганска. Кстати, даже уже такой роман есть. Мне Евгений Марголит, замечательный кинокритик и киновед (он сам из Луганска), прислал записки своего друга и соседа, школьного учителя, о том, что было в Луганске. Это человек, который ненавидит войну. Это человек, который не стоит на позициях Новороссии, ненавидит этих приехавших «добровольных спасителей» и ненавидит тех, кто бомбит его города со стороны Украины, бомбит Донецк и Луганск. Это книга о любви и ненависти в такой концентрации! Вот это бы кто-то сейчас издал. Это, по-моему, гениальные записки. Они большие, там страниц 200. Это потрясающий текст.

Если бы кто-то нашёлся в Новороссии, стоящий не на позициях Новороссии или Украины, а на позициях культуры, посрамлённой и поруганной, на позициях человечности, поруганной и поругиваемой с обеих стороны, я думаю, что это могла бы быть могучая книга. Я не призываю к соглашательству, я не призываю к тому, чтобы говорить: «Чума на оба ваши дома!» – потому что это самая подлая позиция. Но это должен быть человек, который не может солидаризироваться в этой войне ни с одной из сторон, который мучительно тоскует по советским временам, когда этого ложного выбора не было. В общем, такая книга могла бы быть написана, конечно. Это была бы прекрасная книга. Конечно, не такого масштаба, как «Унесённые ветром» или «Тихий Дон», но один том, безусловно, был бы.

«Удивила недавно прочитанная книга «Обладать» Антонии Байетт. Не встречала подобных сюжетов нигде, – нет, почему, они довольно распространённые. – Интересно узнать ваше мнение о книге». Очень литературная книга. Я по-английски читал. Может, она по-русски… Я не знаю.

Вернёмся через три минуты.

РЕКЛАМА

Д. Быков Снова мы с вами. Дмитрий Быков в программе «Один». Пока продолжаем отвечать на вопросы.

«Мне 26 лет. В одной подписочке во «ВКонтакте» я прочитал, что к этому возрасту все обязаны прочитать «Улисс», – неправда. – Меня хватило только на 73 страницы, – ну и хорошо. – Как этот роман стоит читать и воспринимать?»

Да так и читайте. Сергей Хоружий, замечательно его вместе с Хинкисом Виктором переведший, когда-то написал: «Читать «Улисса», постоянно заглядывая в справочную литературу, абсолютно бессмысленно». Читайте просто, как он написан. Не обращайте внимания на мифологические параллели, на географические. Это просто 20 разных способов описать час из жизни человека. Можно описать его через мировую литературу, можно как пьесу, можно как пьесу, можно как хронику пьянки, можно как катехизис, а можно как поток сознания оргазмирующей женщины. Действительно очень сильно написано. Я считаю, что знаменитая глава «Пенелопа» – это просто удивительно. «Что думал ты в такое время, когда не думает никто?» Очень тонкое и очень глубокое произведение с замечательным проникновением в физиологию и психологию мужскую и женскую. Очень много замечательных приёмов, их демонстрация.

Я очень люблю «Улисса». Я сейчас мучительно работаю над тем, чтобы всё-таки по страничке в месяц читать «Finnegans Wake», кое-что уже понимаю, начинаю как-то. Нет, я считаю, что «Улисс» оказал определяющее влияние на американский роман. Может быть, слишком большое влияние. В родной Европе он такого влияния не оказал, а американцы в диапазоне от Дэвида Фостера Уоллеса и Кормака Маккарти, конечно, у Джойса научились очень многому. Начнём с того, что он колоссально расширил лексику. Нет, замечательный роман. Просто, понимаете, в чём штука, john (как вы подписались)? Когда вы будете чувствовать себя Блумом или хотя бы Стивеном Дедалом, тогда вы это прочтёте. А пока у вас нет такого опыта, то и не надо вам это читать совершенно.

«Что вы думаете о дискуссии вокруг… – ну, тут долгое объяснение, – вокруг слов отца Всеволода Чаплина о войне и реакции Кураева? И что вы прежде всего думали о реакции БГ?»

Я очень люблю Бориса Борисовича Гребенщикова. Не знаю, слышит ли он меня сейчас, но я посылаю, наверное, не нужный ему совсем, но очень важный для меня луч добра. У меня в жизни очень редко было ощущение, что я нахожусь в присутствии гения. Вот при Алексее Германе у меня это было. Это неприятное ощущение, потому что вы видите монстра перед собой, ну, особое существо. И когда я видел БГ и вижу его, у меня скорее ощущение (правда, со знаком «плюс») невероятного счастья, восторга.

Говорят, у всех прошла голова, когда запел Пол Маккартни на Красной площади. У меня всё проходит, когда я вижу Гребенщикова или даже когда я просто слышу его. Для меня БГ – это такой очень большой луч света в российском тёмном царстве, поэтому я считаю, что он сейчас поступил прекрасно. Он сказал очень трудные для него и очень важные слова. Вот это пример определённой реакции. У нас сейчас масса разговоров о том, махала ли Земфира флагом, не махала. Земфира, мне кажется, никак не обозначила ясной позиции, она намекнула на неё, а Борис Борисович высказал позицию. Что касается моей позиции, она очевидна: я считаю, что священник, который проповедует войну, призывает к войне, явно находится не на своём месте.

«Что вы думаете о творчестве Евгения Гришковца и Сергея Михалка?» О Сергее Михалке ничего не думаю и не знаю о нём ничего. А что касается творчества Евгения Гришковца, то мне очень нравится пьеса «Зима». Это единственное, что мне нравится. Мне не очень нравится сам жанр, когда драматург выходит в клуб или когда приносит на театральную сцену особенности стендапа или особенности клубного спектакля. Мне не очень нравится такая снисходительная доброта, разжёвывание очевидного, которое у Гришковца есть. Но всё это не отменяет абсолютно его огромного таланта и харизмы.

В общем, после того, что он наговорил о «Гражданине поэте» в разное время, я не считаю себя обязанным говорить о нём ответные гадости. Я помню, как я Алексея Рыбникова спросил: «А вот Эдисон Денисов говорит, что вы вот такой-то композитор, вот есть такая цитата. Как вы можете на это отреагировать?» Рыбников посмотрел на меня с невероятной болью и сказал: «Я обязан говорить какую-нибудь гадость о Денисове?» Я говорю: «Нет». И я тоже не обязан.

«Как будет появляться гениальная литература в России, если мы снимем цезуру? Ведь русская литература веками развивалась под тяжёлым прессом правительства». Нет, конечно. Конечно, нет. Ну что за глупости? «О пользе цензуры» – издевательское название работы Льва Лосева, довольно ранней, он действительно пионер в исследовании темы. От цензуры бывала польза: она превращала иногда литературу в очень масштабное, полиприменимое, многоприменимое иносказание. Но, в принципе, как сформулировал тот же Лосев: «Цензура хороша, пока она стимулирует, и ужасна, когда она убивает». А убивать она начинает очень быстро. Я вообще не люблю подцензурную литературу, литературу «применительно к подлости».

«Вы верите в Бога, в высший разум, в эгрегор – вообще во что-то, что стоит над нами? Каково вообще ваше отношение к вере в хорошем, не демонстративном смысле?»

Д. БЫКОВ: Для меня Борис Гребенщиков – это такой очень большой луч света в российском тёмном царстве

Кто на поверку,

Разум чей

Сказать осмелится: «Я верю»?

Чьё существо

Высокомерно скажет: «Я не верю»?

Цитирую я «Фауста» в пастернаковском переводе. Я, конечно, верю. И меня тут спрашивают, кстати, и в личных письмах говорят: «Простите, что такой личный вопрос: а почему вы верите?» По двум причинам, довольно сложным.

Первая, более ранняя: мир без Бога – это храм без купола; он не достроен, не закончен, остаётся слишком много вопросов. Это как восемнадцатый верблюд. Вот восемнадцатого верблюда не видно. Вы знаете все эту задачку, да?

У отца три сына. Он завещает старшему половину всех своих верблюдов, среднему – треть, а младшему – девятую часть. А 17 верблюдов у него, и это не делится, ни на 2, ни на 3, ни на 9. Мимо едет всадник на своём верблюде и говорит: «Что вы мучаетесь, молодые люди? Я вам отдам своего верблюда, у вас будет 18 – и всё поделится». Он им отдал – и всё поделилось. Всадник сел на своего верблюда и уехал. А как же, а где же, а почему? А потому что остался этот восемнадцатый верблюд. Один получил 9, второй – 6, третий – 2, девятую часть. А этот уехал на своём верблюде.

Бог – это то, что нужно, это допущение, которое необходимо. Без него не делится, для меня во всяком случае (вы же меня спросили). Для меня без него этот мир, как храм без купола, всё бессмысленно без него.

Второе относится к довольно глубоким фазам рефлексии, проникновения в собственные мозги. Понимаете, есть два текста в русской литературе, они об одном и том же. Это «Записки сумасшедшего» Толстого (не путать, конечно, ни в коем случае с Гоголем), это история об «арзамасском ужасе», о том, как Лев Николаевич Толстой пережил «арзамасский ужас». Наверное, это самый страшный фрагмент в русской литературе, я вам его рекомендую. И второй по страшности текст – это рассказ Набокова, первая глава неосуществлённого романа «Ultima Thule», рассказ, который меня потряс. Я считаю его, честно говоря, лучшим русским рассказом XX века. Ну, почитайте. Они оба об одном – о том, что душа… Кстати, вот если кто читал «Ultima Thule», то я знаю, что открылось Фальтеру. Меня это открытие не убивает, но оно меня потрясло в своё время. Что открылось Фальтеру, я знаю, но вам не скажу, конечно.

Дело в том, что душа не может примириться с мыслью о своей смертности. Сознание не может примириться с мыслью о своём исчезновении. Иногда во сне, когда с особой остротой это понимаешь, просыпаешься – и потом начинаешь тут же как-то себя успокаивать. Но этот когнитивный диссонанс описан по-настоящему точно только у двух авторов (может быть, ещё немного у Тургенева). Сознание и смерть – несовместимы. Сознание не может быть смертно, не может быть конечно, поэтому мысль о смертности души для меня совершенно исключена. Душа и есть то, что бессмертно. Другое дело, что не у всех она есть.

Д. БЫКОВ: От цензуры бывала польза: она превращала иногда литературу в очень масштабное и многоприменимое иносказание

Вот по Васильевой вопрос и по Олегу Навальному: «Смотрите, два, казалось бы, совершенно разных дела, а финал у них одинаковый. Я про дело Евгении Васильевой и Олега Навального. В финале: а) совершенно неизвестно, где и как они сидят; б) преданы забвению со стороны общества, а также со стороны СМИ, ОНК и т.д. Как Вы думаете, почему? Почему у общества нет запроса на освещение отсидки ни того, ни другого фигуранта?»

Понимаете, вообще в русском обществе нет сейчас большого запроса на знание правды о чём бы то ни было, потому что эта правда тревожна. Вернее, скажем так: современное российское общество хотело бы знать правду, которая его не раздражит, не потрясёт, не заставит действовать. Вот так скажем. Это всё… Опять-таки если цитировать Новеллу Матвееву: «Он – дерзостный Икар (когда лететь не надо), // Пустынный Робинзон (при обществе большом)». Мы все очень храбрые и информированные, когда эти храбрость и информация нам ничем не грозят. Есть люди, которые отслеживают судьбу Олега Навального. Я знаю этих людей, знаю более или менее об этой ситуации. И сам Лёша Навальный не забывает брата отнюдь. Что касается Васильевой, то тоже будь уверен, там есть люди, которые отслеживают её судьбу. Я, правда, мало о ней знаю, о Навальном знаю больше.

«Следите ли вы за судьбой покалеченного киевской хунтой мальчика Вани Воронова?» Вадим, давайте будем всё-таки избегать такой модальности в вопросах. Я стараюсь по возможности следить за судьбой всех известных мне пострадавших детей в зоне этого конфликта. Стараюсь следить, потому что мне надо вообще себе представлять, что там происходит. Кстати говоря, за судьбой людей, рассказавших про «распятого мальчика», я тоже стараюсь следить. Пока в их судьбе ничего не произошло – работают, как будто ничего и не было.

«Вы до сих пор придерживаетесь мнения, что весь украинский фольклор слизан с немецкого?» Я никогда не придерживался такого мнения. Я говорил о том, что Гоголь выдумал Украину и выдумал украинские фольклорные свои сюжеты по немецким образцам. Это Гоголь под влиянием немцев, что в «Ганце Кюхельгартене», ранней его поэме, особенно видно. Конечно, «Страшная месть» во многом сделана под влиянием Гофмана. И вообще вся украинская мифология, которую выдумал Гоголь, во многом гофманианская, шиллеровская, немецкая, раннеромантическая, гётевская даже отчасти, поэтому я считаю, что Украина – это уникальный пример, когда писателю удалось выдумать фольклор. Ведь ничего похожего на фольклорные сюжеты, скажем, в «Страшной мести» и даже в «Вечерах накануне Ивана Купала» вот с этим страшным Бисаврюком, в фольклоре нет. Десятки фольклористов искали Вия в народных легендах. Нет Вия. Гоголь придумал Вия. Очень хорошо, когда писателю удаётся придумать национальную романтику.

«Меня очень интересует ваше личное отношение к следующим книгам: Носов, «Незнайка на Луне»; Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка»». Ну, «Незнайка на Луне» – по-моему, довольно скучное произведение, более того, довольно примитивное. А что касается Гашека, то о нём можно было бы сделать отдельную лекцию.

Я в детстве пытался читать эту книгу, меня оттолкнула её грязь. Сейчас она меня восхищает, я её регулярно перечитываю. Не грязь восхищает, а то, как книга сделана, то, как она построена. Это «Дон Кихот» XX века, главный чешский эпос, где Дон Кихот и Санчо Панса в одном лице. Меня тут, кстати, спрашивают, действительно ли я думаю, что Швейк идиот. Он идиот в высшем, в нравственном смысле. Он действительно не очень способен к эмпатии, к сопереживанию. Он – мещанин. Он такой милый (помните, говорит о нём всё время Гашек?) Он – мещанин. Конечно, это не автопортрет. Конечно, Швейк глупее Гашека в разы. Но то, что Швейк – самый точный образ массового человека, и роман об этом массовом человеке сделан блистательно, – это для меня совершенно бесспорно, и я считаю, что это великий текст. Мне очень жаль, что остались ненаписанными советские части, русские. Но, с другой стороны, если бы они были написаны, то, боюсь, книга не была бы здесь переведена никогда.

«Как вы относитесь к книге «Кровь электрическая», а также к метамодернизму». Ни о том, ни о другом понятия не имею. Если пришлёте – с удовольствием.

«Живы ли в России плодотворные литературные среды? – Конечно. – Можно ли их найти в московских и питерских вузах?» Зависит от вас. Если вы создадите такую среду, конечно, она сразу у вас появится. Это не так сложно на самом деле. Достаточно двух-трёх человек, которым вместе интересно – и всё получится.

«Вы не рекомендуете молодёжи читать произведения Розанова? Искренне не понимаю». Ну, я же не могу запретить. Я могу не рекомендовать. Рекомендовать или не рекомендовать – моё право.

Мне не нравится в Розанове его амбивалентность, его глумливость, то, что он горд двурушничеством своим, прямо скажем. Под псевдонимом писать про Бейлиса одно, а под своим именем другое – не нравится это мне, хотя я могу это понять. Мне многое вообще не нравится в Розанове: не нравится его несколько маниакальный интерес к интимному, не нравится мне вынос этого интимного на страницы, «литература – мои штаны». Это всё мне не очень нравится.

И понятное дело, что антисемитизм Розанова, как и юдофилия Розанова в его исполнении всегда почему-то очень грязная и такая навязчивая – мне они представляются одинаково болезненными. И вообще не люблю фрагментарности, такой подчёркнутой фрагментарности, отказа от цельности. Хотя монологические сочинения Розанова, типа «О понимании», невыносимо занудны. Это не значит, что он плохой писатель. Он очень сильный писатель. Просто писатель, который мне кажется совершенно морально не близким.

Я стою на позициях Андрея Белого относительно его. Помните, кто точнее и, скажем, отвратительнее всего описан у Андрея Белого? Это Розанов. Не «плоть», а просто «пло». И вот это его сморкание в чужой платок – это тоже такая навязчивая сопливая интимность, с которой он лезет к незнакомым людям, говорит с женщинами об их физиологических особенностях. Нет, мне это всё противно. Я не люблю вообще такой интимности.

И меня, конечно, очень раздражают многие его… Все скажут: «Вот евреи не любят Розанова». Нет, на самом деле Розанов очень много хорошего, комплементарного, виноватого сказал о евреях, но я бы предпочёл, чтобы он этого не говорил, потому что всё это поражает какой-то ужасной безвкусицей, отсутствием, непониманием очевидных границ. И потом, мне очень не нравится, когда он говорит: «Вот я вырастил христианству груди. Оглаживал их, отогревал и вырастил груди». По-моему, это какой-то чудовищный гермафродит. Груди христианству не нужны. Не надо совмещать христианство с полом».

«В восьмой главе «Анны Карениной» Толстой касается внешнеполитических событий тогдашней России, в частности, уделяет много внимания теме добровольческого движения и солидарности россиян с сербами в борьбе с угнетателями. Как Вы считаете, уместна ли тут аналогия с событиями на Украине?»

В очень небольшой степени, но уместна. Почему? Потому что внешний вызов становится ответом на внутренние проблемы. Вронский уезжает на войну, потому что с мирной жизнью ничего не получилось, в мирной жизни он, по сути дела, погубил и свою карьеру, и главное – погубил женщину, которая его любила. Делать им нечего было вместе, поэтому попытка Анны зажить свободной жизнью закончилась ничем. Нечего было вместе делать, не было цели, всё держалось на любви, а одной любовью жить нельзя. И Анна погибла.

Не вышло с переворотом, «всё перевернулось и только укладывается» – и страна с радостью устремляется на войну. Ну, собственно, все реформы-то закончились уже в 1864 году, в 1863-м даже, когда Герцен остался один, а все кинулись славить Муравьёва-вешателя, усмирителя Польского восстания. И все стали говорить: «Вот спор славян между собой! Да вот усмирим поляков!» И неудача реформ, несформулированность новой повестки, новой концепции русской жизни выродилась опять в патриотическую истерику. Ребята, какой это ужас!

«Как вы относитесь к пелевинскому «S.N.U.F.F.»? Кажется, предсказания Пелевина сбываются всё чаще». А что там было предсказывать особенно? Что с Украиной начнётся какой-то конфликт? Ну, там Уркаина – это совсем другое, это метафора. «S.N.U.F.F.» – это первая книга Пелевина, которую я не смог дочитать. Она показалась мне скучной. Я потом дочитал всё равно, конечно, чтобы иметь право судить. Финальная сцена очень сильна, когда он фейерверк выпускает.

«Если бы у Вас была волшебная палочка, исполнявшая одно любое желание владельца, что Вы пожелали бы?» Боюсь, чего-то очень примитивного. Здоровья членам семьи. Всё остальное – мне кажется, справимся. Политических пожеланий и счастья для всех даром, чтобы никто не ушёл обиженным, у меня бы не было, потому что это невозможно.

«Прокомментируйте историю с учителем, задавшим ученикам написать донос». Прекрасный методический ход! Прекрасный. Пусть проверят, как это приятно – доносить. Пусть будут готовы. Это противоядие, прививка такая.

«Как Вы думаете, к кому относится Россия? К Европе? Или к Азии?» Россия относится к России. Деление на Европу и Азию весьма условное. Россия – это отдельная часть мира.

«Как Вы относитесь к китайской угрозе для России? Особенно на Дальнем Востоке и Сибири?» Если вы чего-то не делаете, это сделают за вас. Если вы не развиваетесь, вас присвоят. Если у вас нет концепции будущего, вам её навяжут. Поэтому все эти разговоры, что «вот евреи что-то сделали в России»… У меня была такая статья «Двести лет вместо». Если за вас что-то сделали – значит, вы сами почему-либо от этого воздержались.

Но вообще мне кажется, что китайская угроза в России не очень актуальна, потому что китайцы в России очень быстро становятся русскими. И все становятся русскими. Россия абсорбирует всех. Её способность переваривать, абсорбировать уже во втором поколении очевидна, потому что в русском климате и при русской политике надо соблюдать определённую шахаду, определённый образ действий: пить, давать взятки, много работать, если хочешь выжить, мало работать, если хочешь разбогатеть. Я бы когда-нибудь написал, пожалуй, такой «Кодекс русского поведения», позволяющий выжить (собственно, «Квартал» и есть в этом смысле такая книга), выжить и процвести. Здесь нельзя вести себя иначе. Здесь и американец становится русским, и француз. Посмотрите, как все обрусевают.

«Каково Ваше мнение о творчестве Евгения Лукина и «Алой ауре протопарторга» в частности?» «Алая аура протопарторга», где домовой повествование ведёт – это бесконечно трогательное и прелестное произведение. Но я Женю люблю больше всего за его стихи и песни. Он мой друг, и я смею во всяком случае назвать «другом» его. И одно из самых радостных моих воспоминаний – это когда Лукин вышел петь в Харьковском университете, в одной из главных аудиторий, и весь этот гигантский амфитеатр встал, приветствуя его. Он – великолепный поэт. Я часто цитирую многие его стихи.

Гляжу от злобы костяной

на то, что пpойдено.

Пока я лаялся с женой,

погибла Родина.

Иду по городу – гляжу:

окопы веером.

Ну я ей, тваpи, покажу

сегодня вечером!

Шедевр!

«Господин Аствацатуров сказал о наших замечательных Окуджаве, Визборе, Высоцком, что они не были мужественными, а лишь изображали мужество (по старику Хэму), против начальства не шли и т.п. Больше не слушаю его лекций. А что Вы думаете про это высказывание?»

Обязательно надо слушать его лекции, но только по западной литературе, в ней он, по-моему, гораздо больше понимает, и уж точно больше меня. А что он так сказал? А он, собственно, какого радикализма от них хотел, на какие баррикады? Это что, Галич, может быть, не сопротивлялся, да? Да и Визбор тоже сопротивлялся, просто он не пел ничего про начальство. Но он пел так, что люди становились от этого начальства независимыми. А уж говорить о несопротивлении, о непротивлении Высоцкого вообще смешно. Давайте сначала увидим примеры потрясающего сопротивления от Аствацатурова, а потом уже поймём, что он собственно считает сопротивлением. Но вообще я очень люблю Андрея, и это его высказывание считаю случайным.

«Когда к нам в Екатеринбург с лекцией?» Да зовите, ради бога. Просто я во второй половине ноября и в первой половине октября, наверное, не смогу это сделать, потому что у меня запланированы всякие другие поездки. Я с удовольствием приеду в Екатеринбург, тем более там мой друг Ройзман.

«Скажите пару слов о «Сказке о Тройке». Какой вариант вам нравится больше?» Однозначно первый. Второй мне кажется испорченным. Бывает такое, когда автор сначала напишет, а потом начинает усовершенствовать. Мне не очень нравится «Сказка о Тройке». Там масса смешного, но я, понимаете, не люблю мрачных Стругацких. Мне и вторая часть «Улитки»… Ну, не вторая, а институтская. Я понимаю, что это очень сильно, но мне это не нравится, мне это неприятно читать.

«Каково Ваше мнение об Артуре Гиваргизове?» Вы четвёртый раз спрашиваете. Я уже сказал: я знаю только его детские стихи, и в них нет ничего особенного.

«В Вашей лекции «Ильф и Петров. Тайна третьего романа» Вы выдвинули предположение о том, что одним из наследников Бендера как героя является Штирлиц из «Семнадцати мгновений весны». Недавно узнал, что Гомиашвили (Бендер в фильме Гайдая) предлагался Семеновым в качестве кандидата на роль Штирлица. Занятно, не правда ли? Знали ли Вы об этом?»

Конечно, знал, но совершенно не это подтолкнуло меня к этой мысли. А подтолкнуло меня то, что большинство анекдотов о Штирлице вербальные, это юмор словесный. «В окно дуло. Штирлиц закрыл окно. Дуло исчезло», – мне это нравится. «Гестаповцы оставили машину на попа. «Бедный пастырь», – подумал Штирлиц». Или: «Штирлиц выпал с четвёртого этажа и чудом зацепился за третий».

«Что Вы можете сказать о цикле романов «Государи Московские» и о Дмитрии Михайловиче Балашове? Что вы думаете о теории пассионарности Гумилёва, на которую опирался Балашов?»

Теория пассионарности Гумилёва принадлежит к всеобщим теориям всего, которые сочинялись в русских тюрьмах и вообще в России времён репрессий, чтобы как-то объяснить происходящее. Она стоит в одном ряду с панинской «теорией пустот и густот» и с теорией Даниила Андреева, как мир устроен, в «Розе Мира». Это всё – блестящие художественные догадки. Это такая разветвлённая фантастика.

Теория пассионарности – это такое метаописание истории, когда всё, что не нравится автору, подгоняется под эту концепцию, но это не даёт причины. Космическое излучение какое-то рождает пассионарность, и вот эта схема с мячами, как бы полосующими карту, вот она такими косыми направленными движениями покоряет мир. Как гипотеза это блистательно, а как всеобщее объяснение… Почему-то получается, что Гумилёв всё время понимает под пассионарностью максимальную дикость, максимальную грубость, что пассионарен тот, для кого нет ничего человеческого. Мне это не очень нравится.

Цикл романов Дмитрия Михайловича Балашова кажется мне плохой литературой, хотя Дмитрий Михайлович Балашов, Царствие ему Небесное, был убит, принял мученическую смерть, и говорить о нём ничего плохого я не хочу, просто я не могу это читать.

«Прокомментируйте просьбу Кобзона». Рискну сказать, что мой идеал и женский, и человеческий в очень многих отношениях – Карина Орлова. И она очень хорошо написала. Но я не совсем согласен с тем, что она написала. Я считаю, что здесь, понимаете, надо воспитать милосердием – надо помочь Кобзону вылечиться. Может быть, он задумается.

НОВОСТИ

Д. Быков Продолжаем программу «Один». Пока ещё немножко поотвечаем, потому что есть ряд важных вопросов, а потом перейдём к разговору о Ходасевиче.

«Недавно я прочёл «Иные песни» Яцека Дукая. Книга не безупречная, но самая интересная и богатая на идеи из всего, что я читал за последние годы. Было бы интересно узнать ваше мнение».

Да, это выдающаяся книга, выдающаяся по своей абсолютной оригинальности. Она нелегко читается. И мне кажется, она могла бы быть лучше написана, она могла бы быть интереснее, но идея этой книги (чтобы не спойлерить, ничего говорить не буду), сам метод её написания делает её… Я не помню, ей, по-моему, лет пять-шесть уже, но как-то я не заметил большой рецепции в России. Но то, что она вышла – это очень хорошо.

«Почему Вы никогда не упоминаете Алданова? Мысль о том, что Вы его не читали, абсурдна».

Знаете, Алданов не вызывает у меня никаких таких ярких эмоций. Одна вещь вызывает у меня отторжение – его идея случайности, хаотичности событий, его сугубый материализм в подходе к истории. Мне кажется довольно примитивным роман «Самоубийство» (настоящего Ленина там нет, изображение Ленина неудачное), но он автор нескольких гениальных очерков. Вот в чём ему не было равных – это в сочинении исторических очерков. Во всяком случае, о Каннегисере, об убийстве Урицкого он лучше всех написал. О Лоуренсе Аравийском – лучше всех. О Французской революции, о Дантоне, о Робеспьере он писал лучше всех. «Заговор» – вообще замечательный роман. Я очень люблю маленькие его вещи. А «Истоки» мне кажутся скучноватыми, «Ключ», «Пещера» – скучноватыми.

Знаете, кого он мне немножко напоминает? Я знаю, кто Алданов сегодня. Алданов сегодня – это Юзефович. Мне правда и беллетристика его нравится, но его документальные произведения – это абсолютные шедевры. И больше всего… Вот я вчера как раз разговаривал с Акуниным, и мы сошлись, что лучшая документальная историческая проза последнего времени – это, конечно, «Самодержец пустыни». Новое переиздание (рекомендую всем) вышло в «ЖЗЛ». И книга, абсолютно меня потрясшая – это «Дальняя дорога», роман о Пепеляеве, о походе Пепеляева. Я ничего об этом не знал, а Леонид Абрамович рассказывает так увлекательно, сухо, изящно, как Ефремов, как Хаггард! Вообще блистательная книга! Это «Октябрь», номера со 2-го по 4-й, по-моему. Очень круто.

«Во что всё-таки превратились вставные зубы Ондатра в «Шляпе Волшебника»? Я спрашивал у разных мам – они не знают». Нет, моя знает и даже мне нарисовала. Я могу вам это нарисовать. Это немножко похоже на те вставные челюсти, помните, которые бегают у Стивена Кинга и которые продаются и клацают забавно. Во всяком случае, моя мама знает так. И мне, кстати, представляется, что именно так и было.

«Не кажется ли Вам Юрий Левитанский недооценённым поэтом? Мне видятся в его стихах глубокие и тонкие опыты…» Нет, он вполне оценённый поэт, много песен написано.

Понимаете, сейчас вообще нет поэтов, которых бы дооценивали. Сегодня лирика в загоне, это понятно, время не лирическое. Этим, наверное, объясняется то, что из меня знают главным образом «Гражданина поэта» или стихи в «Новой газете». А вот вышла книжка «Ясно», и из неё знают больше всего «Письма счастья». Лирика воспринимается, но её знают пять человек. В общем, мне и этих пяти человек хватает.

Левитанский известен некоторому количеству знатоков, как известен Самойлов, как известен Слуцкий. Он, конечно, на их фоне несколько проигрывает, но несколько блистательных стихотворений он написал, в особенности начиная с 1972 года, конечно.

Про проект «СССР» будет отдельный и долгий разговор.

Вот такой странный вопрос… Сейчас, подождите, я его зачитаю, он меня просто поразил на самом деле. Откуда у автора такое убеждение странное? В общем, автор спрашивает, правда ли, что я предсказал, что не удастся провести Сочинскую олимпиаду, и пообещал прийти в программу в костюме шута, если это произойдёт.

Я не только никогда не говорил ничего подобного, я всегда говорил, что Сочинскую олимпиаду проведут любой ценой (другой вопрос – какой?), а уж обещаний прийти в костюме шута куда-либо я не давал тем более, потому что это довольно дурацкое обещание. Дорогой sevzap, вы уже третий раз присылаете мне этот вопрос. Вы бы хоть раз прислали мне ссылку – тогда бы нам, может быть, было о чём разговаривать, а то это всё истерия, вы всё ещё пьёте коньяк по утрам. Никогда вы меня не увидите в костюме шута! Вот себя, может, увидите. Даже уже сейчас видите.

Несколько вопросов, которые пришли. «Что вы думаете о Генри Миллере?» Мне очень нравится у Генри Миллера одно произведение – его замечательное эссе «Время убийц» об Артюре Рембо. Я довольно щедро попользовался этим произведением (не скрываю этого), когда писал своего «Маяковского», потому что Маяковский представляется мне тоже таким вариантом, типологически очень близким вариантов Рембо, и это, по-моему, лучшее, что написал Генри Миллер. К его романам и к его физиологическим наблюдениям я отношусь довольно настороженно. Они грешным делом напоминают мне известную частушку:

Я не знаю, как у вас,

А у нас, в Японии,

Три врача туда смотрели –

Ничего не поняли.

Мне кажется, он тоже смотрел, смотрел (там даже есть такой эпизод) и ничего не понял.

«Как вы относитесь к Мирче Элиаде как к писателю? Можно ли считать его графоманом?»

Я читал только книгу об алхимии, она мне кажется интересной. Понимаете, если относиться к нему как к культурологу и не злоупотреблять понятием «инициация», это интересно как опыт, но ничего особенного там я не нахожу. Конечно, если уж говорить об оккультных писателях XX века, то Алистер Кроули – вот это действительно блестящий писатель. Менкен.

«Можно ли считать, что патриотический угар – это некий уход народа, когда очередная утопия провалилась?» Миша, это скорее некий приход народа, понимаете, такой некий наркотический приход. Говорил же я когда-то, что Иван Охлобыстин стал священником, скорее всего, когда узнал, что дают приход, и этот приход оказывается вечным. Я очень люблю Ивана Охлобыстина. Мне кажется, что это сродни такому наркотическому опьянению, которое действительно позволяет забыть о реальных проблемах. Обидно только, что люди подсаживаются на всё более и более грубые приёмы.

«Когда мы говорим о литературе, мы в основном говорим об английской, русской, американской. Почему люди не говорят о французской и итальянской?» Во-первых, люди говорят как раз очень много о ней, особенно о Бегбедере, например, об Уэльбеке, об Умберто Эко. Кто же не говорит? Все говорят. Это я о них не очень много говорю, потому что я лучше знаю литературу, написанную по-английски.

Д. БЫКОВ: В России нельзя вести себя иначе. Здесь и американец становится русским, и француз. Все обрусевают

«Какие фильмы вас в последнее время потрясли?» Ну не то чтобы потрясли, но из последних, конечно, «Шапито-шоу» уровнем потряс, проработанностью, продуманностью. Не скажу что потряс, но меня очень сильно удивил фильм Миндадзе «Милый Ханс, дорогой Пётр». Я такой манеры снимать ещё не видел никогда, очень интересная вещь.

«Питирим Сорокин говорил, что Россия будет культурным центром мира в XXI веке. Вы согласны?» Абсолютно. И это скоро произойдёт.

«С какими пунктами конституции Сахарова для СССР вы согласны, а с какими нет?» Надо перечитать конституцию Сахарова, давно не перечитывал.

«Что вызовет в России бум гениальной литературы?» А что его всегда вызывает? Внезапная отмена идиотских запретов. Посмотрите, 50-е годы – ничего нет; 60-е – бабах! – и пожалуйста.

«Что вы думаете о китайском социализме?» Ничего практически о нём не думаю. Давайте меня вообще про экономику не спрашивать. Я считаю, что экономика – это функция духовной жизни общества.

«Кто объективно сильнее в жанре «Господина гражданина» – вы или Орлуша?» Нельзя нас сравнивать, мы совершенно разные, это два разных этапа в развитии программы. Миша Ефремов, может быть, и прав, когда говорит, что с Орлушей стало честнее – в том смысле, что стало больше соответствовать эпохе. Мы совершенно разные, но, к счастью, это нам не мешает дружить.

«Можете ли вы…» Нет, насчёт люденов тоже нет. Дальше. Сейчас, подождите, я пытаюсь просто найти.

«Слышал, что вы были дружны с Ильёй Кормильцевым. Сейчас из ваших уст прозвучало упоминание о нём, о его лозунге «Запрещаю запрещать!». Вспомнился другой его лозунг: «Всё, что ты знаешь – ложь». Расскажите о ваших самых ярких воспоминаниях об этом человеке».

Илья мне когда-то сказал: «Человек не изменится, пока не изменится биологический носитель. Бессмертие реально уже в ближайшие 200-300 лет. Я хочу написать рассказ о человеке, который знает, что завтра откроют бессмертие, а он сегодня умирает». Я думаю, что с Кормильцевым случилось что-то подобное. Он был человеком будущего, который не дожил до этого будущего. Я считаю, что он был гениальным поэтом. И я очень люблю цитировать одну его реплику.

У нас в армии ходил слух такой, что «Я хочу быть с тобой» написана… Там все пели эту песню, как сейчас помню, в медпункте собирались и горланили, Мишка Воронов играл, наш медбрат, на гитаре замечательно. Вот мы пели эту песню. И был слух, что Кормильцев её написал, когда его жена сгорела на даче в результате пожара. Не знаю, откуда такая брутальная идея взялась.

И я при личной встрече, ещё я был с ним на «вы»… Нас познакомил Дидуров. Для меня вообще быть с Кормильцевым на «ты» было немыслимо, настолько я перед ним преклонялся. Я говорю: «Илья Валерьевич, а правда ли, что вот такая история, что вот на даче кто-то сгорел, и вы это написали?» Он говорит: «Да нет. Просто одна девушка опоздала на 15 минут, и я за эти 15 минут написал».

Вот какая была гипертрофия чувств, какая гипертрофированная и невероятная эмоциональность! Потом мы довольно много уже общались, и я очень его любил. Это был один из самых удивительных, самых талантливых, самых порядочных людей, каких я видел, и самых храбрых.

«Что вы можете сказать про Макса Фриша?» «Homo faber» очень люблю. «Gantenbein» не понимаю. Мамут мне когда-то предсказал в личном разговоре (это его любимая книга – «Gantenbein»), что к 40 годам я, может быть, пойму. Мне 47, но как-то не очень.

«Сегодня умер Омар Шариф. Насколько он воплотил созданный Борисом Леонидовичем образ?» Очень точно воплотил. Немножко конфетно, Меньшиков лучше воплотил. Шариф – такой совсем уж красавец. Но волевое начало в докторе он воплотил замечательно.

«Три месяца назад решила удалить все аккаунты из соцсетей. В результате чаще хожу в гости, меньше болят глаза, больше читаю. Не могла и помыслить того количества агрессии от сверстников оттого, что мне нельзя написать по первому требованию», – и так далее, в общем, вопрос об этом.

Понимаете, была идея, что в Интернете общаются души, но в Интернете общаются самолюбия. И я не считаю нужным много общаться в соцсетях. Я абсолютно убеждён: зачем вам палиться, зачем вам рассказывать о себе, выкладывать фотки? Меня вот бесит, когда их выкладывают, особенно когда на них есть я. Но я ничего не могу, к сожалению, сделать, потому что вот идёт человек, и ему хочется сфоткаться. Увидел он, как я трубку курю – он выкладывает это. Ну, подумаешь, может, я и курю-то не в затяжку. Но не в этом дело.

Я вообще не люблю, когда люди делятся фотками, котиками, дискуссии ведут в соцсетях; когда они в соцсетях обсуждают, кто поэт, кто не поэт, кто политик, кто не политик. Это такая грязная среда! Зачем? Это, по-моему, совершенно никому не нужно. И поэтому я ограничиваю своё общение личным контактом, потому что в личном контакте человек думает, как он выглядит, что ему сказать. А в Сети он может написать: «Ты – дерьмо!» – и ничего ему за это не будет. Это среда полной социальной безответственности, и мне это не интересно.

Здесь же ещё вопрос: что я думаю об Айтматове и Думбадзе? Я очень люблю Айтматова, особенно всё, включая «Плаху». Дальше, по-моему, пошло слабее. Лучшее его сочинение – это «Пегий пёс, бегущий краем моря», конечно, замечательная притча. «Прощай, Гульсары!», «Джамиля», «Ранние журавли». Наверное, «Белый пароход», хотя он мне кажется немножко сентиментальным. И особенно мне нравится, конечно, «Буранный полустанок». Там есть страницы, которые не мог написать просто человек, это что-то сверхчеловеческое, особенно вся «Легенда о манкурте», конечно.

«Прилепин недавно сказал сомнительную вещь, а именно: что все классики XIX века, кроме Тургенева, сегодня были бы «крымнашистами». Что вы думаете об этом? Ведь даже Достоевский писал, что карамазовщина уничтожает сама себя».

Никогда я не узнаю, кем были бы классики и на чьей они были бы стороне. Свой «крымнаш» был у классиков XIX века – это уже упомянутые мною 1863 и 1877 годы. Толстой был вовсе не в восторге от разного рода патриотических подъёмов. Другое дело, что по-человечески, когда при нём начинали ругать Россию, он очень обижался. Но патриотические подъёмы всегда казались ему довольно фальшивыми. Так что Толстой не был бы «крымнашем», хотя у него был опыт севастопольский.

Насчёт Тургенева, кстати, не знаю. Он был человек настроения. Достоевский, конечно, был бы на стороне «крымнаша», но это выходило бы у него, может быть, намеренно, так отвратительно, так отталкивающе, что, пожалуй… Понимаете, он решил написать положительного и прекрасного человека – и написал «Идиота». Вот и здесь, я думаю, он тоже решил бы создать положительный и прекрасный образ – и тоже получился бы «Идиот». Поди пойми, насколько это намеренно.

И потом, были же другие классики. Были Лесков, Писемский. Чехов, я думаю, просто был бы в ужасе от происходящего. Но если бы жив был Чехов, не было бы и такого бесстыдства. При нём как-то стыдно было.

Хороший вопрос: «Как вы относитесь к Бобу Дилану, Дилану Томасу и Томасу Элиоту?» Лучше всех – к Дилану Томасу. Это был гениальный поэт и, кстати, прекрасный прозаик. Прекрасный прозаик! Вот краски английского Рождества никто так не умел изображать, как он. Стихи немножко алкоголические, но это неплохо. Боба Дилана очень люблю как поэта и совершенно не понимаю как музыканта. Томаса Элиота не люблю совсем.

«Можно ли сказать, что сейчас в стране царит карамазовщина?» Ребята, это отдельная тема, что такое карамазовщина. Конечно, можно. Конечно, можно! Ведь «Великий инквизитор» – это тоже карамазовщина. Надо об этом подумать.

«Как вам творчество Алена Роб-Грийе?» Единственный раз, когда я расхожусь довольно сильно с Набоковым в его вкусах. Помните знаменитую фразу Набокова? «Что вы думаете, когда вас сравнивают с Борхесом и Аленом Роб-Грийе?» – «Чувствую себя разбойником между двумя Христами». Ну, насчёт Борхеса не знаю, а Ален Роб-Грийе точно гораздо более слабый писатель, по-моему.

Вот что я могу сказать точно. Я чувствую, что за сочинениями Алена Роб-Грийе (за «Мариенбадом» и за всеми делами) стоит определённое чувство мира, определённое чувствование времени, которое он мучительно пытается выразить. То есть это не выпендрёж, это не новизна ради новизны, а это мучительная попытка выразить вот такое больное чувство времени, но читать это, по-моему, невыносимо.

«Вы наверняка получили большое количество отзывов от прохождения «Квартала» в прошлом году. Какие у вас ощущения?» О-о-о! Слушайте, на улице подходили и обнимали внезапно, что даже пугало автора несколько, и говорили, что получили повышение, получили работу за границей, вышли замуж успешно. Роман не для этого написан. Роман – это автобиография, но автобиография вот в такой форме. Как Хотиненко снял фильм о Сергии Радонежском в форме ток-шоу, так и ваш покорный слуга написал автобиографию в форме прохождения. Но то, что это работает… Видимо, это работает, потому что действительно становишься человеком, которому ничего не нужно или которому деньги не нужны – и тут же они появляются.

«Не известен ли вам хороший учебник по истории литературы?» Да, известен. Учебники для 10-11 классов Игоря Сухих представляются мне оптимальными. Полезно также читать Самуила Лурье. Льва Лурье тоже полезно читать. Но вот Сухих, мне кажется, полезнее всего.

Ещё один вопрос про Анну Каренину. В воскресенье будет лекция в Туле как раз, там съезжаются в Ясной Поляне, буду читать лекцию ««Анна Каренина» как политический роман».

«Как попасть на лекцию про «Пикник на обочине» в понедельник?» Зайти на сайт pryamaya.ru и там узнать. По-моему, билеты есть. Если нет – ну, подходите как-нибудь, скажите пароль, волшебное слово «Один», уж как-нибудь протащу. Да, это на Никитской, 47. Это не в порядке рекламы. Просто раз задан вопрос, я отвечаю.

Теперь поговорим немножко про Ходасевича, потому что не так много времени остаётся.

Видите ли, почему мне показалось важным сейчас взять и ответить на вопросы об этом писателе, об этом поэте удивительном? Мне очень приятно, что о нём попросили поговорить. Нет фигуры более актуальной, нет человека, которого бы я в русской литературе больше ненавидел и которому бы я больше сострадал. Я к нему отношусь немножко, как Честертон к Уайльду, про которого он сказал: «Ужаснее мыслей этого человека была только его судьба».

Я бы сказал, что, во-первых, Ходасевич – конечно, очень крупный поэт, безусловно. Конечно, с Маяковским он не сравним, поэтому его нападки на Маяковского мне кажутся довольно, как бы сказать, беззащитными. Но, с другой стороны, он это сделал не из-за зависти, он искренне считал себя гораздо лучше. Как и Сальери не мог отравить Моцарта, потому что искренне считал себя гораздо более талантливым композитором. Самомнение – лучшее лекарство от зависти.

Так вот, мне кажется, что Ходасевич сегодня небывало актуален, потому что Ходасевич с невероятной полнотой воплощает в русской литературе высокий снобизм – то, чего в ней очень мало. Сноб отличается от обычного человека, от обычного зазнайки, например, тем, что, что сноб плохо, как правило, живёт (и некрасиво, и безнравственно, и бедно) и прекрасно умирает, потому что не безразлично то, что о нём думают, он смотрит на себя со стороны.

Я абсолютно убеждён в том, что «Жизнь Клима Самгина» – это акт мести. Вся высокая литература, вся по-настоящему талантливая литература – это такой акт мести или, как сказал однажды Шендерович, это «такой наш бокс», дать миру сдачи. Акт мести со стороны Пушкина Раевскому – это «Евгений Онегин». Посмотрите, как гениально получилось. Конечно, гибель Ленского там автопортретна, автоэпитафия такая. Я, кстати, со слезами перечитывал шестую главу, когда лекцию читал. Абсолютно такой же акт мести – это «Жизнь Клима Самгина», лучший текст Горького.

Ходасевич – один из многих, с кем Горький порвал. Горький всегда рвал с людьми, потому что он им начинал благодетельствовать и требовал в ответ духовного рабства, а не все были на это готовы. Так вот, с Ходасевичем этот номер у него не сплясал. Ходасевич – единственный человек, который так порвал с Горьким, что оказался в выигрыше. Ну, конечно, пошла клевета, что якобы Ходасевича выгнали из горьковского дома за то, что он разбирал бумаги на горьковском столе без его ведома. Будберг, по-моему, это повторял. Это бред, конечно. Но Горький был очень сильно уязвлён. Ходасевич ушёл как победитель, хотя ушёл, в общем, в нищету, ушёл из приживалов. И, чтобы отомстить ему, он написал с него Самгина.

Самгин очень на Ходасевича похож: он умеет всем сказать гадость, в том числе людям гораздо более талантливым, чем он сам. Горький про Ходасевича сказал, что он всю жизнь проходил с несессером, делая вид, что это чемодан. Это жестоко сказано. Я не могу просто сказать, откуда точно, в каком-то из писем. Это точно сформулировано. Но при всём при этом в несессере Ходасевича лежали вещи более драгоценные, чем почти во всех тогдашних чемоданах.

Я много раз уже тоже повторял мысль о том, что писатель высвечивается, по-настоящему привлекает к себе внимание в огромной степени в зависимости от эпохи, когда эпоха наводит на него свой луч. Хлебников – один из многих городских сумасшедших. Скажем, он просто не был бы замечен, живи он в 80-е годы XIX века. Но эпоха навела на него свой луч – и он стал великим провозвестником новых времён. У нас были писатели тоже безумные и, может быть, не менее одарённые, чем Хлебников – например, лауреат «Премии Андрея Белого» Василий Филиппов, Царствие ему Небесное. Очень трагическая судьба, безумец, почти всё время провёл в психиатрической больнице. У него стихи очень похожие на хлебниковские – очень талантливые, очень странные. Но эпоха была хлебниковская, и в 1915 году он стал поэтическим лидером.

Что касается Ходасевича, то его эпоха настала в 1917 году. Практически всё, что он писал до 1917 года, даже «Обезьяна» – это хорошие стихи, это очень хорошие стихи. Но великий Ходасевич – это «Путём зерна», «Тяжёлая лира» и «Европейская ночь», вот такая трилогия. Ну, собрание стихов вообще у него невелико. И то надо сказать, что «Тяжёлая лира» – в наименьшей степени. А по «Счастливому домику», по «Молодости», по первым сборникам вообще нельзя было предположить, что из него получится.

Почему его эпоха вычленила? Потому что Ходасевич – это вообще поэт отчаяния, поэт ситуации, когда некуда деваться, когда не просто этичного, а даже эстетичного, красивого поведения нет, когда просто гибнуть. И надо сказать, что холодная кровь, «муравьиный спирт вместо крови», как сказал о нём Шкловский, желчь Ходасевича, его умение не разделять ничьих гипнозов, его умение говорить гадости всем очень сработало в 1917, 1922 и 1925 годах, потому что в это время огромное большинство людей поддалось разнообразным иллюзиям, а Ходасевич уцелел. И он сумел, понимаете, не просто не подладиться к эпохе. У него были такие попытки: «Привил-таки классическую розу // К советскому дичку». Зачем же прививать к советскому дичку классическую розу? Но, тем не менее, он сумел спастись от соблазнов эпохи и не примирился. Очень многие примиряются с мерзостями, а вот Ходасевич остался непримирённым, и он своё негодование, своё ледяное презрение через всё это пронёс.

Я говорил уже много раз о том, что у всякого поэта есть какой-то основной внутренний конфликт. В случае Ходасевича, я думаю, это конфликт между злобой и сентиментальностью. Это, кстати, довольно часто бывает вместе. Когда-то один прозаик современный (не буду его называть) сказал, что «проза Людмилы Петрушевской похожа на внутренний мир фашистского офицера – удивительное сочетание жестокости, зверства и сентиментальности». Это, конечно, слишком грубо сказано, и я считаю, что Петрушевская как раз большой гуманист, и люблю её очень. Но то, что жестокость и сентиментальность почти всегда ходят об руку, здесь удивительным образом прослежено. Да, Ходасевичу всех жалко, но он себе это запретил. Помните: «Раз: победителей не славить. // Два: побеждённых не жалеть»?

Что помогло ему выстоять? Совершенно очевидно, что ему выстоять помогла любовь. Когда-то Мандельштам сказал, что «поэзия – это сознание своей правоты» (в статье «О собеседнике»). Но сознание своей правоты даёт нам любовь. И тогда, когда мы не одни, мы укреплены в этой правоте, мы можем с ней продолжать писать.

По-настоящему свою правоту Ходасевич ощутил, конечно, после революции. Надо сказать, что слух о том (часто я встречаю эту мысль), что Ходасевич революцию не принял – это, конечно, глупость. Ходасевич её принял гораздо более восторженно, чем большинство его современников, потому что он по-блоковски жаждал гибели этого страшного мира. А когда гибель оказалась не окончательной, Ходасевич нашёл в себе силы написать разочарованные, страшные стихи, которые я сейчас и прочту и которые мне кажутся совершенно не ходасевичевскими, во всяком случае очень неожиданными для него. Я наизусть его не помню и не хочу путать, поэтому я сначала заглядываю в текст.

Помню куртки из пахучей кожи

И цинготный запах изо ртов…

А, ей-Богу, были мы похожи

На хороших, честных моряков.

Голодали, мёрзли – а боролись.

И к чему ж ты повернул назад?

То ли бы мы пробрались на полюс,

То ли бы пошли погреться в ад.

Ну, и съели б одного, другого:

Кто бы это видел сквозь туман?

А теперь, как вспомнишь, – злое слово

Хочется сказать: «Эх, капитан!»

Повернули – да осволочились.

Нанялись работать на купца.

Даже и не очень откормились –

Только так, поприбыли с лица.

Выползли на берег, точно крабы.

Разве так пристало моряку?

Потрошим вот, как на кухне бабы,

Глупую, вонючую треску.

А купец-то нами помыкает

(Плох сурок, коли попал в капкан),

И тебя не больно уважает,

И на нас плюёт. Эх, капитан!

Самому тебе одно осталось:

Греть бока да разводить котят.

Поглядишь – такая, право, жалось.

И к чему ж ты повернул назад?


Д. БЫКОВ: Была идея, что в Интернете общаются души, но в Интернете общаются самолюбия

Это, конечно, не к Ленину обращено, хотя и к Ленину тоже (ну, 1923 год, уже он отъехал). Это, конечно, скорее к народу, который собрался устроить гигантский переворот, а устроил в результате НЭП.

И надо сказать, что «наш ответ Чемберлену» – ответ со стороны Маяковского: «Многие товарищи повесили нос. // – Бросьте, товарищи! // Очень не умно-с», – это, конечно, не прямой ответ Ходасевичу, он этого стихотворения не знал, но это ответ многим, кому не понравился НЭП. Так вот, Маяковский приспособился, и за это Ходасевич его ненавидит. Он, конечно, признаёт в нём подлинного поэта. Но Маяковский примирился с крахом революционной утопии и стал работать на то, что получилось. А Ходасевич, который в эту утопию поверил, который её эстетически принял, который благодаря ей написал свои лучшие вещи в ледяном Петрограде 1922 года, – он не смог, он эмигрировал. Эмигрировал, сбежал не от революции, а от того, во что эта революция превратилась. Об этом поговорим через три минуты.

РЕКЛАМА

Д. Быков Продолжаем «Один», разговор о Ходасевиче.

Дело в том, что у Ходасевича действительно немного самурайский такой, пожалуй, очень похожий на самурайский этический кодекс: «В трудных ситуациях выбирай смерть». Жизнь всегда представляется ему унизительным компромиссом: «Ну и съели бы одного, другого». Он же сказал эти страшные слова:

Здесь, на горошине земли,

Будь или ангел, или демон.

А человек – иль не затем он,

Чтобы забыть его могли?

Это было роковое страшное заблуждение, потому что человек не затем, потому что самым страшным, самым огромным дефицитом XX века был именно человек, а ангелов или демонов было просто… даже не скажу, до чего. Действительно, следовало ли говорить:


Д. БЫКОВ: Я абсолютно убеждён в том, что «Жизнь Клима Самгина» – это акт мести

Входя ко мне, неси мечту,

Иль дьявольскую красоту,

Иль Бога, если сам ты Божий.

А маленькую доброту,

Как шляпу, оставляй в прихожей.

Да эта маленькая доброта была в XX веке драгоценнее всего. И пренебрежение ею – вот это как раз и есть демонизм самгинский, провинциальный, глупый, потому что эмпатии-то нет в Самгине. Но в клинических, критических, невыносимых ситуациях действительно лучше избавиться от маленькой доброты, чтобы умереть героем. И Ходасевич умер героем. Надо сказать, что вообще в XX веке, как жить, не знал никто, а умирать некоторые умели.

Я рискну процитировать стихотворение Ходасевича, которое многие ставили ему в вину и говорили, что даже тут он хватил через край. Конечно, вы понимаете, что речь идёт об «An Mariechen» («К Марихен»), вот этом знаменитом его произведении. Кстати говоря, в Берберовой потом увидел эту самую Марихен, уже сорокалетней: она расплылась, стала пресной, плосколицей, прозрачноглазой. И, конечно, Ходасевич был прав – лучше было бы ей вот так кончить.

Зачем ты за пивною стойкой?

Пристала ли тебе она?

Здесь нужно быть девицей бойкой,—

Ты нездорова и бледна.

С какой-то розою огромной

У нецелованных грудей, –

А смертный венчик, самый скромный,

Украсил бы тебя милей.

Ведь так прекрасно, так нетленно

Скончаться рано, до греха.

Родители же непременно

Тебе отыщут жениха.

Так называемый хороший,

И вправду – честный человек

Перегрузит тяжёлой ношей

Твой слабый, твой короткий век.

Уж лучше бы – я еле смею

Подумать про себя о том –

Попасться бы тебе злодею

В пустынной роще, вечерком.

Уж лучше в несколько мгновений

И стыд узнать, и смерть принять,

И двух истлений, двух растлений

Не разделять, не разлучать.

Лежать бы в платьице измятом

Одной, в березняке густом,

И нож под левым, лиловатым,

Ещё девическим соском.


Д. БЫКОВ: Писатель привлекает к себе внимание в огромной степени когда эпоха наводит на него свой луч

Вот БДСМ такой, такое садомазо, в котором однако есть довольно глубокий и далеко не только такой полупорнографический, а вполне себе метафизический смысл. Конечно, чем жить в XX веке, переживая его беспрерывное растление, лучше умереть, потому что в этом хоть эстетика какая-то будет.

Ходасевич в принципе очень сентиментален, но сентиментальность он себе запретил. В его детских прелестных стихах про мышей, про Францию: «Тот не мышь, кто не любил тебя!» – это всё следы переписки с Чулковой, со второй женой. Надо сказать, очень трогательна эта переписка. Но при всём при этом он замечательно умеет вот эту домашнюю семантику отогнать и спрятать, когда дело дойдёт до настоящей литературы и настоящей страсти. Вот там он действительно безжалостен.

Сразу хочу сказать, что мне очень не нравится в его книге «Некрополь» одно: он там самый умный. Скажем, книга воспоминаний Андрея Белого, его трилогия – там масса избыточности, ритмизация утомительная, очень много подгонки под интересы эпохи, но живая книга, всех видно: Блока видно, Розанова, Гиппиус. Всех видно, все живые, потому что умеет человек описывать.

У Ходасевича это непрерывное шествие самого Ходасевича через череду душевнобольных, которых он всех и умнее, и чище, и благороднее. Это у них с Берберовой общее. В «Курсиве» тоже постоянно читаешь: «Пастернак не осознал себя»; «Белый не владел собой»; «Шмелёв был привязан к прошлому». Ну, это всё правда. Ну, ты-то вот была привязана к современности, а что ты такого хорошего-то написала, кроме воспоминаний про них? Проза твоя суха, бумажная, стихи твои в огромном большинстве вторичные. Да, они были больные дети, может быть, но зато они гении были, понимать надо. Она, кстати, и понимает в большинстве. Вот Бунин Пруса не понимал. А ты очень хорошо понимала Пруста?

Но при всём при этом уцелели же инскрипты Ходасевича Брюсову, например. Ясно, что они сделаны на цыпочках просто, в огромном преклонении перед мэтром. И Брюсов был мэтром для Ходасевича (не таким, конечно, как для Тинякова, но мэтром был). И почему же надо было так оттаптываться на Белом, с такими издевательскими красками его изображать?

Везде Ходасевич самый умный, и сделано это с помощью нескольких мельчайших, почти невидимых подмен. Вот там он приводит несколько цитат из Горького, несколько вещей, которые Горький заведомо не мог сказать, просто потому что они фактографически не подтверждаются. Это долгий и отдельный разговор. Ну и бог с ним, ладно, проблема не в этом.

Проблема в том, что если в прозе своей Ходасевич бывал иногда и тщеславен, и несколько уязвимо самовлюблён, то в стихах он абсолютно беспощаден. Вот этого мало было в стихах XX века. В стихах XX века автор часто тоже приспосабливается, оправдывается, как Есенин, например:

Но вы не знали,

Что в сплошном дыму,

В развороченном бурей быте

С того и мучаюсь,

Что не пойму,

Куда несёт нас рок событий…

Маяковский часто оправдывается и приспосабливается. Есть два человека, которые устремлены навстречу гибели абсолютно честно – Блок и самый прямой его наследник, Ходасевич. Наследник именно не в эстетике его, а в нравственном императиве.

У него есть при этом, что мне особенно нравится – не в прозе, а в стихах, потому что в прозе-то он всё-таки всегда себя старается подать как можно лучше, – в стихах у него есть очень чёткое осознание своей обречённости и своей греховности, порочности. Он никогда и нигде не пытается заниматься наивным и тёпленьким самооправданием. Вот то, о чём Пастернак сказал: «Мы будем гибнуть откровенно».

Я прочту своё любимое стихотворение Ходасевича, наверное, лучшее. У других другие любимые вещи, но программа-то моя, в конце концов.

Мне невозможно быть собой,

Мне хочется сойти с ума,

Когда с беременной женой

Идёт безрукий в синема.

Мне лиру ангел подаёт,

Мне мир прозрачен, как стекло,

А он сейчас разинет рот

Пред идиотствами Шарло.

За что свой незаметный век

Влачит в неравенстве таком

Беззлобный, смирный человек

С опустошённым рукавом?

Мне хочется сойти с ума,

Когда с беременной женой

Безрукий прочь из синема

Идёт по улице домой.

Ремянный бич я достаю

С протяжным окриком тогда

И ангелов наотмашь бью,

И ангелы сквозь провода

Взлетают в городскую высь.

Так с венетийских площадей

Пугливо голуби неслись

От ног возлюбленной моей.

Тогда, прилично шляпу сняв,

К безрукому я подхожу,

Тихонько трогаю рукав

И речь такую завожу:

«Pardon, monsieur, когда в аду

За жизнь надменную мою

Я казнь достойную найду,

А вы с супругою в раю

Спокойно будете витать,

Юдоль земную созерцать,

Напевы дивные внимать,

Крылами белыми сиять, –

Тогда с прохладнейших высот

Мне сбросьте пёрышко одно:

Пускай снежинкой упадёт

На грудь спаленную оно».

Стоит безрукий предо мной,

И улыбается слегка,

И удаляется с женой,

Не приподнявши котелка.

Это очень точные по ощущению стихи. Точные прежде всего потому, что в них это самовозвышение бесконечное оборачивается полным самопоруганием, самоумолением: «Да, вот мне лиру ангел подаёт, да, мне мир прозрачен, как стекло – и за это я буду в аду, за жизнь надменную мою».

У Ходасевича нет никаких иллюзий. Он прекрасно понимает, что его надменность достойна ада. И многие из того, что он в жизни совершил, достойно ада. Ну, что там говорить? И жену оставил, и в эмиграцию с любовницей бежал, и препоручил жену заботам Чуковского, а сам потом об этом Чуковском столько гадостей написал отвратительных! Ну, безобразие полное! Между тем, он всё это отлично понимает, и понимает, что выжить и осуществиться без этой страшной, без этой демонической надменности было бы, наверное, невозможно. Да, человек XX века находится в сложных отношениях с традиционной моралью, но ничего не поделаешь, он без этого не существовал бы. Он не выжил бы, он не состоялся бы, он бы растерял себя. И Ходасевич – единственный поэт XX века, который этот парадокс отрефлексировал, у которого этот парадокс зажил и заиграл.

Я не очень хорошо отношусь к его прозе. «Державин», конечно, прекрасно написан, в некотором смысле это образцовая биография, но тоже здесь есть некое самоумоление и самоограничение. Конечно, эта книга образцова с точки зрения вкуса, но, может быть, она могла бы быть гораздо ярче и пестрее, если бы её писал, скажем, Тынянов. Отдельно надо сказать, конечно, о критике Ходасевича, раз уж речь зашла о Тынянове.

Тынянову у него «прилетает» страшно и абсолютно необоснованно. Он просто не понял «Восковую персону», он не понял, про что она написана – и стал писать, что это ёрничество, что стилизация без смысла. Он не понял, что ситуация после Петра рифмуется с русской ситуацией 20-х годов, рифмуется без пошлых политических аналогий. Но сам дух после великих преобразований, дух постпетровский, дух взаимной грызни и подозрений абсолютно точно здесь передан; и интонация «Восковой персоны» – это именно интонация ужаса, растерянности. И этого не понял Ходасевич.

Я думаю, что Тынянову по-настоящему «прилетело» за то, что когда Ходасевич прочёл его статью «Промежуток», он не нашёл там упоминания о себе. Там сказано, что Маяковский через головы XIX века оборачивается в XVIII, к одической традиции, потому что XIX – это век эволюции, а XVIII – век разрывов. Абсолютно точная мысль. Но каково было Ходасевичу читать про поэтов, обращающихся к XVIII веку, когда он сам – такой знаток, такое чувствилище XVIII века, так понимает его, такой хранитель его традиций! Маяковского приводит в пример, а его не упоминает вовсе. Думаю, что Тынянов пострадал за это, хотя надеюсь, что он рецензии Ходасевича не читал. А если и читал, то, может быть, понял, что в эмиграции многого не видно.

Есть ещё другой очень серьёзный конфликт у Ходасевича – абсолютно намеренная, сознательная архаика; классицистическая, классическая традиция контрастирует у него очень резко с абсолютно современными реалиями и остросовременной тематикой его стихов. Это тоже опять-таки конфликт сознательный. Ходасевич мог бы писать иначе, но, во-первых, тогда, конечно (как иногда происходит в его белых стихах – в «Музыке», например), спадает внутреннее напряжение, внутренняя динамика. А дальше что ещё очень важно? Что искра-то высекается, строго говоря, именно из этой архаической строгости, гармонической цельности и страшного, взрывного, а часто абсолютно бесчеловечного содержания: «Счастлив, кто падает вниз головой: // Мир для него хоть на миг – а иной».

Ходасевич вовсе не видит в культуре последнего спасения. Он вообще не видит спасения ни в чём. И глупо было бы говорить, всё время цитируя: «А я с собой свою Россию // В дорожном уношу мешке», – имея в виду восемь томиков Пушкина. Ходасевич не ищет спасения в культуре, но Ходасевич выбрасывает её, как флаг, как щит, против этого торжества безумного рынка.

И Революции не надо!

Ее рассеянная рать

Одной венчается наградой,

Одной свободой – торговать.

Вотще на площади пророчит

Гармонии голодный сын:

Благих вестей его не хочет

Благополучный гражданин.

Я даже думаю, что в каком-то смысле Ходасевич ближе к Заболоцкому, нежели к классической традиции. Кстати, ведь и Заболоцкий тоже архаист такой. Ну, кто мог сказать:

Люблю людей, люблю природу,

Но не люблю ходить гулять,

И твёрдо знаю, что народу

Моих творений не понять.

Ну, это же почти «Столбцы». Кажущееся такое самодовольство, которое здесь сквозит, мещанское почти, филистерское – оно уже осмеивается скорее. Помните, он написал: «Я сам себе целую руки, // Сам на себя не нагляжусь».

Ходасевич прекрасен по-настоящему там, где он одически торжественен. И я думаю, что одно из лучших стихотворений о любви, написанное в 20-е годы (не скажу, что в XX веке, но в 20-е годы), конечно, «К Лиле». Очень интересно, что обращено-то оно к Нине, а замаскировано – к Лиле. И это ещё одно странное подсознательное двойничество между Маяковским и Ходасевичем. Они – действительно два таких страшных зеркальных отражения друг друга, страшно во всём противоположные. Но посмотрите, какая чеканка, посмотрите, как это звучит:

Скорее челюстью своей

Поднимет солнце муравей;

Скорей вода с огнём смесится;

Кентаврова скорее кровь

В бальзам целебный превратится, –

Чем наша кончится любовь.

Какое великолепное полнозвучие! И, кстати говоря, это как раз один из тех случаев, когда никакими ложно-современными деталями эта классичность не подчёркнута, когда она самоценна.

Ещё мне, конечно, чрезвычайно нравится в Ходасевиче то, что он не стал заставлять себя продолжать писать, что он героически закончил, героически «завязал» с литературой (во всяком случае, с поэзией) фактически в 1928 году – в том же 1928 году, в котором Мандельштам жаловался на острые приступы поэтической немоты; в том же 1928-м, в котором совсем почти на десять лет прекратила писать Ахматова и т.д. В разное время разные люди. Цветаева в 1928-м – после «Моря», «Новогоднего» и «Поэмы Воздуха» – практически заканчивает писать (ну, по стиху, по два в год).

Для Ходасевича очень принципиально не цепляться ни за жизнь, ни за литературу. В нём есть эта жертвенная готовность расстаться со всем, которой очень часто не хватает, и поэтому он героически умирает. Что я имею в виду под героической смертью? Он не погиб в Сопротивлении, хотя я уверен, что он мог бы в нём участвовать. Он не погиб вообще. Он умер своей смертью, от рака, но он умирал без жалоб и даже пытался иронизировать.

Ему вдруг однажды в этой его стеклянной клетке, занавешенной простынями, показалось, что кто-то шепчет: «Керенский в аду. Керенский в аду», – и он понял, что он с ума сходит. А оказалось, молодой поляк, который лежал рядом с ним, спрашивал, не нужно ли ему одеколона: «Кельнской воду?» И это тоже стало предметом его последних шуток.

Умирая, он попросил Берберову зайти к нему. Они уже до этого десять лет жили врозь (по-настоящему – восемь). И он ей сказал: «Самое страшное – это не знать, где будешь ты и что с тобой». По-моему, вот эта фраза полная такой любви, такого героизма, такого отчаяния!

Тогда же он говорил, что только тот ему брат, кто, как он, мучился на этой койке. В этом действительно есть такое принципиальное для Ходасевича уважение только к страданию, только к предельным ситуациям, к последним, к самым отчаянным – уважение только к тому, кто претерпел то же самое. Мне кажется, что эта позиция не то чтобы эгоистическая, но слишком требовательная. Нельзя требовать от людей, чтобы они понимали что-то только через предельные страдания. Но можно понять позицию Ходасевича. Для него действительно брат только тот, кто имеет опыт пограничной ситуации.

И вся лирика Ходасевича – это лирика пограничных ситуаций, лирика принципиального отказа от спасения. Образ лирического героя при этом, конечно, совершенно новый, другой, для русской литературы не типичный. Ведь в России очень мало поэтов, у которых был бы отрицательный протагонист, малоприятный лирический герой: у Некрасова, который вечно виноват, у Ахматовой, которая прямая ученица Некрасова. И это есть у Ходасевича.

С одной стороны, это сверхчувствительность, сверхчуткость. Когда он говорит, что сквозь него всю ночь летели «колючих радио лучи» и он слышал землетрясение в сотне километров от него – да, это такое совершенно естественное понимание собственной сверхчуткости, собственной почти божественности. Но при этом нельзя не заметить, что расплатой за эту сверхчувственность в литературе служит полная нечуткость в жизни, служит абсолютный отказ от сострадания. Я должен сказать, что это довольно странные, вообще-то, страшные слова: «Раз: победителей не славить. // Два: побеждённых не жалеть». А почему бы, собственно, не пожалеть побеждённых?

Берберова – тоже сложный случай. Берберова же очень многому у Ходасевича научилась, хотя в старости старалась сказать всем: «Обычный поэт, да, хороший поэт, но я всё сделала сама». Научилась она главному. Она как раз после войны говорила: «Раньше я любила победителей – тех, кто героически сумел победить, неважно даже какой ценой. А теперь я никого не люблю, теперь я всех ненавижу. Это мне как-то и понятно, и приятно». Вот так, к сожалению, всегда бывает с людьми, которые долгое время пытаются исповедать бессердечность, а потом понимают, что без этой сердечности в мире не выжить.

Меня спрашивают, как я отношусь к стихотворению «Перед зеркалом». Я не считаю это лучшим стихотворением Ходасевича, и мне не знакомо это чувство, с которым он на себя смотрит. Не знакомо, слава богу. Ну, может быть, потому что я себе не удивляюсь, потому что я себя и так вижу, и весьма нелицеприятно… Ну, если просят – давайте прочтём и это. Эпиграф тут: «Земную жизнь пройдя до половины».

Я, я, я! Что за дикое слово!

Неужели вон тот – это я?

Разве мама любила такого,

Жёлто-серого, полуседого

И всезнающего, как змея?

Разве мальчик, в Останкине летом

Танцевавший на дачных балах, –

Это я, тот, кто каждым ответом

Желторотым внушает поэтам

Отвращение, злобу и страх?

(Это надо уметь о себе так сказать.)

Разве тот, кто в полночные споры

Всю мальчишечью вкладывал прыть, –

Это я, тот же самый, который

На трагические разговоры

Научился молчать и шутить?

Впрочем – так и всегда на средине

Рокового земного пути:

От ничтожной причины – к причине,

А глядишь – заплутался в пустыне,

И своих же следов не найти.

Да, меня не пантера прыжками

На парижский чердак загнала.

И Виргилия нет за плечами, –

Только есть одиночество – в раме

Говорящего правду стекла.

Тут тоже пришёл вопрос: «Почему только в 1918 году Ходасевич осуществился?» – Глеб спрашивает. Глеб, потому что только в 1918 году готовность к смерти и презрение к жизни стали важными факторами литературного и человеческого поведения. В обычной жизни быть ангелом или демоном пошло, моветонно, а вот в такой жизни, когда предельно всё, тогда надо быть ангелом или демоном. И Ходасевич – это поэт не для всякого состояния. Ходасевич – это поэт для тех времён, когда жить нельзя, когда жить стыдно, когда в зеркало стыдно смотреть. Вот так мне кажется. Поэтому сейчас ему самое время.

Мы с вами услышимся меньше чем через неделю, в четверг. Спасибо. Вопросы слать на dmibykov@yandex.ru. Благодарю, что со мной вместе не спали.

Комментарии

281

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.
>
Не заполнено
Не заполнено

Не заполнено
Не заполнено минимум 6 символов
Не заполнено

На вашу почту придет письмо со ссылкой на страницу восстановления пароля

Войти через соцсети:

X Q / 0
Зарегистрируйтесь

Если нет своего аккаунта

Авторизируйтесь

Если у вас уже есть аккаунт


(комментарий скрыт)

(комментарий скрыт)

12 июля 2015 | 15:44

twogodoom: Респект! Грамотно и доходчиво излагаете! Очень хорошая характеристика Д.Б., а точнее того, во что он превратился вымазавшись во всём этом дерьме политиканства. Дико извиняюсь, что я не стихами. )))


pear47 12 июля 2015 | 22:39

twogodoom: уважаемый Миллер - замечательный писатель!
И как всякий великий писатель понимается каждым читателем "по своему", пропуская его через собственное "ЭГО"..
Не надо так "дословно" разбирать его романы.
Ведь если Вы, со своей точки зрения разберете романы, например, Достоевского, то у Вас коммент будет значительно больше и многие будут плеваться от этого коммента.


(комментарий скрыт)

(комментарий скрыт)

vita77 12 июля 2015 | 14:00

Потрясающий Человек Дмитрий Быков!А какая ходячая энциклопедия!Дай Бог,в которого он верит,здоровья ему и удачи во всем.


12 июля 2015 | 14:45

vita77: Его бог черно...пая обезьяна за океаном. А верит он в уничтожение России. Только напрасно.


(комментарий скрыт)

tverboul 12 июля 2015 | 17:48

djd:
Для протокола: я тоже верю в уничтожение России as we know it, верю спокойно и неколебимо. Это будет.

Вопрос к вам: ваш бог - бело...опая обезьяна в Кремле?


(комментарий скрыт)

elen_starikova 13 июля 2015 | 08:02

tverboul: Стесняюсь предположить: а Ваш - черно...опая особь с лужайки Белого дома?)))


(комментарий скрыт)

tverboul 13 июля 2015 | 15:47

elen_starikova:
A вы не стесняйтесь. Расизм так расизм, чего уж там. Тут все свои, верно?


13 июля 2015 | 09:33

tverboul: У меня обращение к Алексею Венедиктову. Вот этот человек "tverboul" говорит, что верит в уничтожение России и ему уже поставили 4 лайка. Вы до сих пор не верите в иностранных агентов? И это нормально, что человек с такими взглядами тусуется на радиостанции, которая находится в Москве, сердце России?


(комментарий скрыт)

(комментарий скрыт)

(комментарий скрыт)

tverboul 14 июля 2015 | 09:50

findlay_1:
Спасибо за поддержку, хоть и пишете вы как-то залуписто :))


14 июля 2015 | 11:07

tverboul: Ну ничего... хоть в Нью Йорке и нет Замоскворецкого моста, для тебя и Бруклинский сойдет. Аминь.


nata_lia 14 июля 2015 | 13:25

djd: Ну это уже перебор. Что Вы пишите? Опомнитесь. Просто стыдно за Вас


14 июля 2015 | 14:43

nata_lia: А за людей которые считают себя русскими и при этом выпрашивают санкции для России не стыдно? А за людей которые искренне радуются любой даже ничтожной неудаче нашей страны не стыдно? А за гражданина tverboul, который надеется на скорое уничтожение России не стыдно?


nata_lia 14 июля 2015 | 14:56

djd: Говоря о « о tverboul, который надеется…» вы явно, откровенно и подло передергиваете


tverboul 13 июля 2015 | 15:57

djd:
Ну вот и стукач нарисовался. А мы-то головы ломаем, откуда они берутся.

Дорогой идиот, есть огромная разница между "верю в уничтожение" и ПРИЗЫВАМ к уничтожению.


14 июля 2015 | 09:23

tverboul: Ну вот все встало на свои места. Все закономерно. Человек живущий в штатах желает уничтожить Россию. Меня только удивляет почему именно ЭМ стало пристанищем врагов и всякой нечисти.


tverboul 14 июля 2015 | 09:46

djd:
А ты в наш садик не ходи, противный.


nata_lia 14 июля 2015 | 13:28

tverboul: Перед такими djd не надо объясняться. Даже не представляла. что такие люди есть


antonio88 16 июля 2015 | 13:20

djd: я не агент, родился и живу в России. И тоже уверен, что Россия уничтожит сама себя. Благодаря вашему хозяину из Кремля. А не благодаря иностранным агентам или Дмитрию Быкову, который про уничтожение никогда и ничего не говорил. Если вы такие примеры знаете, то приведите их, в противном случае вы просто - пустослов и невежда - позор России. Гнать таких надо - это вы настоящее зло и русофобы.


16 июля 2015 | 15:00

antonio88: Вот смотрите, таких как вы не более 2% в России (про марши миллионов только не надо), так может вас куда ни будь переселить, например в Сибирь. А что свежий воздух, природа, физический труд - глядишь и мозги прочистятся.


antonio88 16 июля 2015 | 16:30

djd: и на кого же вы тогда спишите свою никчемность и свое убожество, ведь если не будет "нас", то придеться смотреть в зеркало, а там в отражении - говно.


17 июля 2015 | 09:16

antonio88: То есть, чтобы увидеть говно нужно посмотреть на вас? Браво! Уважаю самокритику.


Yakov Tsukerman 12 июля 2015 | 17:05

Пример с верблюжьим стадом неудачен - вернее, удачно опровергает мысль автора. По завещанию 16/17 верблюда не подлежало дележу между братьями (может, оставлено для эмира или служителей культа), но в результате жульнического трюка с мимоезжим верблюдом каждый из братьев получил больше положенного, задача решена неверно (хотя и бескровно для верблюдов). Если продолжить аналогию автора, то получается, что идея Бога тоже никак не помогает решить проблемы Мира и Человека и рассчитана, как и приведенная задачка, на людей... э-э... недалёких. Вряд ли такой результат входил в планы уважаемого Дм. Быкова.


amastapova 12 июля 2015 | 17:50

Молодец .Человек - фейерверк и Умница.Обожаю.


Yakov Tsukerman 12 июля 2015 | 18:33

Пример с верблюжьим стадом неудачен - вернее, удачно опровергает мысль автора. По завещанию 16/17 верблюда не подлежало дележу между братьями (может, оставлено для эмира или служителей культа), но в результате жульнического трюка с мимоезжим верблюдом каждый из братьев получил больше положенного, задача решена неверно (хотя и бескровно для верблюдов). Если продолжить аналогию автора, то получается, что идея Бога тоже никак не помогает решить проблемы Мира и Человека и рассчитана, как и приведенная задачка, на людей... э-э... недалёких. Вряд ли такой результат входил в планы уважаемого Дм. Быкова.


(комментарий скрыт)

eduard53 12 июля 2015 | 21:42

ИМХО, очередные потуги Д.Быкова принизить И.Бродского. Прям, какая-то навязчивая идея. Но, сколько бы ремесленник ни объявлял Поэта механическим упрощенцем, это выглядит пошлым желанием хоть как-то примазаться к великому имени.
Дай Бог каждому такое упрощенчество!
И ещё. Быковская попытка чохом свести поклонников Бродского к очнувшимся лицемерным "патриотам" и прочим прикремлённым слоям - сами являются жутким упрощением и враньём. Когда Дима Быков ходил в детсад (если ходил), мы - московские студенты-физики (не говоря уже о гуманитариях и, разумеется, ленинградцах) - уже зачитывались каждым Бродским стихом, попадавшим к нам неведомым маршрутом в машинописном виде.
Кончали бы Вы, Дмитрий, наскакивать на Бродского, независимо от Вашей мотивации. Ей-Богу, дивидендов это Вам не принесёт, а выглядит жалко и смешно ...


(комментарий скрыт)

irdo 13 июля 2015 | 00:53

eduard53:
И ещё. Быковская попытка чохом свести поклонников Бродского к очнувшимся лицемерным "патриотам" и прочим прикремлённым слоям - сами являются жутким упрощением и враньём.
================
Все эти путриотические патриоты вовсе не знакомы с творчеством Бродского.
Просто размахивают , как жупелом, его имперско-советским стихотворением об Украине,
которое бальзамом на их ,истерзанные государственным враньем о войне с Украиной, души.
Но почему-то не замечают его же:

"Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.

И от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца."


elen_starikova 13 июля 2015 | 08:04

eduard53: Браво! Браво! Браво!!!


12 июля 2015 | 22:22

Дмитрий Быков 11 ИЮЛЯ 2015, 00:09
"Сознание и смерть – несовместимы."
====

Я очень хорошо отношусь к Быкову.
Очень люблю его лекции. Они блестящи.
И я не хочу, чтобы Дмитрия однажды вдруг "занесло".
Поэтому попытался как-то напомнить однажды о замечательном философе Щедровицкий.
Щедровицкий считал, что люди избегают думать. Люди предпочитают обрести навыки и обратить их в хлеб насущный - чтобы вообще больше не заморачиваться мыслью.

В этой беседе Быков озвучил: "Сознание и смерть – несовместимы."

Как это заявление совместить с "Кантиантскими вариациями" Мерада Константиновича Мамардашвили: "Так же как и Декарт, Кант родился почти увечным ребенком, он был создан не для жизни, но для мышления и с большим удовольствием встретил час смерти. Сам ускорить его он не мог. Воспитанность и нелюбовь к жестам — а самоубийство всегда жест — не позволяли ему этого."

Вряд ли мы можем вообразить себе, что Декарт и Кант мыслили в бессознательном состоянии.

Я всё это пишу, потому что не хочу, чтобы Быков заштамповал своё сознание. Оно нам ещё пригодится.


12 июля 2015 | 22:51

lazybons: за некоторые слова можно не только наказывать...Да и чем нибудь построже ,чем а-та-та ..За свои слова отвечать надо , а не помелом мести по бабьи ...Быкову не поняьт конечно цену словам , он болтун по природе , и ни за что не отвечает , ни за государство , ни за народ ,вверивший Путину не только власть ,но и в первую очередь ответственность в тяжелые времена России ...


(комментарий скрыт)

13 июля 2015 | 22:54

findlay_1: так ты и не народ ...


(комментарий скрыт)

12 июля 2015 | 23:19

costa50 12 июля 2015 | 22:51
"за некоторые слова можно не только наказывать"
===
(1) costa50: "за некоторые слова можно не только наказывать" (?)
(2) Дмитрий Быков: "За слова наказывать нельзя" (?)
(3) Конрад Аденауэр: "Люди такие, какие есть. Других нет.) (+)
(4) Фольклор: "Единство -> во многообразии" (+)


13 июля 2015 | 01:13

costa50: боже, какая пошлость...


(комментарий скрыт)

(комментарий скрыт)

(комментарий скрыт)

prahno 13 июля 2015 | 01:46

Слушать госп. Д.Б. очень интересно. Но думаю, что Жужа Хетени, которая написала 1000 стр. том про Набокова по-венгерски, мне была бы в сто раз интереснее необязательных и провокационных, а часто и поверхностных творений "нелитературоведа" Д.Б. Но вот ведь Д.Б. интересен, а литературоведы часто - нет. Но я давно живу и потому помню еще и Ир. Андроникова и еще бог знает кого. Куда исчезло "То" пушкиноведение? Баталии? Все следили и трепетали. Как все изменилось. Теперь другие властители душ. Задумаешься иногда, кто такой Ираклий Андроников по сравнению с Львом Толстым или ? Хочется сбежать в день Сурка в 1913 году.. Чтобы никогда не наступал 1914. Чтобы там жить и жить. Без телевидения и соцсетей.


(комментарий скрыт)

kriv_49 13 июля 2015 | 06:29

А я думаю,что Ходасевич весь в стихотворении "Гостю".Вот оно:

Входя ко мне,неси мечту,
Иль дъявольскую красоту,
Иль Бога,если сам ты Божий.
А малененькую доброту,
Как шляпу,оставляй в прихожей.

Здесь,на горошине земли,
Будь или ангел,или демон,
А человек-иль не затем он,
Чтобы забыть его могли?

Считаю,что Алексей Максимович мог с этим согласиться,ведь "Человек-это звучит гордо." И не следует его унижать,тем более если он с большой буквы.


(комментарий скрыт)

elen_starikova 13 июля 2015 | 07:59

Так как, Дима, нельзя за слова наказывать? А вот Иосифа Давидовича наказали. Демократично, по-европейски. Не пущають к себе для продолжения лечения онкологического заболевания. Наказали за слово. За позицию. За точку зрения. За мнение, отличное от собственного. Сочли пособником сепаратистов-террористов. За то что песни пел на своей малой родине. За то что лекарства тоннами в блокированный Украиной Донбасс привез. За право мыслить и думать иначе. "Умри, Иосиф, ты не европеец, а путинский прихвостень!" - это уже из уст наших соотечественников, без стеснения льющих полуфашистский бред на сайте Эха. Может напишете по этому поводу пару-тройку рифмованных строф? У Вас это должно получится неплохо...


(комментарий скрыт)

medwedb 14 июля 2015 | 08:21

elen_starikova:
Про Иосифа Давидовича - не надо бы.
Не надо помогать ему вылезать из той бездны, куда он падает по собственному желанию. Одно лишь
предложение лишать "русофобов" права ездить за границу с последующим заявлением об возможности обращения к Путину, буде у него появится потребность в выезде за границу для лечения - полностью характеризует степень морального падения.


white_bird 13 июля 2015 | 08:57

Дмитрий,спасибо.С нетерпением жду следующий выпуск.


(комментарий скрыт)

nikanorova1953 13 июля 2015 | 11:50

Сколько людей - столько мнений.Моё. Ахматова -Некрасов -я к Некрасову - поэту отношусь положительно, но как к владельцу винокуренных заводов - одной рукой вытирая слезы мужику, а другой зовя в кабак - нет, не мое и Ахматова народ , эти 89


cimmiriyets 13 июля 2015 | 15:55

nikanorova1953: Зинаида Гиппиус - Пушкин в юбке!


neohota 13 июля 2015 | 11:56

С трудом дочитала до конца это словоблудие..
Но практического смысла - так и не поняла.


nikanorova1953 13 июля 2015 | 11:57

ПРоцентов , скажу так - не очень любила. Про Милеера соглашусь на 100%, но Улисс Джойса - это все!!!!! Писать можно много, Быков всем сестрам раздал по серьгам, но про Берберову - это вообще отдельная тема. Спасибо, ждем продолжения разговора о разговора о литературе


(комментарий скрыт)

(комментарий скрыт)

olg1955 13 июля 2015 | 17:53

Не слабо


medwedb 13 июля 2015 | 19:57

Не знаю, может, я и ошибаюсь, я, к сожалению, совершенно незнаком с поэзией Ходасевича, и, кроме "Державина" ничего его не читал, но по тем отрывкам, что привел Д.Быков, отчетливо услышал интонации Лермонтова. Не стану приводить подробных сопоставлений, но для меня совершенно ясно, что, вот, общие темы - одиночества, отвегнутого пророка, ожидания смерти и т.д. это, вот: "Наедине с тобою, брат, Хотел бы я побыть: На свете мало, говорят, Мне остается жить!"... Даже метрика стиха близка. И, видимо, личные качества - желчность, неуживчивый характер... Может быть, Быкову потому и нравится, что как-то созвучно с его собственными настроениями?


burb 13 июля 2015 | 20:42

"Арзамасский ужас" - вполне себе точное описание панической атаки. Как, скажем, "Ужас" Набокова - явно изображение дереализации (еще бы, столько не спать). Оба состояния не столько рефлексия, сколько патология, обычно на фоне стресса. Спросите любого психиатра, Дмитрий Львович. А панические атаки на фоне длительно продолжающегося тревожного расстройства - это вообще кромешный персональный ад, врагу не пожелаешь. Таких "ужасов" на фобических форумах хоть ложкой ешь.

"Что открылось Фальтеру, я знаю, но вам не скажу, конечно"
Да-да-да. Стивен Фрай тоже знает, почему 42, и тоже никому не скажет. Больше всего это похоже на "ловкость площадного софиста, не знающего ничего".


prahno 14 июля 2015 | 09:27

Госп. Д.Б. прежде чем что-то утверждать мог бы просто набрать в Википедии "Вий" и появилась быть любопытная информация: "Мотив страшного взгляда в украинской традиции связан с двумя персонажами — святым Касьяном и шелудивым Буняком (половецким ханом). Святой Касьян в одном из полтавских поверий поднимает ресницы 29 февраля — и «на что он тогда взглянет, всё погибает». Предводитель орды Буняк (из неустановленной летописи), уничтожает город силой своего взгляда[5]. Согласно белорусской легенде, Касьян сидит в пещере и не видит «божьего света» из-за ресниц, которые достигают его колен".. И где здесь Гофман? Гоголь Вия выдумал под влиянием немецких романтиков? Неужели это м е т о д? Вот за это литературоведы и бранят Д.Б. А писать дилетантские книжки и вещать всякие благоглупости с трибуны ЭМ это означает пагубно влиять на молодое поколение. Это же Д.Б. говорит и в школе? Неужели его дети не знают, как пользоваться википедией? Довольно странно все это. Если в этом эпизоде госп. Д.Б. так позволяет себя вести, то и во всех иных случаях его литературоведческим штудиям не должно быть веры. Проверять надо каждое слово Д.Б. Внимание: Д.Б. нельзя верить на слово, он не проверяет источники.


krotvlasov 22 июля 2015 | 19:12

Не согласен с ответом Быкова на вопрос об оценке бардов и вообще шестидесятников Аствацатуровым. Эта оценка озвучена в лекции по Хемингуэю и ничего случайного в ней нет. Заключается она в том, что рьяные обожатели окуджав, высоцких и прочих визборов это по сути своей трусливый офисный планктон, как стадо баранов ломившийся на ксп, что-бы в полной мере прочувствовать себя угнетенными борцами с системой, а в понедельник, с будуна и провоняв костром, уныло тащиться на работу и продолжать всю жизнь прогибаться под захребетное партийное начальство. Особенно вывод автора вопроса впечатлил--"больше не слушаю его лекции"--этим всё зказано--совок уйдет только когда люди разучатся так всего бояться.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире