'Вопросы к интервью
К. ЛАРИНА: 13:14, ещё раз здравствуйте. Вас приветствует радиостанция «Эхо Москвы». У микрофона Ксения Ларина. Мы начинаем программу «Культурный шок», которая сегодня посвящена памяти Василия Павловича Аксёнова. Похоронили его в четверг на этой неделе. Он ушёл из жизни после действительно долгой, очень долгой, мучительной и продолжительной болезни. Почти полтора года, по-моему, его уже не существовало здесь, в реальной жизни, мы с ним не общались, не разговаривали, не слышали его слов.

И очень много событий уже произошло без его участия в нашей стране. Это ужасно жалко, потому что каждый раз, когда что-то происходило, мы привыкли на радио обращаться к нему, когда происходит что-то важное в стране. В мире, чтобы он высказал своё отношение к этому, прокомментировал. И даже на этом уровне ощущение пустоты и утраты чувствовалось. Ну вот, теперь его не стало совсем, физически…

Сегодня в нашей студии гости. Владимир Николаевич Войнович. Добрый день.

В. ВОЙНОВИЧ: Добрый день.

К. ЛАРИНА: Ирина Барметова.

И. БАРМЕТОВА: Здравствуйте.

К. ЛАРИНА: Ирина Барметова, напомню, главный редактор журнала «Октябрь». Майю Пешкову я попросила остаться, поскольку для неё Василий Павлович Аксёнов – это не просто писатель, которого мы любили. Вот наш человек, по-другому не назову. Хотя, безусловно, то количество совместных лет, которое провёл тот же Владимир Войнович рядом с Аксёновым, я могу себе представить, тянет, наверное, на отдельную книгу. Может, такая книга у Вас и возникнет, Владимир Николаевич?

В. ВОЙНОВИЧ: Я не знаю. Но лет, действительно, много. Мы познакомились в 1961 году, я только что опубликовал свою первую повесть, а Аксёнов уже был знаменитым писателем, он уже напечатал «Коллеги», а может даже и «Звёздный билет», я точно не помню, но уже был маститый, хотя и молодой писатель. Я помню, ещё маститей его был Гладилин, который раньше всех начал и был самый молодой среди нас.

Я помню, я первый раз уже с какими-то правами моральными вошёл в ЦДЛ, стал искать глазами, с кем бы выпить. Смотрю, сидят Гладилин и Аксёнов. Я подошёл, говорю: «Ребята, я хочу с вами дружить». Аксёнов снисходительно сказал: «Похвальные намерения». А потом эти намерения я как-то осуществлял в течение многих лет.

К. ЛАРИНА: Вы же раньше уехали из Союза?

В. ВОЙНОВИЧ: Нет, я уехал в том же году. Он уехал летом 1980 года, а я в декабре 1980 года.

К. ЛАРИНА: То есть, он уже Вас там принимал, поддерживал первое время.

В. ВОЙНОВИЧ: Он принимал.

К. ЛАРИНА: А Вы его спрашивали, каково там?

В. ВОЙНОВИЧ: Нет, не спрашивал. В основном, мы жили в разных странах, но очень часто встречались, а один год прожили вместе в Вашингтоне.

К. ЛАРИНА: Ира, я хотела бы, чтобы Вы тоже сказали. Понемножечку будет каждый говорит, а потом мы вырулим на какую-то тему. Ваше первое знакомство, раз уж Владимир Николаевич вспомнил о своём первом знакомстве с Аксёновым.

И. БАРМЕТОВА: Мы познакомились с Василием Павловичем, конечно, не в эти годы, просто я не могла в эти годы с ним познакомиться. Мы познакомились уже по возвращению его из вынужденной эмиграции. Познакомились как раз в редакции, когда он пришёл для того, чтобы мы поговорили о каких-то редакционных наших планах. И надо сказать, что он каким-то был очень весёлым и задорным. И так весело и лихо сел в кресло, а я ему говорю: «Василий Павлович, а Вы знаете, в каком кресле Вы сидите?» Он испугался, приподнялся, посмотрел и сказал: «В обыкновенном».

Я говорю: «Нет, в этом кресле сидел Кочетов, тот человек, который мучил и вообще был оппозицией Твардовскому». Тогда Василий Павлович сказал: «Нет, это надо запечатлеть, пожалуйста, приведите какого-то фотографа». Есть такой список, где он сидит в кресле Кочетова. Это была такая встреча. Но, конечно, больше это наше была творческая работа, которая сразу же началась и продолжалась до последнего времени.

К. ЛАРИНА: А можно я быстренько скажу, и больше не буду вспоминать? Я не могу не вспомнить своего первого знакомства с Аксёновым. Это был 1991 год, послепутчевое время. Была презентация фильма «Взрослая дочь молодого человека», фильма по спектаклю Анатолия Васильева. И на эту премьеру, не помню, в каком-то дурацком клубе, тогда ещё ничего этого не было, что сегодня расцвело махровым цветом. Это типа ДК КГБ было.

Была премьера, и туда позвали Бенца, реального персонажа, который из этого спектакля, прототипа героя, который был тогда ещё жив известный московский персонаж стиляга. И впервые вышел в свет в новой России Василий Павлович Аксёнов. Я помню, он что-то говорил на сцене, что-то вспоминал, про Козлова вспомнили, который рядом стоял, естественно. Но потом был фуршет, пластиковые стаканчики с водкой, и он стоял совершенно один в углу, никем не узнанный, никто его не знал вообще!

А я тогда только начинала свою работу здесь, с таким огромным чемоданом, диктофон, который тогда назывался по-другому, огромный, тяжёлый чемодан. И я стояла и думала: «Он или не он? Если он, то вокруг него должна быть толпа, люди!» Никого нет. Он один стоит со стаканом с водкой пластиковым, поглядывает. Я вижу, что ему не очень ловко, хочется общения, а общаться не с кем. Я помню, это было моё первое интервью, такое, что называется, из серии репортажей.

Я подошла к нему, говорю: «Василий Павлович, это Вы!» Он в усы улыбнулся: «Я, я, я». И это первое моё знакомство. И почему-то сразу возникла какая-то… Я не претендую ни на что! Я вам клянусь, Ирина не даст соврать. Это происходит на каком-то уровне подсознательном, какое-то внутреннее родство. Вот ты понимаешь, что это не случайная встреча, что это не просто писатель и его читатель. Это ещё что-то.

И. БАРМЕТОВА: И это будет ещё в Вашей судьбе, не в его, а в Вашей.

К. ЛАРИНА: Для меня этот человек невероятно важный в моей личной судьбе, которого, конечно же, я никогда не забуду. Не забуду его голос, его интонацию, его молчание, как он здесь сидел и смотрел. Слушает вопрос и смотрит. Этот взгляд не забудешь никогда! Когда он его слышит и в то же время я чувствую, что он находится где-то параллельно. Он, конечно, запомнит, что я спросила. Но это ещё что-то важное, чего я сейчас не могу объяснить. Я это вижу в его глазах.

И. БАРМЕТОВА: Сейчас, когда мы шли на передачу, у вас здесь, в коридоре, меня это очень нежно щемящее чувство возникло, стоит портрет Василия Павловича, цветы, и открытая книга, которая называется «Право на остров». Эта книга выпущена в 1991 году. Она открыта, я взяла эту открытую книгу, посмотрела, на какой странице. На странице открыто, где написано: «Сижу на площади Святого Марка, передо мной стакан швепса и чашка кофе. И я пишу эти заметки. И лучшего не может быть». Вот это состояние Василия Павловича, вообще, его жизнь и каждый его день делился на «пишу» и «не пишу».

Это состояние действительно писателя, потому что умер действительно писатель. Он бы и в Средневековье всё равно был бы только писателем, если бы он родился. Вот это состояние радости от письма, которое он получал, наверное, Владимир Николаевич об этом лучше знает.

В. ВОЙНОВИЧ: Я знаю из своего собственного опыта, поэтому я могу как-то экстраполировать. Но действительно, с другой стороны могу сказать и об Аксёнове. Я видел иногда, как это у него происходит. Он всё время жил с ручкой в руке. И наверное, дело в том, что я давным-давно перешёл на машинку, и потом перешёл на компьютер, а этот процесс по-разному происходит. У Аксёнова наготове была всегда ручка. С тех пор, как я с ручкой расстался, мысль приходила, я думал – дойду до компьютера, включу, пока он загрузится, я забуду.

На самом деле, конечно, это всегда всякий, для кого писательство – это дело жизни, он просто всё время существует. И когда говорят, сколько писатель работает, он когда ложится спать работает, когда просыпается работает, потому что всё время что-то крутится, вертится.

К. ЛАРИНА: Такие опорные точки в его биографии, которые уже всем известные, обычно вспоминают «Метрополь», как точку пересечения, судьба перевернулась сразу же многих людей, и в первую очередь Василия Аксёнова. А что было до «Метрополя»? Он же был известный персонаж в Москве, известный писатель уже, лидером был.

В. ВОЙНОВИЧ: Конечно, у него были и «Коллеги», и «Звёздный билет», и «Затоваренная бочка тары», и «В поисках жанра». Я так вспоминаю наобум. И «Пора мой друг, пора». И пьеса «Всё на продажу». Так что он же, кроме всего, очень плодовитый писатель. Поэтому у него уже было много чего.

К. ЛАРИНА: А вот этот шлейф диссидентства, он сразу ощущался? Было понятно, что чужак в этой советской стране?

В. ВОЙНОВИЧ: Да. Мы все были чужаки. Вообще, все были внутри диссиденты. Во всяком случае, не диссиденты, антисоветчики были. Не любили советскую власть. Я даже не могу сказать, что антисоветчики, это тоже сказано слишком прямо, просто советскую власть не любили и всё. Потому что антисоветчики – это тот, кто прямо с ней сразу боролся. Но мы относились к ней, как к враждебному чему-то. Но, кроме того, иронически. Как к чуждому образованию, в котором нам приходится существовать. Вот так примерно.

К. ЛАРИНА: Скажите, пожалуйста, партийные функционеры, КГБэшники, тогдашняя власть, они чувствовали идущую от него опасность? Если да, то в чём это выражалось? Они понимали, что это человек, который опасен для них?

В. ВОЙНОВИЧ: Вы знаете, дело в том, что в то время ещё они, КГБэшники и партийные власти, они ведь реагировали на каждое живое слово. Там не обязательно должна была быть антисоветчина. Бывало наоборот, если Окуджава писал «и комиссары в пыльных шлемах», это их тоже настораживало, потому что какими-то нормальными словами говорится. Вот это вообще не принимали. И видели в этом какую-то опасность для себя.

К. ЛАРИНА: А как в такой атмосфере, понимая прекрасно, что другого быть не может, что это данность, в которой ты живёшь, и ты будешь жить в ней столько, сколько тебе отпущено Господом богом, и в ней же умрёшь. Как, выбирая литературный творческий труд, ты понимаешь, что должен чем-то жертвовать.

В. ВОЙНОВИЧ: Нет, тут надо учесть, что мы появились в литературе во время оттепели, когда настроения не были такими мрачными. Наоборот, это была эйфория. Прошёл ХХ съезд, разоблачили Сталина. Недостаточно, но продолжался какой-то процесс, и наши надежды шли дальше. И мы были, с одной стороны советскую власть все одинаково не любили, но с другой стороны видели, что она как-то развивается, что сейчас можно это, завтра можно… То есть, люди чувствовали всё больше и больше свободы и всё больше можно было себе позволить, до какого-то момента, до декабря 1962 года, когда начались встречи Хрущёва сначала в Манеже с художниками, а потом встречи с писателями.

И вообще, проработки все эти, когда уже начался поворот назад, это перед свержением Хрущёва, ещё при его власти. А в общем-то, были надежды. И это позволяло нам и мириться с этим. Надо сказать, что даже среди партийных функционеров тогда попадались какие-то человекообразные. Там был такой Черновцан в ЦК КПСС сидел, я сам к нему не обращался, но я знаю, что какие-то писатели обращались, кому-то он помогал, Куницын был Георгий. Так что всё-таки, было другое время.

А потом начались заморозки, когда арестовали Синявского и Даниэля, и это было ясно, что это направлено и против нас, оставшихся на свободе тоже, что арест – это нам всем предупреждение. Чехословацкие события, подавление Пражской весны, оно тоже было направлено на нас, живущих здесь. Вот тогда мы, конечно, в ответ тоже наше отношение к власти стало тоже более враждебным, когда мы почувствовали её усилившуюся враждебность.

К. ЛАРИНА: Ира, согласны, да?

И. БАРМЕТОВА: Да. Вы знаете, я вчера разговаривала с Евгением Бунимовичем. Как раз мы разговаривали о «Метрополе» и о том, как они могли создать это, что они не предполагали, что это может… и власть как может ответить. Неужели они думали, что это может быть приемлемо при этом? Мне казалось, что была какая-то наивность и некоторый романтизм того, что действительно можно пробить эту стену и показать им, власти, что этот поступок, там же не призывали свергнуть власть, не нарушались никакие нормы Конституции, которая, извините меня, но у нас была в то время.

Это было желание всех этих людей, конечно, и организатора Аксёнова, просто прорвать какую-то чиновничью стену, которая возникла. Но ведь там были собраны многие произведения, которые прошли через «пытку», через все журналы, и были отвергнуты. Не потому, что в них, опять же, была какая-то угроза, а потому, что они были не похожи на то, что печаталось. Как раз то, что сейчас сказал Владимир Николаевич. «Пыльные шлемы». А почему пыльные? Вот эта непохожесть сразу отвергалась журналами. Тогда было собрано всё это, опубликовалось.

А Бунимович мне в ответ сказал, что уже наше поколение, а он моложе, уже бы не пошло в журналы. Именно, может быть, опыт того, что они ещё, наивные, ходили. Мы поняли, что туда ходить не надо. Мы уже в журналы не ходили. Наше поколение было то, которое только собиралось, писало, но не публиковалось.

К. ЛАРИНА: Новости. Потом продолжим.

НОВОСТИ

К. ЛАРИНА: Напомню, программа «Культурный шок» посвящена сегодня памяти Василия Аксёнова. Здесь Ирина Барметова, Владимир Войнович, Ксения Ларина, Майя Пешкова. Про эмиграцию хотелось отдельно поговорить. У нас же никто ничего не знает, особенно молодые люди, они не понимают, что это такое. Ну уехал! Люди с советским мышлением воспринимают по-прежнему, как предательство родины.

В. ВОЙНОВИЧ: Или подарок большой.

К. ЛАРИНА: Или «без тебя обойдёмся». А молодые люди не понимают, что это такое, не понимают чувство проводов человека, уезжающего в эмиграцию, что ты с ним прощаешься навсегда, вы никогда не увидитесь. Это же все мосты сжигались. Можно об этом периоде немножечко вспомнить, Владимир Николаевич? Как это происходило?

В. ВОЙНОВИЧ: Дело в том, что эти люди, которые считали нас предателями…

К. ЛАРИНА: Так многие и сейчас считают.

В. ВОЙНОВИЧ: И сейчас. Они не соображают, что нас вытолкали насильно просто. И если человека сажают в тюрьму, значит он никого не предаёт, оставшихся там, нас насильно вытолкали, никакого выбора не было. Просто спорить с этими людьми бесполезно. Потому что об этом сказано достаточно. У нас много о чём сказано. У нас о преступлениях Сталина сказано достаточно, и тем не менее, отношение к нему хорошее, хотя его никто давно не считает предателем, потому что он здесь остался.

Дело в том, что я хочу сказать, что эмиграция, кроме всего, это довольно тяжёлый крест. Люди не понимают, потому что некоторые, кто говорил не предатель, а что-то другое, завидовали просто. Вот, попали на Запад! Я говорю: «А ты попробуй, сначала сделай то, это, чтобы тебя из Союза писателей исключили, чтобы за тобой КГБэшники ходили, ещё что-то плохое сделали, а потом ты уедешь в конце-концов». Так что вообще, когда попадаешь на Запад, всё-таки, здесь, когда писатель существует, в наше время особенно, ещё было почтение к этой профессии. И оно распространялось и на действующих писателей, и на запрещённых тоже.

Ты запрещён, ты знаешь, тут твои какие-то рукописи ходят в Самиздате, люди читают, где-то тебя ловят в углу, говорят: «Позвольте пожать Вашу руку, чтобы никто не видел». И ты знаешь, что ты востребован. Вдруг попадаешь на Запад. И хотя и Аксёнова печатали на Западе, и меня, но это совсем уже другое. Вот бытовое. Ты приезжаешь на Запад, как турист, тебя встречают какие-то люди в аэропорту, потом привезут, а тут уже, когда ты становишься эмигрантом, как бы своим, и едешь куда-то выступать, в какой-то университет, тебе говорят: «Вы долетите, в аэропорту сядете в автобус, пересядете, а там подниметесь на второй этаж, комната № 13».

И ты начинаешь теряться, ты немного избалован. Мы все были в этом смысле избалованы. И когда печатали, и когда не печатали, таким вниманием. И бывает так. Приходишь, например, выступать. Если у кого-то была конная милиция, у меня не было, но всё равно, когда выступал, были довольно большие залы. А там приезжаешь в университет выступать, и там тебя встречает шесть славистов, три из них плохо говорят по-английски, три плохо по-русски. И не знаешь, как с ними разговаривать. И к этому ко всему надо привыкнуть, и надо понять.

У писателей-эмигрантов были перепады, где-то вдруг опять оказывается, что тебя знают, помнят. И вообще, это трудная судьба просто, чужбина есть чужбина. Это когда добровольно поехал, когда добровольно приехал, тогда это совсем другое дело. Даже просто возможность вернуться – это уже меняет дело. Можно вообще всю жизнь там жить, но знать, что дверь открыта. Когда знаешь, что дверь закрыта, когда ты простился навсегда со своими родными и близкими, когда дорогие тебе люди умирают, а ты не можешь их похоронить – это всё очень тяжело и незавидно.

А те, кто считает предателями, то пусть они подумают о себе.

К. ЛАРИНА: Не все же вернулись обратно. Вот вернулся Владимир Николаевич Войнович, вернулся Василий Павлович Аксёнов, которого сюда тянуло, и он последние годы больше здесь времени проводил, чем у себя в поместье. А Гладилин не вернулся. И не хочет, и не хотел. Наверняка Вы на эту тему говорили с Василием Павловичем.

В. ВОЙНОВИЧ: Бродский не вернулся, там и умер.

И. БАРМЕТОВА: Я намерено не говорила, хотите вернуться или нет? Как раз это было абсолютное ощущение возвращения. Где он живёт – это абсолютно всё равно. То есть, он уехал из Америки в Биаррице…

К. ЛАРИНА: Но писал-то он для нас книги.

И. БАРМЕТОВА: Да, это понятно. Но где писал? На площади Сан Марко он тоже писал. У него родиной был русский язык. Это действительная родина. И русский язык, который он не только не забыл, он его очень культивировал и преображал. Вспомните, в 60-е годы, весь сленг 60-х годов придумал Василий Павлович Аксёнов. И мы им благополучно пользовались потом и в 70-е годы. А вот в 90-е годы, когда он вернулся, и затем, когда он написал свой роман «Вольтерьянцы и вольтерьянки», где он показал блистательно, он придумал новый язык 18 века. Новый язык, русский язык 18 века.

Я этими страницами просто упивалась. Я увидела, что это и есть возвращение. Вот его возвращение! И вот это его знаменитое слово, которым я теперь всё время пользуюсь, «облискурация», которое ничего не значит, но вот такая облискурация по Аксёнову. Вот это для него возвращение. А где жить… вообще, когда мы с ним говорили, он говорил, что эмиграции теперь нет, есть миграция.

К. ЛАРИНА: Но тоже какие-то вещи меняются. Отношение к тому, что у тебя происходит на родине меняется. Вы говорите про Сталина, Владимир Николаевич, а я помню, как я открыла книжку Василия Аксенова «Зеница ока», которая вышла сравнительно недавно, в которой были собраны его эссе, которые он читал, выступая на свободе. И открываю 1980 год. Он говорит: «Вот слышу опять в Советском Союзе споры на тему Сталина. Меня это удивляет» — пересказываю своими словами. «Казалось бы, про это всё сказано в 1956 году и уже в 60-е годы было понятно, что это за персона в истории. И проходит ещё 20 лет, и опять начинают спорить, злодей он или великий кормчий».

Я смотрю, это 1980 год, а сейчас 2009 год. И всё то же самое. Страна ходит по кругу. Это же тоже как-то оценивается.

В. ВОЙНОВИЧ: Уже миллионы признали его не злодеем, а замечательным, эффективным менеджером. А что касается того, кем он себя чувствовал и где он себя чувствовал, я думаю, что когда наступает свобода передвижения, то тогда вообще не имеет значения, где писатель живёт. Он живёт в Биаррице или в Переделкино, разницы нет совершенно. Психологической разницы нет. Разница есть только если в Биаррице его отправили и он назад не может вернуться, тогда да. А так там, в Биаррице, в Мюнхене, в самолёте, в машине, в Венеции…

К. ЛАРИНА: А Вы на свободе тоже часто выступали?

В. ВОЙНОВИЧ: Конечно.

К. ЛАРИНА: Тут тоже пути ваши совпали, запараллелились. А это естественный путь советского писателя, оказавшегося в эмиграции? Тут же вас вызывают к микрофону?

В. ВОЙНОВИЧ: Наверное. И Аксёнов, и я, мы сначала немного противились этому. Мы же оба выехали с советскими паспортами. У меня близкие тут оставались, как-то мне не хотелось дальше лезть на рожон. Это втягивает, а потом начинаешь понимать, что тебя разлучили с твоим читателем. А  всё-таки, его терять не хочется, и вот его опять обретаешь, потому что начинаешь к нему обращаться. У меня было так. Меня попросили написать одну статью, а я статьи вообще никакие не писал, я писал её полгода на 10 минут эфира. Я писал полгода эту статью.

И потом я втянулся, я выступал каждую неделю. И Аксёнов выступал. И потом я понял, что мне эта возможность дорога, потому что нет у меня возможности общения с читателями, а тут есть. Я понимал, и поскольку я сам жил в Советском Союзе, я сам слушал радио, я понимал, что слушают миллионы, и поэтому слова наши доходят как-то.

К. ЛАРИНА: Да, Майя.

М. ПЕШКОВА: Василий Павлович был красив какой-то сверхчеловеческой красотой мужчины. Голубоглазый, темноволосый. Мне кажется, что все женщины планеты, его читательницы, были в него влюблены не только в тексты, но и во внешность Василия Павловича. Как он умел фотографироваться! Этому можно позавидовать. Мгновенно он становился в естественную позу, что фотографии, а я уверена, что соберут альбомы с фотопортретами Аксёнова, они уже принадлежат вечности.

К. ЛАРИНА: На групповых фотографиях почему-то ощущение, что он главный. Обратите внимание. Массовые тусовки друзей, сидят все. И видно, сразу видно, кто здесь главный. Это Аксёнов.

М. ПЕШКОВА: И слово «возраст» абсолютно не подходит к нему. Теперь, когда читаешь «семьдесят семь лет», понимаешь, что это не аксёновская цифра. Он был и остался мальчишкой во внешности, мальчишкой в поведении. Обратите внимание, как собирал он вокруг себя людей, и как люди тянулись к нему. По-моему, это свойственно только тем, кто безумно молод душой. И Аксёнов был именно таким.

Больше того, каждый день два часа он уделял тому, что мы называем физкультурой и спортом. Он бегал, стоял на голове, он занимался собою.

В. ВОЙНОВИЧ: Вот это его и погубило, что он стоял на голове.

И. БАРМЕТОВА: Он писал: «Возраст мне не мешает. Я его не чувствую. Я чувствую только звучание цифры. И это давит».

К. ЛАРИНА: А если говорить о дружбе, о чём Майя сейчас говорит, о том, что он людей к себе притягивал, безусловно, это так, по-другому и быть не может. Там есть законы дружбы или это абсолютно естественное проявление чувств?

В. ВОЙНОВИЧ: Наверное, есть. Ведь люди бывают чувствительны, большинство людей, и они чувствуют даже бывает с полуслова, бывает с полувзгляда, чувствуешь, что тебя чем-то тянет к этому человеку. Я думаю, что Аксёнов притягивал. Я думаю, что не всех он притягивал, потому что были люди, которые его ненавидели. Но я думаю, что обычно это бывает так, что посмотришь на человека, и знаешь, что это мой. А на другого посмотришь…

К. ЛАРИНА: Но он больше коллективный человек по своей натуре или отдельный?

В. ВОЙНОВИЧ: Он компанейский человек.

К. ЛАРИНА: Я на Вас смотрю, Вы мне кажетесь отдельным.

В. ВОЙНОВИЧ: Все отдельные люди.

К. ЛАРИНА: А вокруг него всё время клубилось что-то.

В. ВОЙНОВИЧ: Он компанейский был человек. И когда он был молодым писателем, он был главным. Там рядом был Гладилин, Жора Садовников, ещё кто-то. Была большая компания, которая вокруг. Но дело в том, что он особо нос не задирал. Поэтому он считался первым среди равных.

К. ЛАРИНА: А его любовь, совершенно не постижимая, к роману, как к жанру, она откуда берёт свои истоки, как Вам кажется? Он много про это говорил, любил на эту тему размышлять, что такое роман в мировой истории, и в культурной истории.

В. ВОЙНОВИЧ: Я за него не могу сказать, но мне кажется, что это жанр соблазнительный, потому что в романе ты можешь высказать очень много. Но есть другие жанры, стихотворение, какое-то чувство мимолётное можно, в рассказе что-то… А в романе, роман – это как симфония, многоголосое что-то. Это каждого писателя соблазняет, даже тех, кто их не пишет. Они просто или боятся, или не получается.

И. БАРМЕТОВА: Где-то лет восемь тому назад Аксёнов написал статью, которую я опубликовала в журнале «Октябрь», где он, рассуждая о романе, похоронил его. Он сказал, что роман – это умирающая форма литературы. И вряд ли 21 век разрешится интересными романами. Я не буду сейчас пересказывать эту статью, к ней можно обратиться. Но, как всегда, судьба. Судьба всегда выводит человека. После этого он написал три превосходных романа.

К. ЛАРИНА: Огромных!

И. БАРМЕТОВА: Превосходных, не только потому что они огромные, превосходные по своему философскому и сюжетному звучанию. И в одном из каких-то разговоров он говорит: «Мне всегда грустно, когда заканчивается роман. Но я вижу, как он в конце разламывается и появляется ритм и поэтическое звучание всего романа. Вот к этому я стремлюсь. Не в самом писании романа, а к этой концовки, когда со мной это происходит, когда я вижу, что разламывается роман».

К. ЛАРИНА: Ирина, а можно сказать о том, что конечно же, его талант писательский недооценён на сегодняшний день, абсолютно точно.

И. БАРМЕТОВА: На мой взгляд, при всё при том, что издаются его книги, и покупаются, и хорошо покупаются, при том, что сейчас смерть возбудила к нему интерес, печально, конечно, но это так. На самом деле, это один из самых непрочитанных писателей современных. Он не прочитан двумя категориями людей. Он не прочитан молодёжью, и он не прочитан критиками. Его произведения, конечно, требуют серьёзного критического анализа, чего не сделано.

К. ЛАРИНА: Критики просто его убивали после каждого его выхода.

И. БАРМЕТОВА: Это Вы не рассказывайте. Я могу рассказать, просто не буду это делать. Это какой-то кошмар!

К. ЛАРИНА: И «новый сладостный стиль», и «Москва ква-ква», и «Вольтерьянцы», хотя они награждены премией, и «Редкие земли», просто в каток закатывали. Кончился писатель Аксёнов.

И. БАРМЕТОВА: А с молодёжью, здесь, понимаете, Аксёнов всегда был и теперь останется молодёжным писателем. Он начинал, как молодёжный писатель, он всегда писал для поколения, которое моложе него. Когда был молодым – для своего, а потом для тех, кто моложе. И сейчас, то, что он сейчас написал – это для молодёжи, которая прочтёт его через 10-15 лет. Потому что последняя его книга, которая вышла «Редкие земли», конечно, это о поколении перестроечной молодёжи. Это судьба этого поколения, обманутого государством, в который раз, поколение, которое обмануто государством. И это, конечно, будет читаться чуть позже. И я уверена, что это будет книга для молодёжи.

К. ЛАРИНА: А почему критики его не прочитали? Есть же приличные люди.

И. БАРМЕТОВА: Надо спросить критиков. Я не могу сказать. Я видела, что Аксёнов никогда из себя не делал жертву. Его вся судьба, вы прекрасно знаете, это сейчас так растиражировано, это большая мыльная опера. Я говорю никак не оскорбительно, а для того, чтобы показать, что можно из себя сделать жуткую жертвую Он этого очень не любил. Во всяком случае, я этого никогда не замечала. Это было всегда тем запретным, о чём он не говорил. И никогда не спекулировал своей тяжёлой судьбой.

Может быть такие сторонние люди, такая зависть, такой благополучный человек…

К. ЛАРИНА: Баловень судьбы.

И. БАРМЕТОВА: Да. В пять лет арестованный со своим мишкой в руках. Первый арест.

М. ПЕШКОВА: Завтра об этом прозвучит материал, где Василий Павлович сам рассказывает, как это всё происходило.

И. БАРМЕТОВА: Но когда он из Биарриц писал мне письмо: «Есть ли какая-то критика? Кто что написал?» И я писала одно слово «Нет», мне тяжело было писать это слово.

К. ЛАРИНА: Какой-то заговор просто. Только такая картина рисуется.

В. ВОЙНОВИЧ: Я вообще не знаю, у нас есть критики?

К. ЛАРИНА: Ну, они как бы есть.

В. ВОЙНОВИЧ: Аналитическая критика есть?

И. БАРМЕТОВА: Аналитическая критика – это такое понятие…

К. ЛАРИНА: Она никому сейчас не нужна. У нас газетная критика, журналистская скорее.

И. БАРМЕТОВА: А когда кто-то лихо писал, что прочитал половину романа, а вторую не буду читать, потому что это дрянь, я не хочу читать. Аксёнов был очень сдержанный человек, я видела, что это было ему очень больно.

К. ЛАРИНА: Очень.

И. БАРМЕТОВА: Это было так. Но он никогда слова плохого об этом человеке, кто написал, я не слышала. Такая была мужская…

К. ЛАРИНА: Можно я прочту одну телеграмму, которая имеет непосредственное отношение к нашему разговору? «Дважды была на Аксёнов-фесте, мечтаю быть на третьем. Не стало, к сожалению, Генделева, нет Аксёнова. А Владимир Николаевич будет на фестивале в ноябре?» — спрашивает Лилия из Казани.

В. ВОЙНОВИЧ: Я не знаю, меня никто не приглашал пока.

К. ЛАРИНА: Вот пожалуйста, надо пригласить.

И. БАРМЕТОВА: Лилия из Казани опередила Ирину Барметову. Дело в том, что как раз мэр Казани г-н Метшин сообщил о том, что в этом году обязательно будет фестиваль. Надо сказать, что мы его готовили.

К. ЛАРИНА: Уже понимая, что может произойти?

И. БАРМЕТОВА: Нет, мы каждый год, мы решили, что не будем ждать печального конца, мы и в прошлом году делали фестиваль без него, и в то же время с ним. И в этом году мы готовили определённый формат фестиваля, но теперь мы его изменили, он будет иначе проходить. Но обязательно будет проходить в Казани. И у меня как раз был в списке Владимир Николаевич.

В. ВОЙНОВИЧ: Пригласительный билет.

И. БАРМЕТОВА: Звёздный пригласительный билет.

В. ВОЙНОВИЧ: Спасибо.

И. БАРМЕТОВА: Так что, Владимир Николаевич, примите наше приглашение.

В. ВОЙНОВИЧ: Я хочу два слова сказать, как Аксёнов рассказывал о своей судьбе. Недавно повторяли телевизионную передачу, «Школа злословия», и там Дуня Смирнова и Таня Толстая. Аксёнов рассказывал с улыбкой о своей жизни, они обе заплакали. Вот… В эфире.

М. ПЕШКОВА: И ещё Аксёнов писал стихи. Я думаю, что поэзия Аксёнова до сих пор не оценена. Я могу только предположить, что ещё остались стихи, но те, которые опубликованы, прочитайте, пожалуйста, «Негатив положительного героя», в этой книге очень много стихотворений Василия Павловича.

К. ЛАРИНА: А в «Ожоге» сколько замечательный стихов, которые можно отдельно издавать, такие импровизации. Если говорить о книгах аксёновских, на ваш взгляд, что бы вы назвали из того, что лучше всего объясняет самого Аксёнова из его произведений?

В. ВОЙНОВИЧ: Я думаю, всё-таки, «Ожог». Я так думаю.

И. БАРМЕТОВА: А мне кажется, что он в каждом каком-то этапе своего писательского развития или не развития, а просто жизни писательской, он разный. И в каждом этапе есть своё произведение, которое, на мой взгляд, из трёх последних романов, которые написаны, такого серьёзного философского звучания – это «Вольтерьянцы и вольтерьянки», потому как я увидела философскую концепцию писателя Аксёнова. Он действительно вольтерьянец по отношению к тому, как развиваться человеку. Не человечеству, не обществу, а именно человеку.

И далее это было развито в «Редких землях». При том, что действительно обращение к  новому поколению. И рассказ о поколении перестроечном – это обращение к новому поколению. И там есть серьёзное размышление о том, как будет изменяться человек, и  как он будет становиться над человеком. Это тоже понятия, которые сейчас написал Василий Аксёнов. Это надо просто прочитать.

К. ЛАРИНА: Известно, что незадолго до трагического своего финала, ещё до болезни, Василий Аксёнов начал писать, наконец-то, роман о себе, в смысле о своей семье. И какая-то часть написана. Ира, что-то известно об этом?

И. БАРМЕТОВА: Да. Дело в том, что Василий Павлович говорил мне, даже это и писали, но когда его спрашивали, я помню, когда мы сидели у вас с Василием Павловичем, и Вы вопрошали, когда же будут писательские воспоминания, Василий Павлович всегда говорил, что писательские воспоминания – это большее враньё, чем роман. Это его слова. Поэтому он не хотел никогда воспоминаний. Но, конечно, сочинитель, лирический герой, за которым прячется Василий Павлович во всех его романах. Но в большей степени, как я понимаю, это проявилось бы в его вещи, которая не дописана.

Когда мы с ним летели в Одессу за несколько месяцев до трагического события, он рассказывал о произведении, которое он писал в это время, произведении, начинавшемся его детством, воспоминанием о Казани, и он в самолёте мне это так рассказывал, что я понимала, что это рассказывает, хотя Василий Павлович никогда…

К. ЛАРИНА: Цитирует уже.

И. БАРМЕТОВА: Да, что это уже цитаты написанного. И наша поездка его просто оторвала от этого текста.

К. ЛАРИНА: Дай бог, чтобы мы это всё прочитали. Если написано, значит будет прочитано обязательно.

Огромное спасибо. Ирина Барметова, Владимир Войнович, Майя Пешкова, Ксения Ларина. Мы не прощаемся с Василием Аксёновым, мы его любили, мы его любим и будем его любить, и будем его читать и чтить. И обязательно будут программы, посвящённые его литературному, человеческому творчеству, если можно так сказать. Спасибо всем большое. И до встречи.

И. БАРМЕТОВА: «Какой волшебный мир оставил нам Творец!» – написал Василий Аксёнов.


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире