21 октября 2018
Z Культурный шок Все выпуски

Время подтекстов: художественное слово как форма протеста


Время выхода в эфир: 21 октября 2018, 14:05

К. Ларина Добрый день. Мы начинаем программу «Культурный шок». У микрофона Ксения Ларина. У нас сегодня сольный номер, практически концерт в прямом эфире — Александр Филиппенко здесь, в студии, артист и человек-театр, как всего его называют. Саша, здравствуйте, приветствую вас.

А. Филиппенко Здравствуйте. Очень рад тебя видеть. Ну давай для эпиграфа Аверченко…

К. Ларина Давай, давай.

А. Филиппенко «Эволюция русской книги».

Этап первый (1916 год)

— О, у вас на этой неделе не густо: всего три новых книги вышло. Отложите мне «Шиповник» и «Землю». Кстати, «Любовь в природе» Бельше? Чье издание? Сытинское? Нет, я бы хотел саблинское. А «Дети греха» Катюлль Мендеса? Только ради бога не «Сфинкса» — у них перевод неряшлив. А это вот что? Недурное издание. Конечно, Голике и Вильборг? Я понимаю. Хо-хо, нашли, что роскошно издавать: «Евгений Онегин» — это всякий наизусть знает. А чьи иллюстрации? Самокиш-Судковской? Сладковаты. И потом формат широкий: лежа читать не удобно!..

Этап второй (1920 год)

— Барышня, барышня! Я записал по каталогу вашей библиотеки 72 названия — и ни одного нет. Как быть?

— Ну, выберите что-нибудь из той пачки, что на столе. Это все книги, те, что остались.

— Вот более или менее: «Описание памятников Олонецкой губернии». «А вот и она — вновь живая струна». «Макарка Душегуб» и собрание речей лорда Дизраэли…

— Ну, выбирайте любую.

— А «Описания Олонецкой губернии» — интересная?

— Интересная, интересная. Не задерживайте очереди.

Этап третий

— Слышали новость?!! Ивиковы за комодом старую книжку нашли! С 1917 года завалялась!.. Везет же людям. У них по этому поводу вечеринка.

— А как называется книга?

— То есть, как: книга! 480 страниц! К ним записались Пустышкины, Бильдяевы, Россомахины и Партачевы.

— Побегу и я.

— Не опоздайте. Говорят, Ивиковы собираются разорвать книжечку на 10 тоненьких по 48 страниц и продать.

— Как — без начала, без конца?

— Подумаешь — китайские церемонии.

Этап четвертый

Публикация:

«Известный чтец наизусть стихов Пушкина ходит по приглашению на семейные вечера — читает всю «Полтаву» и всего «Евгения Онегина». Цены по соглашению. Он же дирижирует танцами и дает напрокат мороженицу».

Разговор на вечере:

— Слушайте! Откуда вы так хорошо знаете стихи Пушкина?

— Выучил наизусть.

— А кто ж вас учил: сам Пушкин, что ли?

— Зачем Пушкин. Он мертвый. А я, когда еще книжки были — по книжке и вызубрил.

— А у него почерк хороший?

— При чем тут почерк? Книга напечатана.

— Ой, виноват! Это как же?

— Раньше делали так: отливали из свинца буковки, поставят одна к другой, мазнут черной краской, надавят по белой бумаге — оно и отпечатается.

— Прямо чудеса какие-то! Не угодно ли присесть! Папиросочку? Поля, Гуля, Оля — идите сюда, послушайте. Мусье Гортанников рассказывает, какие штучки выделывал в свое время Пушкин!

Этап пятый

— Послушайте! Хоть вы и хозяин мелочной лавки, но, может, снизойдете и поймете вопль души старого русского интеллигента.

— Да. А что?

— Послушайте… Вам же ваша вывеска на ночь, когда вы лавку запираете, не нужна? Дайте почитать на сон грядущий — не могу заснуть без чтения. А там — и мыло, и свечи, и сметана — обо всем таком написано. Прочту — верну.

— Все вы так говорите! У меня намедни тоже взяли почитать доску от ящика с бисквитом Жоржа Бормана, да и зачитали. А у меня, знаете, тоже сын растет!..

Этап шестой

— Откуда бредете, Павел Николаевич?

— Да за городом был, прогуливался… На виселицы глядел; поставлены у заставы.

— Тоже интерес: на виселицы глядеть!

— Не скажите. Я все больше для чтения: одна виселица на букву Г похожа, другая — на И. Почитал-почитал и пошел.

Все-таки чтение — пища для ума!

К. Ларина Ну вот такое замечательное начало. Дорогие друзья, вы поняли, что сегодня я с вами, я сегодня слушатель больше, чем ведущая программы, потому что с Александром Филиппенко так всегда. Он готовится так, что нам не хватает и 24 часов в сутки, если бы мы сидели целыми днями в эфире.

Саша, я хочу тебя удивить и сказать, что у нас есть тема. Поскольку это передача «Культурный шок», у нее есть тема: «Время подтекстов: художественное слово как форма протеста». Я думаю, что тебе прекрасно как исполнителю литературы со сцены и перевода, как ты сам говоришь, с литературного на зрительский — да? — я думаю, что тебе эта форма подачи хорошо знакома.

А. Филиппенко Очень, очень.

К. Ларина Потому что в советские времена именно так оно и было, когда даже люди, как мне кажется, больше приходили даже не за литературой, а за теми смыслами, которые человек, читающий эту литературу, вкладывает в это слово. Как были концерты поэзии на стадионе «Лужники» или в Политехническом…

А. Филиппенко Или в Академгородке. Вот Галич, знаменитый его этот концерт, злонесчастный. Ты попала в самую точку. Может быть, я в сторону чуть-чуть…

К. Ларина Да-да.

А. Филиппенко Ты понимаешь, что современные технологии мыльных опер предполагают никаких подтекстов. И у меня был вот этот опыт — «Бедная Настя». И был американский консультант, в монитор смотрел. И он кричал: «No! Никакой чеховщины! Никакой ибсеновщины!» Семь цветов радуги. И в этом же все дело. Не нравится — не снимайся. Но никаких подтекстов! И потом, мне кажется, что публику приучили к этому. Понимаешь? И сейчас все просят у меня стихи: «Дайте стихи». Ты понимаешь? Я говорю: «Салтыков-Щедрин и Саша Черный. У меня трагифарс — мой любимый жанр». — «Нет, дайте стихи». А почему стихи? Образное мышление. Когда я вдруг начинаю понимать… Вот Пастернак, 57-й год:

Снег идет, снег идет, и все в смятеньи,
Убеленный пешеход,
Удивленные растенья,
Перекрестка поворот.

Вот что это такое? И я начинаю понимать — и моя самооценка поднимается. Ты понимаешь? И ухо отвыкло от стихов. «Дайте мне вот это образное мышление». Вот этого просят, и просят вовсю. Как у Вознесенского:

Нам, как аппендицит,
поудаляли стыд.

Бесстыдство — наш удел.
Мы попираем смерть.
Ну, кто из нас краснел?
Забыли, как краснеть!

Обязанность стиха
быть органом стыда.

К. Ларина Абсолютно точно. И учитывая… Ты уже произнес имя Галича. Мы сейчас с тобой находимся между двух великих юбилеев — это 100-летие Галича, 19 октября, и 100-летие Солженицына, 11 декабря. Я думаю, что и тот, и другой автор для тебя значат многое. Я слышала Галича в твоих устах. Ты что из него читаешь иногда, да?

А. Филиппенко Да. Вот на вечере этом читаю смешные разные вещи. Ну что? Можно тогда одну?

К. Ларина Давай, да. Это про вечер Саша сейчас сказал. Просто мы имеем в виду вечер, который на Первом канале был показан, концерт, посвященный 100-летию Галича, где в том числе всяких музыкантов и рокеров принимал участие Александр Филиппенко.

А. Филиппенко

Под вечер, когда устанут
Влюбленность, и грусть, и зависть,
И гости опохмелятся
И выпьют воды со льдом,

Хозяйка скажет: «Хотите
Послушать старую запись?» —
И мой глуховатый голос
Войдет в незнакомый дом.

И кубики льда в стакане
Звякнут легко и ломко,
И странный узор на скатерти
Начнет рисовать рука,

И будет звучать гитара,
И будет крутиться пленка,
И в дальний путь к Абакану
Отправятся облака…

И гость какой-нибудь скажет:
«От шуточек этих зябко,
И автор (опять пальчиком так — А.Ф.) напрасно думает,
Что сам ему черт не брат!»

«Ну, что вы, Иван Петрович, —
Ответит ему хозяйка, —
Бояться автору нечего,
Он умер лет сто назад…»

В 70м году это было написано. Все в подтекстах, все в подтекстах.

К. Ларина А ты слышал его вживую?

А. Филиппенко Ну конечно, конечно, да-да-да. И пластинки, и все. И с тем же вот этим клубом «Под интегралом», что в Академгородке, это вторая половина 60-х. Ну что ты? Вот там был рассадник свободы. И все это в 69-м порушили, да. Когда наш студенческий театр закрыли, прости, в Чехословакии все со студенческих театров начиналось. В этом же году тоже 50 лет, «Танки идут по Праге, танки идут по правде».

К. Ларина Да. Я, кстати, как раз хотела, Сашенька, я хотела как раз вспомнить, что как раз, как я поняла, к этому юбилею приурочен твой «Демарш энтузиастов», спектакль, посвященный как раз вторжению 68-го года.

А. Филиппенко Все это на глазах. Но самое смешное… Я уже говорил. После концерта заходят молодые, я говорю: «Что вы так тихо реагировали, когда «август 68-го!»?» Пауза. Они говорят: «Александр Георгиевич, у нас родители в августе 68-го только из детсада пришли». Поэтому все надо объяснять.

К. Ларина Но все равно надо напоминать.

А. Филиппенко Напоминать, говорить, объяснять, как это было. Конечно, для нашего поколения был шок, удар просто совершенный. Понимаешь?

К. Ларина А что было в 68-м году в жизни Александра Филиппенко?

А. Филиппенко: В 68м году я уже работал старшим инженером Института геохимии, я был физиком, не лириком еще пока. В принципе, когда нас закрыли, то я благодарен парткому МГУ, что в 69-м я из физиков перешел в лирики, вот в Театр на Таганке. Юрий Петрович, которого закрывали каждые полгода, сказал: «Ну конечно, пусть приходит». Вначале я пришел, потом — Фарада за мной. И вот 68-й, я прекрасно это все помню… Эх, боже мой!

К. Ларина А за что закрыли «Наш дом»?

А. Филиппенко Вот за все. Понимаешь? Если в 67-м, к 50-летию советской власти, нам давали ордена и медали за воспитание, после августа 68-го — все. Мы начали сезон в 68-м, а в 69-м сказали: «Все, конец», — и просто выбросили на улицу. «Не надо нам ничего». И тут же вспоминал письмо тогда Розовский, из писем Чехову: «Наше ли дело судить? Ведь это дело жандармов, полицейских, чиновников, специально к тому судьбой предназначенных. Наше дело писать, — а наше дело играть и читать эти великие тексты, — писать, и т. А если воевать, возмущаться и судить, то только пером». Вот это в 1899-м Чехов написал. И вот нам сказали: «Не надо нам ничего этого дела». Мы же Гоголя читали: «Вы вдвигаете мир Гоголя в наши дни». «Я бы все запретил, печатать ничего не нужно. Просвещением пользуйся, читай, но не пиши. Книг уже довольно написано, больше не надо». Это «Театральный разъезд» Гоголя.

К. Ларина Ну давай мы уже скажем о ближайших выступлениях, чтобы люди услышали и попали, попробовали попасть.

А. Филиппенко Вот это культурный шок у меня такой большой в эти дни, просто последние десять дней. Крутая очень… В Театре Моссовета любимый мой спектакль «Предбанник» — это театральный проект Юрского. Хотя написано там «Вацетис», но мы знаем, что такой мистификатор у нас Сергей Юрьевич. И вот там, значит, среди прочих разных персонажей, которых я играю, и актеров… У нас предбанник — это предбанник за кулисами. И я говорю фразу: «Да-да-да, что там? — партнеру говорю. — Ты играешь Чехова, я говорю слова Толстого. Ты говоришь слова Чехова, я говорю слова Толстого. Только их слушать не хотят». Об этом, понимаешь? Об этом вся речь. То есть слова потеряли смысл. Мы — обманщики. Люди ходят, вот именно, что ходят люди, им нравится. Это у меня 24-го такой «Предбанник». Потом сразу в поезд, и 26-го… Как я говорил: «Приглашаю любимых зрителей из Санкт-Петербурга на Невский». Главный Бродвей ведь был Невский. И там в кинотеатре «Колизей» культурный центр, я играю «У автора в плену». Вот о чем ты говорила. Это такая программа — там и Пастернак, конечно:

Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну.
Ты вечности заложник
У времени в плену.

Вот про то время как можно рассказать? Только стихами и теми произведениями, которые были написаны тогда. Передать воздух того 68-го? Это непередаваемо.

К. Ларина Ну расскажи тогда немножечко про это — «У автора в плену». Кто туда входит? Какие имена? Довлатов?

А. Филиппенко Там и Пастернак, и Есенин даже, гражданская лирика Есенина. Ну, в Питере. Там и Гоголь будет немного, и, конечно же, Булгаков будет, отрывок из фильма Кары «Мастер и Маргарита», где я Коровьева играю. Вот это будет, конечно. Зощенко, Гоголь и, конечно, Довлатов. «Что тебя удерживает? Эрмитаж, Нева, березы? Пока открыты двери…» Это «Заповедник», финал. Это страшное время, 77-й год, когда вдруг стали разрешать всю эту эмиграцию. «Что тебя удерживает? Пока открыты двери». «Как ему жена говорит: «Что тебя удерживает?» Он говорит: «Нет, березы не волнуют. Язык. На чужом языке мы теряем возможность иронизировать, говорить. Вот это важно». — «Но тебя все равно здесь не печатают». — «Но зато здесь мои читатели». И очень смешно… «А кому нужны мои рассказы в городе Чикаго?» — «А здесь кому они нужны? Официантке из «Лукоморья», которая даже меню не читает?» — «Всем». И дальше смотри, фраза какая чудная: «Всем. Просто сейчас, — это в 77-м он писал, — люди об этом не догадываются». — «Так будет всегда». — «Ошибаешься». — «Давай поедем. Я хочу, чтобы какая-то была неожиданность. Пусть это будет неожиданная драма, трагедия. Я хочу прожить еще. Поедем с нами — ты проживешь еще одну жизнь». Вот так в 79-м году он уехал. И конечно, его не печатали, ничего…

К. Ларина Кстати… Да, говори.

А. Филиппенко Опять вспомнил, что единственное, где его печатали… Он немного работал в Таллине, в газете. И вот редактор собирает и говорит: «Редакция, у нас объявили конкурс. Этим конкурсом интересуются наверху. Первые три победителя получат премию денежную, а самый первый даже рекомендацию для поездки в Югославию. А Югославия — это практически Запад». Пауза. Довлатов: «Ну, какая Югославия — Запад? Вот Япония…» Ха-ха-ха! Это все 78-й, 77-й год. И вот он уехал, его не печатали. И только в 89-м году, конечно, журнал «Звезда», была подборка. Я участвовал в презентации. В разгар перестройки только его…

К. Ларина Саша, тут тоже важно, опять же если мы говорим про новую молодую аудиторию, которая мало чего помнит и мало чего знает про советское время. Вот вопрос эмиграции, который сегодня, кстати, очень остро стоит для многих, в том числе и для творческой интеллигенции, и для писателей. Вот очень важно, чтобы люди понимали, что в то время тот же Галич, выдавленный из страны…

А. Филиппенко Именно.

К. Ларина Той же Довлатов…

А. Филиппенко Аксенов, Войнович…

К. Ларина Аксенов, Некрасов.

А. Филиппенко И Юрий Петрович потом уехал, и Солженицын же в 74-м вынужден был уехать.

К. Ларина Да, и Солженицын, и Войнович, да, и Виктор Некрасов, и многие другие. Это все — как похороны, потому что были эти проводы навсегда. Люди расставались…

А. Филиппенко Пока нас никто не слышит. Я в Шереметьево провожал, самолет улетал, и я думал: навсегда. Ой, подожди! Да-да-да. Как причудливо…

К. Ларина У тебя есть?

А. Филиппенко Нет, просто «как причудливо тасуется колода», как говорил Коровьев. У Солженицына, он записывал еще тогда: «Весной 64-го года, вопреки своей тактике осторожности, просто толчком, я дал в несколько рук свои «Крохотки» на условии, что их можно не прятать, а «давать хорошим людям», — вот как мы сейчас даем. — Эти «Крохотки», напротив, имели большой успех. Они очень скоро распространились в сотнях экземпляров, попали в провинцию. Самиздат прекрасно поработал над распространением «Крохоток» и прорисовал недурной выход для писателя, которого власти решили запретить. Распространение «Крохоток» было такое бурное, что уже через полгода — осенью 64-го — они были напечатаны в «Гранях», — зарубежное страшное издание, — о чем «Новый мир» и я узнали из письма одной русской эмигрантки». И вот фраза: «И раз произошло такое ужасное несчастье: что напечатано на Западе — значит, на родине они не будут напечатаны никогда».

И вот в 74-м они уехали, в феврале… то есть их выгнали. И потом Наталья Дмитриевна уже в марте 74-го написала в самиздат письмо: «Мы вернемся. Не знаю как, не знаю когда, но мы вернемся». Вот думали они тогда? И сейчас я играю под крышей Театра Моссовета, вот буду в декабре играть «Один день Ивана Денисовича», спектакль такой, два часа он идет. Ты понимаешь? Как мы ни пытались сократить с Натальей Дмитриевной — ну не получается! Гениальное произведение у него! Понимаешь? Ничего не убрать. Если в одном месте сократишь, то… а оно рифмуется с финалом, с каким-то эпизодом в конце. «Один день Ивана Денисовича».

К. Ларина Там остается такой же образ спектакля, как ты задумывал с самого начала, с картой ГУЛАГа?

А. Филиппенко В театре — да, безусловно. Это же Давид Боровский мне придумал, он был еще жив тогда. Ой, Боже мой, мы встретились… А все вообще это начиналось у Гениевой, в театре… в Библиотеке иностранной литературы. Два слова можно сказать? У нас же «Культурный шок».

К. Ларина Конечно.

А. Филиппенко Она проводила это гениально! Два города — один роман. С Чикагской публичной библиотекой они выбирали. Вначале выбрали Фолкнера наши читатели и провели… И по Skype был совместный вечер, все это было. А потом из Чикаго выбрали «Ивана Денисовича». И вдруг звонок, который бывает у актеров. Ты знаешь? Мы с тобой треплемся, а тут звонок: «А вы примете концерт?» Звонит Гениева Екатерина Юрьевна дорогая: «Вы не примете Солженицына?» Я говорю: «До вечера можно подумать?» Единственное время — до вечера. Я звоню Давиду: «Давид, поможешь?» А он был жив, говорит: «Давай встретимся». И вот мы встретились в этом самом их зале дубовом. Книги, книги, книги, книги… Рояль стоит. Он говорит: «Давай рояль колючей проволокой обмотаем. Нет, все не так». И потом сразу, сразу мне сказал: «Никаких бушлатов, ничего этого у тебя не будет. Тебе стул нужен?» Я так прокрутил все в голове. «Нет», — говорю. Ведь он как утром встал, Иван Денисович, так до вечера и был. И вот мы провели этот вечер. А потом он уехал в Колумбию, вот его не стало там, Давида. Саша, сын его, мне помогал. И вот мы придумали это переключение с лампами, лампы такие лагерные, в общем. И замечательно…

И последнее уже, очень натрепался. Ты знаешь, всегда прошу, когда приглашают, чтобы я стоял на полу, а зритель — наверху, в амфитеатре. Потому что, ты же как никто понимаешь, что когда луч идет у меня, то мне удобно, чтобы он снизу пробивал и сразу наверх шел, туда, чтобы исповедальный момент был. А когда я сверху, над сценой, над зрителями, как в школьном каком-нибудь зале, то не очень. Это другие вещи, это Зощенко надо читать. Так вот…

К. Ларина Скажи мне… Я тоже хотела, чтобы ты про Солженицына сказал несколько слов поподробнее. Все-таки это не случайная история в твоей жизни, да?

А. Филиппенко Безусловно. Вот так оно произошло. Потом, после вечера у Гениевой, мы час с Натальей Дмитриевной говорили и задружились. Потом в театре «Практика» я играл. И вот перенес сейчас в Театр Моссовета. И тут вдруг, когда я неделю назад был, как бы начинают отмечать 100-летие Солженицына, в доме-музее в Кисловодске я читал «Крохотки». Ты понимаешь? Потрясающе!

К. Ларина А там его музей есть, в Кисловодске, да?

А. Филиппенко Да, да. На открытии был год назад с Натальей Дмитриевной. И вот они сейчас продолжают все это делать. Замечательно прошло! Обещал еще приехать, вернуться. Публика очень и очень… И вот сейчас во Владимире, может, будет впереди еще, там тоже, в Суздале что-то собираются, какую-то выставку. Вот в «Эльдаре», в киноклубе, было у меня. Ну конечно, трудно. Это такая ответственная очень вещь. Ты знаешь, после этого спектакля, как после бани, такое полное освобождение происходит, обмен со зрителями энергетический. И слушают потрясающе, смотрят. Давид это придумал: карта ГУЛАГа у меня висит, и я на ее фоне читаю.

К. Ларина Саша, но все-таки для тебя Солженицын начинался как писатель, наверное, с «Архипелага»? Или что ты первое прочел?

А. Филиппенко Нет, да ты что?

К. Ларина Или «Один день Ивана Денисовича»?

А. Филиппенко «Один день». Ты что? Вот как раз в спектакле «У автора в плену» я спрашиваю: «Для нашего поколения что было главное? Конечно же, доклад Хрущева, 56-й год, и Пастернак написал «Перекрестка поворот» в 57-м году». А потом я говорю: «А ноябрь 62-го года, 11-й номер «Нового мира»?» И пауза бывает иногда. Люди: «Один день Ивана Денисовича». Вот это было, как вспышка молнии, «Один день Ивана Денисовича» тогда. Ну что ты? Это потрясающе!

К. Ларина А все остальное? Ты все читал? Ты все прочитал?

А. Филиппенко Ну, все — нет. Ну что ты? Это огромное… Но, конечно, и «Архипелаг ГУЛАГ», и «Раковый корпус» — все это отдельно, совсем отдельные вещи. И вот когда касаюсь «Крохоток», и особенно… И «Случай на станции Кочетовка», у меня моноспектакль записан на «Культуре» был. Нет, это отдельное погружение, это просто… Перед этим я ничем больше не занимаюсь, потому что ответственность огромная перед этим словом, которое он ценил, сам высоко относился к этому. Он же писал: «Вернувшись только из России, я оказался способен снова писать вот эти короткие эмоциональные зарисовки. Там не мог, только здесь». Понимаешь? Вот вторые «Крохотки» были написаны в 59-м — 62–64-м. Ему же в 63-м году, насколько я знаю, собирали даже документы на Ленинскую премию. И это известная история. Как у Твардовского так получилось? Они напечатали отдельно 11 или 12 отдельных экземпляров и раздали всем членам Политбюро. И Хрущев поддержал это все, поскольку там было написано, что Шухов очень весело кладку клал. Вот это ему понравилось. И разрешили. И вот этот удар, 62-й год, ноябрь. В 63-м собирают документы на Ленинскую премию. А в 64-м Хрущева сняли — и все, и больше у Солженицына, как говорится, ничего после 64-го не было.

К. Ларина Давайте мы здесь остановимся на небольшую паузу, на новости, а потом продолжим нашу творческую встречу.

А. Филиппенко Маленькое можно?

К. Ларина Через паузу.

А. Филиппенко Хорошо.

НОВОСТИ

К. Ларина Возвращаемся в программу «Культурный шок». Программу ведет Ксения Ларина, которая больше сегодня слушает, чем говорит, поскольку в гостях у нас человек-поток — это Александр Филиппенко.

А. Филиппенко Что же делать? Так хочется…

К. Ларина Мы говорим про литературу, которая преломляется в звуке, которую мы не читаем глазами, а которую слушаем в исполнении в данном случае Александра Филиппенко. Конечно же, говорили о Солженицыне и о Галиче. Я напомню, что тема передачи сегодня, как мы ее представляем — «Время подтекстов: художественное слово как форма протеста». Мы завершили предыдущую часть воспоминаниями о Солженицыне. И вот Саша хотел еще пару «крохоток» прочесть для вас.

А. Филиппенко Да. 26-го в Питере, я еще вернусь туда, «У автора в плену». Там я обязательно вот это прочту.

К. Ларина 26 октября?

А. Филиппенко Да. Это «Город на Неве». Ой!

К. Ларина Все нормально.

А. Филиппенко Сейчас. Три, два, один! «Город на Неве» называется «крохотка»:

Преклоненные ангелы со светильниками окружают византийский купол Исаакия. Три золотых граненых шпиля перекликаются через Неву и Мойку. Львы, грифоны и сфинксы там и здесь — оберегают сокровища или дремлют. Скачет шестерка Победы над лукавою аркою Росси. Сотни портиков, тысячи колонн, вздыбленные лошади, упирающиеся быки…

Какое счастье, что здесь ничего уже нельзя построить! — ни кондитерского небоскреба втиснуть в Невский, ни пятиэтажную коробку сляпать у канала Грибоедова. Ни один архитектор, самый чиновный и бездарный, употребив все влияние, не получит участка под застройку ближе Черной Речки или Охты.

Чуждое нам — и наше самое славное великолепие! Такое наслаждение бродить теперь по этим проспектам! Но стиснув зубы, проклиная, гния в пасмурных болотах, строили русские эту красоту. Косточки наших предков слежались, сплавились, окаменели в дворцы — желтоватые, бурые, шоколадные, зеленые.

Страшно подумать: так и наши нескладные гиблые жизни, все взрывы нашего несогласия, стоны расстрелянных и слезы жен — все это тоже забудется начисто? Все это тоже даст такую законченную вечную красоту?

А. Филиппенко Пауза. И сразу еще один — «Шарик»:

Во дворе у нас один мальчик держит песика Шарика на цепи — кутенком его посадил, с детства.

Понес я ему однажды теплые куриные кости, пахучие, а тут мальчик спустил беднягу побегать по двору. Снег во дворе пушистый, обильный. Шарик мечется прыжками, как заяц, то на задние ноги, то на передние, из угла в угол двора, из угла в угол, и морда в снегу.

Подбежал ко мне, лохматый, меня опрыгал, кости понюхал — и прочь опять, брюхом по снегу!

Не надо мне, мол, ваших костей,— дайте только свободу!..

А. Филиппенко Вот 64-й год.

К. Ларина Замечательные тексты! И вообще, конечно, я сейчас слушаю тебя и возвращаюсь в сегодняшнее время…

А. Филиппенко Абсолютно ты права! В Кисловодске у меня было то же самое. Люди просто встали в конце. Ну что вы? Ой…

К. Ларина Вообще в этом есть, конечно, какой-то элемент шизофрении, потому что все-таки в советское время у нас была советская идеология, зафиксированная в Конституции, у нас была руководящая партия, зафиксированная в Конституции. У нас была зафиксированная в Конституции и официальная цензура, мы тоже это знали. Сегодня, конечно…

А. Филиппенко «Там, за поворотом». Нам обещали, что там, там, там… Это как у Жванецкого: «Почему партия была сильнее нас? Потому что мы по ее призывам строили свое будущее, а они — свое настоящее». То есть мы не знали, а они знали.

К. Ларина Кстати, ты сейчас назвал имя Михаила Михайловича Жванецкого. Я вот регулярно смотрю программу «Дежурный по стране», которая выходит у нас на телевидении, где он читает свои тексты, в том числе и старые. И мне кажется, что он сейчас вошел в свою любимую стихию, ему сейчас очень хорошо и комфортно — в том смысле, о чем мы с тобой говорим всю программу: это искусство намека, искусство подтекста.

А. Филиппенко Подтекста! Вот видишь, вместе. Конечно, конечно.

К. Ларина И люди, как раньше перестукивались словами, друг друга… узнавали своего, что называется, так и сегодня. Я не знаю, хорошо это или плохо. Черт его знает! Но слово зазвучало.

А. Филиппенко Прости. Вот сейчас мы с тобой и поговорим. На Физтехе… А я же физик поначалу. В Долгопрудном заходил к соседям в комнату и спрашивал: «Свеча горела на столе?»

К. Ларина Вот именно, именно.

А. Филиппенко «Свеча горела». Значит, наши люди были здесь, это мы понимали все.

К. Ларина Что 28 октября у тебя будет? Ты не сказал.

А. Филиппенко 28 октября? В Питере, когда я отчитаю Гоголя, «Театральный разъезд» как раз прочитаю… Финал замечательный: «Насмешки боится даже тот, кто уже ничего не боится на свете». Понимаешь, вот это?

К. Ларина А в Москве?

А. Филиппенко А в Москве? Это у меня будет, значит, следом сразу, почти с поезда, 28-го.

К. Ларина Вот! Я про это и спрашиваю.

А. Филиппенко Конгресс в Центре российского экономического университета имени Плеханова на Серпуховской, там будет такая классическая программа «Смех отцов». «Не надо бороться за чистоту, надо подметать», — «Записные книжки» Ильфа. Зощенко, Платонов, Довлатов — вот это такая…

К. Ларина Платонов?

А. Филиппенко Платонов? «Город Градов». Ты знаешь, вот именно, дорогая, читая Платонова. И потом эссе Бродского о Платонове. Замечательная фраза была: «Платонов — вершина, с которой некуда шагать». Понимаешь? Первая фраза: «Градов от Москвы лежал в пятистах верстах, но революция шла сюда пешим шагом». Приходят люди просто в потрясении, что так не пишут уже, понимаешь? Замечательно!

К. Ларина Это будет, еще раз повторю, 28 октября, в этом Конгресс-центре «Плешки». Это будет «Смех отцов».

А. Филиппенко Надеюсь, что студенты там будут. «Смех отцов».

К. Ларина Очень хорошо, очень хорошо. Ну а если от смеха все-таки все равно перейти к более такой тяжелой теме? Все-таки конец октября всегда связан с историей репрессий, поскольку 30-го числа отмечается День памяти.

А. Филиппенко Да.

К. Ларина И традиционно, по-моему, 29 октября в этом году должно состояться чтение имен, «Возвращение имен» у Соловецкого камня. Ты когда-нибудь принимал участие?

А. Филиппенко А как же, обязательно! 29-го там читают.

К. Ларина: 29го?

А. Филиппенко «Мемориал» проводит чуть раньше. А 30-го, вечером… Во-первых, будет у Стены плача, там будет колокол висеть, и можно будет тоже прочитать, прийти и ударить.

К. Ларина Это на проспекте Сахарова, да?

А. Филиппенко На Сахарова, да. А потом… Вот я как-то задружился, в контакте очень хорошем с молодыми ребятами, Музей ГУЛАГа вот этот, знаешь?

К. Ларина Роман Романов, да?

А. Филиппенко Роман Романов. И вот там вечером, я смотрел, тоже будут какие-то такие опыты литературного чтения. Вот слушай, кстати, я и там начту, как сейчас. Левитанского можно прочту?

К. Ларина Да-да.

А. Филиппенко И начну «Один день Ивана Денисовича», может быть, тоже со слов.

Кто-то верно заметил,
что после Освенцим
невозможно писать стихи.

Ну а мы —
после Потьмы и тьмы Колымы,
всех этапов и всех пересылок,
лубянок, бутырок
(выстрел в затылок!
выстрел в затылок!
выстрел в затылок!) —
как же мы пишем,
будто не слышим,
словно бы связаны
неким всеобщим обетом —
не помнить об этом.

Я смотрю, как опять у меня под окном
раскрываются первые листья.
Я хочу написать, как опять совершается
вечное чудо творенья.
И рождается звук, и сама по себе
возникает мелодия стихотворенья.
Но внезапно становится так неудобно и зябко
в привычном расхожем удобном знакомом размере,
и так явственно слышится —
приговорен к высшей мере! —
так что рушится к черту размер
и такая хорошая рифма опять пропадает,
и зуб на зуб не попадает,
я смолкаю, немею,
не хочу! — я шепчу —
не хочу, не могу, не умею —
не умею писать о расстреле!

Я хочу написать о раскрывшихся листьях в апреле.
Что же делать — ну да, ну конечно,
пока мы живем — мы живем…
И опять —
истязали! пытали! зарыли живьем! —
так и будет ломать мои строки,
ломать и корежить меня
до последнего дня
эта смертная мука моя
и моя западня —
до последнего дня,
до последнего дня!..

И после этого я тогда уже начну дальше. Да, это важный очень момент.

К. Ларина Сегодняшние писатели и литераторы тебя волнуют как-то? Или ты не находишь с ними общий язык? Поэзия сегодняшняя, поэзия, проза.

А. Филиппенко Нет, читаю и слушаю, и интересно. Но, конечно же, важно, чтобы режиссер какой-то придумал какую-то программу, пришел. Понимаешь? Вот Филиппенко отвлек бы от Салтыкова-Щедрина и к Пастернаку, к Есенину…

К. Ларина Ну подожди, ты все свои программы сам делаешь? Или тебе ставит кто-то?

А. Филиппенко Мы на домашнем совете с Маришей, она потомственный у меня такой телевизионный режиссер, все это знает. И вот «Окно, горящее в ночи», мы вместе составляем такую программу поэтическую. Это то, о чем мы говорили: подтексты, подтексты, подтексты… Вот это готовлю. Пока — сам. Но, конечно, я у автора в плену и у режиссера в плену. Как мы с тобой говорили, актер должен понимать свое место в формуле. Вот формулу, дайте мне формулу!

К. Ларина Это, кстати, если говорить о театре, то можно еще раз вспомнить. Мы с тобой это вспоминаем каждый раз. Спектакль, который необычный, необычайный и необычный — это спектакль Дмитрия Крымова по Хемингуэю, где ты сыграл роль полковника.

А. Филиппенко Да. Где подтексты сплошные.

К. Ларина Он идет?

А. Филиппенко Пока — нет. Сейчас готовимся, переговоры идут. Я вот вспоминал именно и советовался… Про подтексты разговор. И мне напомнили, что у Хемингуэя роман один начинается, начало романа: «А потом погода испортилась…» И сразу все надо взять (это то, о чем мы говорили), вот эти три рюкзака подтекстов и через всю программу их тянуть. Это очень такой важный момент. «У автора в плену» — это очередная будет программа. И я сейчас тоже мучаюсь… Сам я как сценарист уже устал, если честно, дорогая моя. Ну, мы придумали хорошо, это Мариша придумала название «Здравствуйте, Михаил Михайлович!», где будет Зощенко и Жванецкий. Вот такие программы. К Новому году… Елки же у нас, как говорится, впереди.

К. Ларина Саша, не могу не спросить тебя про Романа Карцева, поскольку тоже это фигура знаковая для нашей истории культурной, да? И для нашей темы опять же. Человек мог из двух фраз сделать подвиг, да? Я имею в виду классические «Раки». Но там не только это.

А. Филиппенко Не только это.

К. Ларина Удивительный совершенно человек сценический, удивительный!

А. Филиппенко Конечно, мне всегда было с ним легко. Мы могли за минуту до этого договориться, и в одном стиле и жанре мы работали. Безусловно, память о нем останется. Трудно, тяжело, да. Уходят друзья, уходят… Ну, давай как бы не будем о грустном. Он всегда был веселым и легким человеком. Вот это очень приятно.

К. Ларина А что, скажи мне, из Жванецкого ты читаешь? Потому что мы так привыкли всегда, что Жванецкий — он как бы сам себе исполнитель. И обычно только с его интонациями воспринимает текст его. А ты вот попробовал, да?

А. Филиппенко Вот эти короткие его такие афоризмы замечательные. Это опять же… После 68-го года, когда все поменялось, после «Танки идут по Праге, танки идут по правде». «На вопрос «Как живешь?» — завыл матерно, напился, набил рожу вопрошавшему, долго бился головой об стенку. В общем, ушел от ответа».

К. Ларина Я не слышала. Замечательно!

А. Филиппенко Он в середине 70-х написал. «Как жизнь?» — «Ее нет». — «А вы не пробовали отдавать честь с поклоном? Очень эффектно, очень эффектно и эффективно. И запомни: не привыкнешь — подохнешь. А не подохнешь — привыкнешь». Вот он как раз и говорил: «Сашка, я боксер». Он говорил, что он завидует Чехову. Михаил Михайлович говорил: «А я боксер: вижу и сразу бью!» И вот тут сразу… Конечно, помогают вот эти подтексты. «Когда результат не нужен трудно сделать результат захватывающим». «Почему советский человек не боится смерти? Потому что не жил ни разу». Но у него же есть и про женщин замечательные, много. «И то, что не целует вас, ничего не значит. И то, что выходит за вас, ничего не значит. Всю жизнь будете думать, что она вас любит. И она вам так будет говорить. И никогда не узнаете правды. И проживете счастливо».

К. Ларина Да. Вообще он, конечно, мастер и афоризмов очень точных. Я вспоминаю, когда Министерство культуры отдало наконец свое помещение Дому актера на Арбате… Все уже забыли, что там было Министерство культуры СССР, в этом здании.

А. Филиппенко Да.

К. Ларина Я помню, когда открывали (прости, просто ты вспомнил Жванецкого), Жванецкий сказал: «Крики испытуемых слышны из этих стен».

А. Филиппенко Ты понимаешь, а когда по коридорам ходили еще, то там еще аура была другая, атмосфера была другая. И потом уже напитали актеры все, конечно.

К. Ларина Вообще вот эти все кружки, либеральные кружки свободы и демократии в то время, где можно было позволять себе то, чего не было позволено нигде, они в то время были, конечно, такой параллельной культурой. И все распределялись, что называется, по интересам. Дом актера. НИИ — отдельная история, да? Сообщества научные. Академгородки. Это все были рассадники либерализма.

А. Филиппенко Ну, не рассадники, а парники, парники, конечно же, да. Ой, одну «крохотку» можно прочитать? Как раз мы вспомнили…

К. Ларина Да-да-да.

А. Филиппенко «Прах поэта» называется. Это у Солженицына тоже замечательно-замечательно!

Теперь деревня Льгово, а прежде древний город Ольгов стал на высоком обрыве над Окою: русские люди в те века после воды, питьевой и бегучей, второй облюбовывали — красоту. Ингварь Игоревич, чудом спасшийся от братних ножей, во спасенье свое поставил здесь монастырь Успенский. Через пойму и пойму в ясный день далеко отсюда видно, и за тридцать пять верст на такой же крути — колокольня высокая монастыря Иоанна Богослова.

Оба их пощадил суеверный Батый.

Это место, как свое единственное, приглядел Яков Петрович Полонский, поэт, и велел похоронить себя здесь. Все нам кажется, что дух наш будет летать над могилами и озираться на тихие просторы.

Но — нет куполов, и церквей нет, от каменной стенки половина осталась и достроена дощаным забором с колючей проволокой, а над всей этой древностью — вышки, пугала гадкие, до того знакомые, до того знакомые… В воротах монастырских — вахта. Плакат: «За мир между народами!» — русский рабочий держит в руках африканенка.

Мы — будто ничего не понимаем. И меж бараков охраны выходной надзиратель в нижней сорочке объясняет нам:

— Монастырь тут был, в мире второй. Первый в Риме, кажется. А в Москве — уже третий. Когда детская колония здесь была, так мальчишки, они ж не разбираются, все стены изгадили, иконы побили. А потом колхоз купил обе церкви за сорок тысяч рублей — на кирпичи, хотел шестирядный коровник строить. Я тоже нанимался: пятьдесят копеек платили за целый кирпич, двадцать за половинку. Хотя плохо кирпичи разнимались, все комками с цементом. Под церковью склеп открылся, архиерей лежал, сам — череп, а мантия цела. Вдвоем мы ту мантию рвали, порвать не могли…

— А скажите, тут по карте получается могила Полонского, поэта.

— К Полонскому нельзя. Он — в зоне. Нельзя к нему. Да что там смотреть? — памятник ободранный? Хотя постой, — надзиратель поворачивается к жене. — Полонского-то вроде выкопали?

— Ну. В Рязань увезли, — кивает жена с крылечка, щелкая семячки.

Надзирателю самому смешно:

— Освободился, значит…

«Вязовое бревно»

Мы пилили дрова, взяли вязовое бревно — и вскрикнули: с тех пор как ствол в прошлом году срезали, и тащили трактором, и распиливали его на части, и кидали в баржи, и накатывали в штабели, и сваливали на землю — а вязовое бревно не сдалось! Оно пустило свежий росток — целый будущий вяз, как ветку густошумящую.

Уж положили мы бревно на козлы, как на плаху, но как пилить его? Ведь вот как оно жить-то хочет! Как оно хочет жить — больше нас!

К. Ларина Отлично!

А. Филиппенко Отлично. Это все к теме нашей сегодня, все в подтекстах.

К. Ларина Хочу сказать, конечно, Саша, что ты какой-то подвижник, потому что это абсолютная иллюстрация известной формулы «Делай что должно, и будь что будет».

А. Филиппенко Абсолютно ты права, дорогая! Ну просто ты угадала в самую десятку. Вот это и теория мелких дел. Вот это я хочу…

К. Ларина Ну, это не мелкое дело.

А. Филиппенко Ну да, не мелкое. Прости. Я говорю, отталкиваюсь вот здесь. Прочитать Зощенко, Платонова, Довлатова — понимаешь, это такое великое счастье! Когда в главном каком-нибудь здании филармонии в Москве у нас, в зале Чайковского я читаю этих великих авторов, думали ли они когда-нибудь, что Бродский, Довлатов будут…

К. Ларина Вспоминаю, кстати, когда Михаил Козаков, который тоже, мы помним, был помимо того, что блестящий артист, он еще просто потрясающий совершенно чтец и исполнитель поэзии и прозы. Я помню, когда он уезжал в 91-м году, по-моему, в Израиль… Мы помним, что потом он вернулся. Но когда он уезжал, я помню, как он сказал эту фразу классическую: «Здесь некому читать Бродского». Вот оказалось, что время проходит, мы живем в совсем другой стране, и сегодня, как выясняется, есть кому читать Бродского, есть кому читать Солженицына. Потому что если бы не было аудитории, не было бы тогда и Филиппенко с его программой.

А. Филиппенко Ой, сейчас по памяти, можно? Если это удастся. Это Бродский.

К. Ларина Давай.

А. Филиппенко Ранний тоже.

Проходя мимо театра Акимова,
голодным взглядом витрины окидывая,
выпуская слюну пресную,
я затеваю написать пьесу
во славу нашей социалистической добродетели,
побеждающей на фоне современной мебели.
Левую пьесу рукою правой
я накропаю довольно скоро,
и товарищ Акимов ее поставит,
предварительно, конечно, ее оформив.
И я получу деньги.
И все тогда пойдет по-другому.
И бороду сбрив, я войду по ступеням
в театр… в третий зал гастронома.

Это то, что уже забыто: акимовский, знаменитый, на Невском, питерский, там же направо один зал, налево один зал, а прямо — в театр к Акимову, в Театр комедии. Вот «в третий зал гастронома я войду».

К. Ларина Давай мы будем близиться к финалу. Еще раз, поскольку запоминается, как мы знаем, последнее слово… Вот я перед собой шпаргалку держу. 24-го числа, 24 октября — «Предбанник» в Театре Моссовета. 26-го — «У автора в плену».

А. Филиппенко На Невском, на Невском.

К. Ларина Петербург.

А. Филиппенко А здесь — в Плехановском нашем институте… ну, не в институте, а в деловом центре.

К. Ларина 28 октября. Повтори еще раз, где это.

А. Филиппенко Деловой центр Российского экономического университета имена Плеханова на Серпуховской — вот там будет «Не надо бороться за чистоту, надо подметать», вечер советской сатиры.

К. Ларина: И 30го в Музее ГУЛАГа?

А. Филиппенко Музей ГУЛАГа, да. Это все будет вместе.

К. Ларина Ну а в декабре будут уже солженицынские дни. Я думаю, что мы к этому времени еще встретимся, может быть, вместе с Натальей Дмитриевной.

А. Филиппенко Я всегда поддерживаю.

К. Ларина Конечно, если бы не она, я не думаю, что Солженицына сегодня бы еще берегли так.

А. Филиппенко Ой, Ксюша, абсолютно ты права, дорогая. Ну, она гениальный автор! Ты знаешь, когда она мне делала замечания, я говорю: «Вам бы Захава поставил зачет по режиссуре». Прости, ты поймешь опять же, Ксюша. «У Шухова — у него тихое достоинство». — «Ну все, — я говорю, — образ понял, все мне понятно. Тихое достоинство».

К. Ларина Давай финальную запевку. Мы хотели Левитанского.

А. Филиппенко Левитанский.

Все проходит в этом мире, снег сменяется дождем,
все проходит и уходит, мы пришли, и мы уйдем.
Все приходит и уходит в никуда из ничего.
Но бесследно не проходит ничего.
Потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу,
по возможности достойно доиграть свое хочу —
ведь не мелкою монетой, жизнью собственной плачу
и за то, что горько плачу, и за то, что хохочу.

И тут джаз! Спасибо тебе!

К. Ларина Это Александр Филиппенко. Саша, спасибо тебе!

А. Филиппенко Я рад тебя видеть был, Ксюшенька дорогая.

К. Ларина Счастливо!

А. Филиппенко Счастливо!



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире