'Вопросы к интервью
А.ЧЕРКИЗОВ: Сегодняшняя наша «Кухня» будет посвящена очень горькой дате. Казалось бы, о ней можно и не говорить что было, то ушло. Но на самом деле я, мои гости, наша радиостанция, не считают возможным об этом молчать. Вчера была похоронена Лариса Иосифовна Богораз, одна из лидеров психологического сопротивления советскому режиму. Поэтому сегодня в студии я приветствую Флору Павловну Литвинову. Это не только ближайший друг Л.Богораз, но она еще мать того самого Павла Литвинова, который тоже вышел на Красную площадь в августе 68 года, и потом отсидел свой срок, и составил эту светлую компанию тех, кто не мог молчать. Сергей Адамович Ковалев, известный правозащитник, и Арсений Борисович Рогинский, председатель правления Международного общества «Мемориал». Чтобы было понятно нашим слушателям — Л.Богораз, помимо всего прочего, еще часть своей жизни была женой Юлия Даниэля, и родила сына, Александра Даниэля. Я напоминаю тем, кто забыл, или не знает, или совсем ничего не помнит, что Даниэль и Синявский это было первое судебное, позорное дело, которое придумал советский режим уже в период оттепели — за то, что люди осмеливались публиковать свои вещи за границей. Вот такой круг. И у меня первый вопрос, самый простой, а может быть, и самый сложный. Все-таки только оттепель умерла. Пять леn как Брежнев хозяин страны. «Гэбуха» лютует, как она умеет лютовать, и только что, за несколько лет до этого свиньей обзывали Пастернака, и требовали его изгнания из Советского Союза. И вот такой год — 68-й. Как эти люди решились? Как набралось мужества? Ведь не куда-нибудь на Красную площадь, к Лобному месту выйти.
Ф.ЛИТВИНОВА: Мне трудно ответить на этот вопрос. Я же мама, и сама не являюсь участником правозащитного движения. Но я могу сказать, что создавалось вот это состояние возможности выступить все 60-е годы. Особенно активно, мне кажется, это произошло после дела Синявского и Даниэля, на котором как раз Л.Богораз вместе с П.Литвиновым написали воззвание мировой общественности. Где призывали внимание общественности на те беззакония, и те передержки, которые творились в этом суде. После этого, конечно, сама «Пражская весна» сыграла очень большое значение, потому что вызывала какую-то степень надежды, на возможности социализма с человеческим лицом. И появление на улицах Праги танков похоронило под гусеницами эти надежды.
А.ЧЕРКИЗОВ: А как вы узнали, что ваш сын пошел на Красную площадь?
Ф. ЛИТВИНОВА: Произошло это, как вы помните, 21-го, — само вторжение. Но этот день был днем суда над Анатолием Марченко, и вопреки обычаям наших властей, всех так называемых диссидентов пустили на суд. И они в это время там думали о том, что они будут делать. Что они будут делать, я не знала. Я узнала о происшествии только в понедельник утром.
А.ЧЕРКИЗОВ: И все-таки, как это все могло произойти?
А.РАГИНСКИЙ: Сначала одно маленькое дополнение к вашей вводке. Первым мужем Л.Богораз был, действительно, Даниэль, а вторым мужем — А.Марченко. Тот самый, о котором только что сказала Флора Павловна, и которого судили 21 августа 68 года. И судьба которого, борьбу которого Лариса в полной мере разделяла это была их общая борьба, общая жизнь все уже 70-е годы. А как могло случиться 25 августа 68 года? Знаете, вы правильно характеризовали время оно было такое страшненькое, с одной стороны. Но только с одной. На самом деле это было самое веселое время, вообще говоря, головы еще не согнулись. И поднявшиеся, говорящие друг с другом люди, — а это вообще особенность поколения 60-тников, — это первое поколение, которое много и интенсивно стало разговаривать друг с другом, — ведь тогда возникли те самые кухни. Надо сначала разговаривать друг с другом, а потом уже со страной и миром. И все шло постепенно. Лара была человеком очень талантливого текста и очень талантливого поступка. И как-то в ней и текст, и поступок были слиты. К 25 августа она шла. Потому что сначала был ее важный текст начала 67 года, который уже облетел весь мир. Это был очерк, довольно подробная история одной поездки. Она поехала к Ю.Даниэлю на свидание в лагерь. Свидание, конечно же, не состоялось, ее не пустили. Она объехала всю лагерную территорию, добиваясь этого свидания, а потом написала этот очерк. И это был первый очерк о том, что в нашем Советском Союзе сегодня есть политические лагеря. Кто в них сидит, и что это вообще такое, политлагеря. И это была абсолютная новация. До этого она была очень храбрая, выдающаяся, замечательная, — жена, которая борется за своего мужа. В эту секунду, написав этот очерк, она перестала быть женой, которая борется за своего мужа. Она стала борцом за всех. И подполковник КГБ, который тогда ее «курировал», — такой дурацкий термин, — сказал: «Мы всегда были по разную сторону баррикад, но заметьте, огонь вы открыли первая». И это было очень важно. Потом, в январе 68 было второе потрясающее событие когда они с Павлом Литвиновым передали открытое письмо мировой общественности. Люди и раньше писали письма. Но только адресовали их в ЦК КПСС, Верховный суд, Президиум Верховного совета, лично понятно кому, — Л.Брежневу. Это было немножко лукавство. Они назывались письмами в Верховный совет, а на самом деле это были письма тоже миру. И вот эти два человека, Павел и Лариса, написавшие это письмо, и передавшие его на третий день суда над Гинзбургом и Галансковым западным корреспондентам перед дверями суда они открыли абсолютно новую эпоху. Это было совсем что-то новое, потому что они поверх барьеров, поверх голов обратились к мировой общественности. И было так была наша общественность, и была мировая, и мы были вместе, и было ощущение полного единства мира. Представляете, какую ненависть у власти это вызвало? Потому что они вынесли сор из избы. И третьим шагом была демонстрация. И тут вы задали главный вопрос. Они шли на демонстрацию, и они понимали, что их посадят.
А.ЧЕРКИЗОВ: Причем Наталья Горбаневская, напомню, пошла с маленьким ребенком.
А.РАГИНСКИЙ: С грудным ребеночком. Они шли, зная, что их посадят, шли, потому что не могли не пойти. Отклик безумный во всем мире, и спор. Знаете, о чем? О бессмысленности поступка. Вы же понимали, что танки из Праги не выведут? Зачем же вы идете? Это что, самосожжение? Удивительный спор.
А.ЧЕРКИЗОВ: В пандан тому, что вы сказали, Артем: «Ради чего они вышли на площадь, ради чего Юрий Галансков умер на зоне, а Илья Габаев и Вадим Деланэ покончили с собой? Ведь рабскую сущность России не перебить, как и гэбуху. С огромным уважением».
С.КОВАЛЕВ: Знаете, я, пожалуй, начну чуть раньше. Во-первых, фактическая справка Вадим Деланэ не кончал с собой. Илья действительно покончил жизнь самоубийством. Вадим нет. Но это не имеет особого значения. Одним самоубийством больше, одним — меньше. Я хотел бы обратить ваше внимание вот, на что. На самом деле к чему были все эти кухонные разговоры? Это были разговоры людей, которые научились понимать царившую в обществе ложь официальную ложь. Научились видеть ее, не скрывать своего понимания — друг с другом. Понимаете, смелость на ухо жене или друзьям на кухне это ведь, на самом деле, несколько фальшивая смелость. Арсений с казал, что Лариса, которая сражалась за мужа, вдруг стала сражаться за других, за всех. Я думаю, что это не так. Во всяком случае, позволю себе усомниться. Я думаю, что Лара вступила в битву за самое себя. Если хотите, за чувство самоуважения, за то, чтобы ощущать себя как человек свободный, как человек, который не на кухне говорит то, что думает, а где угодно. И не хочет говорить то, чего не думает. Вообще говоря, то, что называют демократическим движением, или правозащитным движением, — тогда это называлось выступлением инакомыслящих, или диссидентов, — это ведь не было политической оппозицией режиму. Это была нравственная несовместимость. Нас пришивали как чужую руку к тому раболепному и лицемерному обществу с двойным дном. И режиму, спекулирующему на этом лицемерии. Вот Ларина позиция была отторжением этой чужой руки. Это была, повторяю, нравственная несовместимость, и не только ее. Но дело в том, что все, что нарождалось, требовало своего выразителя, если хотите, свой символ. Вот таким, одним из главных символов, из главных нравственных авторитетов и стала Лариса Богораз. Она сочла постыдным говорить правду между своими на кухне. И сочла, что может чувствовать себя свободным человеком только тогда, когда она говорит эту правду повсюду.
А.ЧЕРКИЗОВ: Так ради чего они пошли на площадь, ради чего Галансков умер на зоне? Ведь рабскую сущность не перебить? Зачем они пошли?
Ф.ЛИТВИНОВА: Думаю, что Сергей Адамович высказал ту причину, по которой они это делали. Каждый даже каждый из нас чувствовал страшный стыд. Но этот стыд мы не преодолели. И хотя мы ощущали, что глаза у нас закрываются от стыда перед тем, что происходит, мы, однако, — почти все люди, кроме некоторых, — оставались все-таки сидеть и ждать, что будет дальше. И это же владело и сыном, Павлом. Я думаю, что на Павла громадное влияние имела личность Лары. Он любил ее невероятно. Ценил, может быть, как почти никого в его окружении того времени. И я думаю, что ее влияние тоже играло большую роль. Он, наверное, обладал и сам храбростью, раз вышел, но, во всяком случае, она имела большое влияние. Что касается этих печальных смертей конечно, это ужасно. Мне трудно говорить, — вот вы спрашивали, что я чувствовала. Конечно, я волновалась — он мой сын. Но в то же время, и я не хочу этого скрывать я чувствовала, что он чем-то искупает мою вину, и вину всех нас, которые трусили, и все остальные участники демонстрации тоже.
А.ЧЕРКИЗОВ: Очень многие люди жившие тогда, жили в том, что называется, внутренней эмиграцией..
А.РАГИНСКИЙ: Ну, это не так. Это придумали чекисты.
А.ЧЕРКИЗОВ: Нет, очень многие люди, которые жили в ту пору, жили в состоянии внутренней эмиграции. У них не хватало мужества идти на Лобное место, но у них была внутренняя позиция, которая не позволяла им соглашаться со многим тем, что происходило в стране. Я на своем опыте знаю я жил во внутренней эмиграции. И вопрос — как перешагнуть? Как происходит момент, когда — все, баста, я живу в публичном протесте.
А.РАГИНСКИЙ: Лару при мне неоднократно спрашивали разные люди про то, про что вы спросили — отчего вы туда пошли? Она абсолютно не могла ответить на этот вопрос внятно, она ответила так же, как ответила на суде — ну, не могла не пойти. Не могла, — неужели вы не понимаете? И еще пару раз добавляла — ну а как бы я Саньке в глаза смотрела? это о сыне. Понимаете, в ней личное и общественное было абсолютно слито. Она делала все для мужа, а на самом деле для Сани, для себя, для Паши. И в то же время оказывалось, что все это для всех. И перешагивание, — и для многих людей, для тех, кто перешагнул, а их не так много, вообще говоря, — было абсолютно естественным, а не логическим процессом. Вот как-то так это происходило, только органично. Никакой логики в каждом отдельном случае найти невозможно.
А.ЧЕРКИЗОВ: Задам странный вопрос. Скажите, вам не приходит на ум, что такое желание естественной жизни, искренней, естественной жизни, когда можешь честно посмотреть в глаза сыну, когда можешь честно посмотреть в глаза мужу, друзьям, — имело своей первопричиной тот наивный романтизм революции, тридцатых годов, и тот наивный романтизм войны, который случился с вашим поколением. Поэтому вы не смогли врать, не смогли говорить неправду.
С.КОВАЛЕВ: Знаете ли, это очень интересный вопрос. Думаю, на него нет одного ответа. Я почти уверен в том, что ваша догадка для многих совершенно точна и правильно. Были люди, и я догадываюсь о том, кто из моих знакомых был таким, для которых революционная романтика, или романтика военного сопротивления коричневой чуме", — как тогда говорилось, — были серьезным мотивом. Думаю, что не для всех. Скажем, о себе я могу с уверенностью сказать для меня не так. Я вообще к романтике отношусь, простите, довольно отрицательно. Я совершенно разделяю строчку Галича:
Романтика-романтика небесных колеров,
Нехитрая грамматика небитых школяров
Понимаете, я думаю, что в этом стремлении осознать, ощутить себя человеком, который, конечно, грешит, конечно, несовершенен, но который заслуживает права на самоуважение вот этот мотив был почти для всех, кто совершал этот ли поступок вышел на площадь, или иные поступки, нестандартные для нашего общества он присутствовал для всех. И вопрос о том, будет ли это иметь некое общественное значение грубо говоря, вернемся к вопросу Артема что, выведут танки из Праги? Конечно, нет. Все понимали, что не выведут. Но знаете, этот новый, необычный для нас, привыкших гордиться советским коллективизмом, этот новый индивидуализм — он ведь в некотором смысле сводился к некоему догмату христианской морали: «Делай как должно, и будь, что будет». Ну, не выведут танки. Но вот вы, власть, вы, пропаганда, позволяете себе говорить — весь народ одобряет курс нашей партии и интернационалистское решение пожалуйста, может быть, весь народ одобряет. Но за меня не ручайтесь. Мне кажется, что общественный смысл этого поступка состоял в том, что люди поняли, что есть такие странные персоны, которые живут по совести. И, может быть, это правильно?
А.ЧЕРКИЗОВ: Слушатели, молодые люди, вероятно, спрашивают почему вводили танки в Чехословакию? Давайте мы им объясним, в чем было дело.
А.РАГИНСКИЙ: В двух словах так. Чехи попытались построить какой-то более или менее гуманистический вариант социализма. Более или менее дистанцироваться от московской власти, и что-то такое сделать человеческое. Вот когда они только-только попытались это сделать, тут же им сказали этого не будет. Понятно, почему потому что тогда бы действительно утратился контроль. И ввели танки.
А.ЧЕРКИЗОВ: Когда недавно, в конце 89 г, я был в Праге и разговаривал с одним из помощников премьер-министра Ладислава Адамиса, который вел переговоры с Гражданским форумом, то есть с силами Гавела, Оскар Крейче мне сказал интересную фразу. Он сказал понимаете, они хотели получить свободу и возможности в 89 году. А мы им вынуждены были отдать власть, потому что нам в 68 году переломали позвоночник. И они уже не могли ничего практически восстановить. Есть другой вопрос слушателей — а почему не было такого же, хотя бы такого же противостояния в 79 г., когда вводили войска в Афганистан? Как вы думаете?
Ф.ЛИТВИНОВА: Это очень серьезный вопрос для меня.
А.РАГИНСКИЙ: А вы знаете, немножко выдохлась ситуация к 79 году. Вот этот сопротивленческий дух оставался, но в общем, выдохся. И конечно, 79 г. это эпоха, когда одни в эмиграции, другие — в лагерях. А те, кто попытался возразить, были сметены еще до того, как сделали первый шаг в сторону этой самой площади. Это было самое черное время, 79 г., потому что из эпохи абсолютно выкачали воздух. Чего нельзя сказать об эпохе 60-х. И здесь я вернусь к вашему предыдущему вопросу. Это послевоенное поколение действительно помнило то, о чем выговорили. Не романтику. Но и революцию, и 30-е годы. И война это для них было очень живо. Поколение Ларисы — это первое поколение, которое стало говорить и дышать. И для них смысл их существования был, вообще-то говоря, в свободе. Свободная мысль, свободное творчество, и очень важно человеческая солидарность. Лариса Иосифовна всегда говорила: первым начал Булат. Вы многое угадали, мне кажется, что для Ларисы Иосифовны вы угадали первым начал Булат. Мир песен Булата.
А.ЧЕРКИЗОВ: Тогда еще вопрос — вот 99-й год, вторая Чеченская война сызнова тишина, сызнова никто не выходит на Красную площадь. Что, устали?
С.КОВАЛЕВ: Да нет. Вот я добавлю и к первому вопросу, с Афганистаном. Понимаете, не совсем так оно все было, в конце 79 года.
А.РАГИНСКИЙ: Так ты же сидел откуда ты можешь знать?
С.КОВАЛЕВ: Так я же знал, что у нас было в зоне. Мы и реагировали на это введение. Но кто слышит эту зону. Это для Журавкова, для начальника зона была реакция. Но Андрей-то Сахаров за что поехал в Горький? За Афганистан. Вот последняя капля, переполнившая чашу терпения КГБ был протест против введения войск в Афганистан. Поэтому он и поехал в Горький, горьковскую незаконную ссылку. Теперь что касается второй чеченской войны. Знаете ли, если бы наша очень эффективно прагматичная новая власть не расправилась бы для начала, как первые, самые важные шаги в конструировании управляемой демократии, не устроила бы сначала управляемое телевидение, в общем, в значительной мере управляемую прессу, управляемые суды, — так ведь реакция-то общества.. маленькой части общества, незначительной части общества — выглядела бы ничуть не менее серьезно, нежели и в первую чеченскую войну. Возьмите постоянно действующую миссию «Мемориала» и в Назрани, и в Чечне, — это что же? Так ведь нам просто не дают рта открыть. Так возьмите публикации, которые никто не читает их десятки, публикаций. Абсолютно достоверных, абсолютно дотошно-подробных, точных публикаций о том, что на самом деле происходит в Чечне. А где вы это увидите на экране? Ну, вот приходит ко мне иногда съемочная группа чья-нибудь. Что-нибудь спрашивает. Отвечаю. А что мы потом видим, — видим мы этот ответ, слышим его? Да нет. Эти ответы, чьи бы то ни было Олега Орлова, Саши Черкасова, Тани Касаткиной, — я могу называть десятки людей, мои ли они известны только на западе. Здесь нет. Так вот когда вы строите управляемую демократию, когда в качестве важнейших психологических факторов одобрения второй войны идут взорванные жилые дома, торговля людьми, и вторжение басаевских боевиков, — действительно отвратительное вторжение в Дагестан, — тогда выберешь и подполковника президентом, тогда и атмосфера в стране такая.
А.ЧЕРКИЗОВ: В таком случае спрошу отчего? Народ такое быдло? Народ совершенно не интересуется тем беззаконием, преступлениями, тем чудовищным порядком, который уже который год торжествует в Чечне? Что, народ такая ожесточенная имперская дрянь, которая так ликовала, когда было дело Буданова? Что происходит?
Ф.ЛИТВИНОВА: Мне кажется, что народ очень многолик. Сказать о народе вообще очень трудно. Поскольку наш разговор касается Лары в большой степени, мне хочется сказать о том, как было, когда арестовали Толю Марченко, и Лара приехала в Карабанов, к себе домой, чтобы взять какие-то вещи, она первую встретила соседку, которая охнула, и сказала Лариса, как мне тебя ужасно жаль, какой это ужас, Толя такой замечательный, прекрасный человек, работяга, и вот его забрали. Лариса пошла к себе в дом, и к той же соседке пришла другая, и они говорят — ты подумай, Лариса-то приехала вещички свои собирать. А то, что Толя такой антисоветчик и вообще враг, это она не признает. Вот это народ в одном лице. Я уже не говорю о том, какая разница у людей в нашем народе. Мне кажется, что в большой степени безразличие. И интерес только к самой обычной, нормальной жизни. Вот если сейчас спокойно, слава Богу, то это, мол, благодаря Путину. И пусть будет спокойно, и будем постепенно выправляться.
А.ЧЕРКИЗОВ: Это мне напомнило историю, которую мне рассказывали в Париже времен нацистской оккупации, когда нацисты стали сгонять евреев на стадион. В каждом доме были консьержки, и очень многие еврейские семьи именно они выдавали нацистам. И изумительную фразу сказала одна консьержка, провожая семью евреев вы за собачку не волнуйтесь, мы о ней побеспокоимся.
А.РАГИНСКИЙ: Народ, конечно, не быдло. Народ бесконечно устал за последние 15 лет. Не народ, — люди. Эти много тысяч миллионов людей. И у них бездна собственных проблем. А Чечня где-то далеко. И вообще окраинные проблемы центр России на самом деле всегда мало волновали. Ну да, конечно, они волнуют многих из нас, конечно, они бесконечно волновали Ларису Иосифовну, и Чечня тоже была ее страшная боль, и она вообще как пионерка ходила, пока она не разболелась в самые последние годы, на всякие общественные мероприятия, связанные с Чечней. Но понимаете, как с народом Мы как-то страшно снобистски к этому всему относимся. А у Ларисы было удивительное свойство у нее никогда не существовало в сознании никаких иерархий. Я не знаю, — любой рабочий, — когда она была такелажницей во время ссылки, — между прочим, 4 года, — у нее были чудные отношения со всей бригадой, и с разными людьми во всех этих деревнях, где ей приходилось жить, строить дома. И мне Саня рассказывал удивительную историю, когда они ехали по Мордовии, приехав к отцу на свидание, а она вдруг стала говорить со случайным попутчиком о поэзии и читать ему «Реквием». И это было не просветительство, не желание чему-то научить, а абсолютно естественное для нее желание поделиться. И Лара никогда никого не звала ни на какую площадь. И к тем, кто на площадь не пошел — в широком смысле, — она относилась с той же любовью и уважением.
А.ЧЕРКИЗОВ: Я не призываю никого клеймить позором или виноватить. Я пытаюсь понять, что происходит в моей стране? Посмотрите фантастическое по беззаконию дело Сутягина. Решение принято судом присяжных. Мы надеялись, что получим мы суд присяжных получили. Который дал баснословный срок человеку, вина которого более, чем не доказана. Для меня опыт Л.Богораз сводится, как ни странно, к одной формуле и один в поле воин. И делай, что должно, и будь, что будет. Попробуем послушать мнение радиослушателей.
АЛЕКСАНДР: Я как раз хотел сказать о деле Сутягина. По-моему, это самое показательное дело по поводу демократии, различных разговоров об этом. Дело это пахнет не какими-то 60-70 годами, а это абсолютно чисто 37 год. Когда ставится вопрос так, что страна, не может обсуждать даже малейшие демократические нормы, мне кажется, такая страна должна переходить в другое качество.
СЕРГЕЙ ЮРЬЕВИЧ: Скажите пожалуйста, если вам так не нравится этот народ, эта страна, почему бы вам не уехать в другую страну, тем более, что у вас у многих и дети, и внуки за границей живут?
А.ЧЕРКИЗОВ: Что ответим? Почему не уехать?
С.КОВАЛЕВ: Потому, Сергей Юрьевич, не уехать нам в другую страну, что это не только ваша страна. Она и наша тоже. Вот вынуждены мы с вами жить в одной стране, и я прошу вас с этим смириться. А как эта страна будет развиваться, тоже не только от вас зависит. И я позволю себе короткую реплику о народе. Народ — это понятие не очень определенное. Вот в физике есть такое понятие критическая масса. Нет критической массы, не пойдет цепная реакция, — ядерная, я имею ввиду. То же самое относится и к гражданскому обществу. Для того, чтобы о народе можно было говорить с настоящим уважением, надо, чтобы в нем была критическая масса личностей. Ведь Лариса Иосифовна тоже принадлежала к народу. И ни один Бенкендорф олицетворял народ, но и Пушкин тоже. Видите ли, эта критическая масса создается не быстро, но она создается. И параллельно со строительством управляемой демократии идет и консолидация таких центров кристаллизации гражданского общества.
А.ЧЕРКИЗОВ: И еще звонок
ЛЮДМИЛА АЛЕКСЕЕВНА: Хотела задать вопрос и на него ответить. Вы понимаете, что 90-е годы, когда собиралось по 500 тысяч на Манежной они отвратили народ от таких массовых выступлений. Сергей Адамович прав, — консолидация происходит сейчас только на микроуровне.
ЛЮДМИЛА ПЕТРОВНА: Мне конечно крупно повезло в 60-е годы быть знакомой с Юрой Галансковым и с Верой Ласковой. И у меня дома печатался самиздат и воззвания по этим страшным и жутким судебным делам. Я счастлива, что есть такие люди, как Сергей Адамович, Людмила Михайловна Алексеева, и как Лариса Богораз.
НИКОЛАЙ: Я бы высказался по делу Сутягина. Там, конечно, видимо нет использования закрытой информации, но мне кажется, что факт измены налицо, и я рад, что присяжные восстановили в нашей стране разницу между лояльностью государству и изменой государству.
С.КОВАЛЕВ: Относительно дела Сутягина. Знаете, многие говорят, что это крах системы суда присяжных. Знаете ли вы, что суд присяжных не слушал выступлений независимых экспертов, работающих в Минобороны. Судья под предлогом закрытости материала не дала присяжным выслушать эту важную экспертизу. И это не единственное нарушение.
А.ЧЕРКИЗОВ: Мне очень жаль, что время наше истекает. Напоминаю, что у нас в гостях сегодня были Сергей Ковалев, правозащитник, Арсений Рагинский, председатель правления Международного общества «Мемориал» и Флора Литвинова, мать Павла Литвинова. Мы отдали дань памяти недавно умершей Ларисы Иосифовны Богораз. И на этом — до свидания.




Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире