'Вопросы к интервью

К. Ларина Давненько мы не брали в руки шашек с Михаилом Захаровичем Левитиным в этой студии. Здрасте, Михаил Захарович!

М. Левитин Привет!

К. Ларина Напомню дорогим друзьям, сегодня в гостях у нас Михаил Левитин – режиссёр, художественный руководитель московского театра «Эрмитаж». Вам напомню также, друзья, номер SMS +7 (985) 970-45-45 для ваших вопросов. С Новым годом вас, Михаил Захарович!

М. Левитин С Новым годом вас и друзей.

К. Ларина С каким чувством вы лично вошли, вступили в этот год?

М. Левитин Вы знаете, расстался ужасно. Расставался с ощущением, что на другое утро либо не проснусь, либо проснусь с кошмарным чувством. Но проснулся с дивным чувством победителя, как будто я уже прожил…

К. Ларина Что всё кончилось.

М. Левитин …Прожил 2015 год, всё у меня пошло, всё закончилось, и тот самый юбилей, который грядёт, удивляя меня. И мне почему-то сейчас хорошо, я поувереннее.

К. Ларина Тьфу-тьфу-тьфу.

М. Левитин Тьфу-тьфу. Я не знаю, почему.

К. Ларина Юбилей – да. Я боялась про это говорить. Думаю: не любит Захарович, когда говоришь про эти юбилеи.

М. Левитин Фиг с ним! Извините меня, дорогие слушатели. (Смеются.)

К. Ларина У нас сегодня свободный разговор.

М. Левитин Свободный разговор. Но на самом деле – ничего. Я же не отмечаю дни рождения. Пусть что-то я отмечу в касках на руинах.

К. Ларина Давайте тогда расшифруем, почему в касках – потому что театр «Эрмитаж» становится на масштабную реконструкцию. Я знаю, что вы на Большой сцене уже не работаете, да?

М. Левитин Да, давно.

К. Ларина По сути, на Большой сцене ваши спектакли можно увидеть в других театрах.

М. Левитин Да.

К. Ларина В каких театрах вы показываете?

М. Левитин У Фоменко и у Гинкаса с Яновской – всё.

К. Ларина И теперь когда «Эрмитаж» вернётся-то?

М. Левитин Как обещают мне, а я почему-то верю: 1,5 года – 1 год и 8 месяцев. Так мне обещают. Но это же какой простор у меня!

К. Ларина А надо вам вообще эту реконструкцию? Там что, всё рушилось?

М. Левитин Надо. 170 лет без ремонта.

К. Ларина Да ладно?

М. Левитин Вы простите, этому стоило посвятить…

К. Ларина Вот строили люди раньше! (Смеются.)

М. Левитин Да, 170 лет без ремонта, понимаете. Единственное, что я бы отметил – был такой моновечер. Я говорил о первой встрече Таирова с Коонен. Мне жалко с ними расставаться, скажу вам честно, потому что мне кажется, что когда переделают всё это, у меня сбегут все тени из театра. Станиславский, Мейерхольд, Таиров, Коонен, Эйзенштейн – все убегут. Вот это я провёл с большим удовольствием. Вообще как бы подбиваю свои отношения с ними. Я вам скажу, сейчас будут съёмки передачи… Удивительно, ведь с этого же многое и началось для театра. Сейчас будут съёмки четырёх моих передач про ОБЭРИУтов. Почему сейчас? Почему не год назад? Почему не два года назад? Почему я вышел на это только сейчас? 15-го числа эти съёмки про всех них. Почему я зациклил пребывание в этом помещении Хармсом, Введенским, Заболоцким, Олейниковым? Почему сейчас?

К. Ларина Ну, почему сейчас?

М. Левитин Не случайно. Начинается какая-то моя новая эра. Я этому обстоятельству должен быть доволен, потому что мне скучно предельно жить своей стабильной прежней жизнью. Мне она кажется стабильной. Можете представить себе, без Большой сцены? Стабильной. Я не страдаю…

К. Ларина Мне кажется, что вы единственный человек в СССР, у которого стабильная жизнь.

М. Левитин Вы знаете, да, она стабильная. Я не понимаю, что, собственно, я потерял. Ну, так чуть-чуть равновесие иногда теряю, голова кружится, а потом опять восстанавливаю.

К. Ларина То есть вы быстро находите замену каким-то выбитым табуреткам из-под ног?

М. Левитин Книги. В основном книги. Я написал сейчас книгу о Пётре Наумовиче по заказу театра.

К. Ларина Я про это хотела отдельно поговорить. Я об этом услышала совершенно случайно, по-моему, в эфире канала «Культура», где вы принимали участие в передаче, посвящённой юбилею как раз Камерного театра. И там вы сказали, когда говорили «другой театр», «такой театр», про театр Фоменко. Как книга называется? Теперь-то уже скажите.

М. Левитин Я боюсь её назвать, потому что название такое удивительное.

К. Ларина Ну скажите. Потому что я думала – когда придёт Левитин, первое, что я спрошу: «Как же называется эта книга?»

Будут съёмки четырёх моих передач про ОБЭРИУтов
М. Левитин «В поисках блаженного идиотизма».

К. Ларина Ну прекрасно!

М. Левитин Да. Я думаю, что её купят, даже не зная, кто такой Фоменко. (Смеются.) Эта книга написана по заказу театра и по заказу семьи. Полгода они пытались уговорить меня, убедить меня в этом. Они – чудные люди. Но я так любил Петра… Я даже Майе рассказывал, его жене, что я сидел за столом, а он меня за икру хватает и говорит: «Это не пиши! Это не пиши!» – потому что это живые отношения. Я убеждён абсолютно в том, что у меня с моими любимыми людьми остались отношения. Я их не собираюсь терять. Я сегодня ехал к вам и говорю в машине шофёру: «Ух, какой на Васю Аксёнова похожий человек перешёл улицу. Как я был бы рад, чтобы это был Вася Аксёнов!» Мне хочется, чтобы они все ходили. А Петя – уж тем более. Только недавно ушёл…

К. Ларина Вы же совсем разные. Вот это удивительно. Вы когда пишете про другого режиссёра, вы своё режиссёрское чувство давите, душите?

М. Левитин Я душу только в связи с Петей. Я говорю о том, что без Пети жизнь потеряла для меня некий смысл, мне не с кем вести внутренний диалог. Он же всё смотрел. Каменькович, когда приходил, говорил: «Вот единственный режиссёр, спектакли которого смотрят все – наш художественный руководитель». Это правда, он всё смотрел у меня, он везде был у меня. Это странно, ведь он же человек не такой уж щедрый на любовь, мягко говоря, много испытавший. Но тут у нас возникло какое-то доверие. Я даже это дружбой не хочу называть. Он рассердился бы: «Какая дружба? Дружба между режиссёрами?» Это какое-то чудное и сильное чувство. Вот как Каменькович говорит: «Я такого не считал, чтобы два мужика так объяснялись в любви друг другу». А там идёт диалог фактически.

К. Ларина И это удивительные вещи. Повторяю опять же, что два абсолютно разных театра. Даже не то что разных, а противоположных друг другу, на двух разных полюсах – театр Фоменко и театр Левитина. Где есть пересечения, скажете?

М. Левитин Пересечения очень сильные в восприятии жизни. Не в способе существования, а в восприятии жизни очень сильные. Ничего не стоило ему с любого места начать в своей жизни разговор со мной, зная, что я абсолютно знаю, про что он говорит, и продолжу, и разовью, и пойдёт, пойдёт, пойдёт… И потом, хулиганства внутри так много, веселья так много и легкомыслия долгое время (долгое время – повторяю) так много, что это объединяло совершенно полностью.

К. Ларина А можно так спросить? А какой из спектаклей Фоменко вам лично ближе всего?

М. Левитин Ближе всех «Тарелкин» и «Просвещение».

К. Ларина Я тоже подумала про «Тарелкина».

М. Левитин «Смерть Тарелкина» и «Просвещение». Для меня ближе прошлое, хотя я очень люблю и «Мастерскую».

К. Ларина Я напомню. «Смерть Тарелкина» была поставлена в театре Маяковского, который очень быстро…

М. Левитин В театре Маяковского, да. Ну, довольно быстро.

К. Ларина Или нет? Или не в «Маяковке»?

М. Левитин В «Маяковке», в «Маяковке». Он ставил это сначала на Малой сцене, где я и смотрел, а потом перенёс на Большую из-за успеха. Но это было при Охлопкове. А потом Охлопков был уже на уходе, и пришёл Гончаров. И Гончаров имел претензии к этому спектаклю, у него были претензии, хотя с Петей у него отношения сложные, потому что его ученик. И у них там всё… Ну, я пишу об этом много.

К. Ларина Когда книжка выйдет?

М. Левитин Они говорят, что в марте. Издаёт «Искусство – XXI век».

К. Ларина Я думаю, что, может быть, мы по этому поводу отдельно ещё встретимся, когда книга выйдет.

Начинается какая-то моя новая эра. Я этому обстоятельству должен быть доволен
М. Левитин Отдельно, надеюсь. Я так хочу, чтобы она понравилась. Я её странно писал. Вот мне сказали: «Напиши». Я сейчас очень послушный. Вы, Ксюша, не представляете, с каким послушным человеком вы разговариваете. Я могу ставить спектакли на заказ, они доставляют мне огромное удовольствие. Замыслы свои только очень крупные мне хочется воплотить, как сейчас «Лира» и как скоро «Дон Кихота». Вот мне хочется только крупные воплотить. Ничего между этим. Ну, так изредка только.

К. Ларина А кто заказ даёт, интересно? Кто нынче даёт заказ?

М. Левитин Заказ внутренний или заказ труппы, или заказ жизни.

К. Ларина Или какой-нибудь артист придёт и скажет: «Хочу вот это сыграть, давайте поставим»?

М. Левитин Нет, этого никогда не было. Это бы разрушило взаимоотношения какие-то внутри театра. Всё-таки они ко мне внимательны. Что я хочу – то, в общем, и делается.

К. Ларина Подождите, давайте ещё про литературу. Всё равно это как бы литература, которая на грани с театром.

М. Левитин Она – литература очень…

К. Ларина А вот Таиров, который тоже в вашей жизни, как я понимаю, герой неслучайный? Я даже в какой-то момент подумала: наверное, Михаил Захарович считает себя его каким-то наследником, продолжателем.

М. Левитин Нет!

К. Ларина Нет? Я напомню, что книжка вышла про Таирова в «ЖЗЛ».

М. Левитин Да. Мне сказал Кама Гинкас, когда пришёл поздравлять с этим таировским юбилеем, праздником книги: «А я написал, прочти в Интернете, о Мише, о Таирове и обо мне. Это книга обо всех нас». Это книга о режиссёрах. Это портрет режиссёра через судьбу многозначную, очень трагическую. Вот и всё. И связан, конечно, был. С 13 лет Коонен, и переписка с ней, и дружба.

К. Ларина А как это случилось?

М. Левитин Вот я книжку нашёл. Я нашёл в букинистическом магазине книгу о Камерном театре.

К. Ларина Это здесь было?

М. Левитин В Одессе, в седьмом-восьмом классе. Книга была ужасная, самая известная книга Державина, такого человека как Константин Державин, но она была очень тяжёлой книгой, наукообразной – невозможно читать. Но картинки были блестящие. И в книгу был вложен некролог Таирова. Надо же! Я ничего не знаю, о ком написано, а уже некролог. Статьи о гастролях в Париже, статьи о гастролях в Одессе. Какой-то собиратель сдал эту книгу. И эта книга мне раскрыла возможности театра.

Мне очень скучно, Ксюша, жить, потому что я не реагирую даже на то, на что вы реагируете. Я реагирую только на прошлое этого великого русского и мирового театра. Я реагирую на прошлое. Оно неисчерпаемо! Неисчерпаемо, что бы мне ни говорили: «Будущее, будущее!» Будущее – посмотрим. Они пережили. И когда я вдруг обнаружил, что Таиров утонул, как Атлантида, нет ни театра, ничего – это, конечно, на меня произвело страшное впечатление. Я даже сейчас новости узнал, когда мне рассказал Писарев, что дверь-то, оказывается… Я входил с Бронной, а дверь-то, оказывается, они забили, заложили кирпичами.

К. Ларина Замуровали.

М. Левитин Замуровали. Они сумасшедшие. Они просто сумасшедшие! Ну, вот так всё и замуровано.

К. Ларина Подождите. Дальше? Нашли книжку.

М. Левитин Нашли книжку, прочли книжку (это я о себе во множественном числе). И стал немножко интересоваться Камерным.

Чуть-чуть равновесие иногда теряю, голова кружится, а потом опять восстанавливаю
К. Ларина А театр уже был в вашей жизни как некая мечта зыбкая?

М. Левитин Скажу, что с пяти лет для меня был театр, и я его разыгрывал. Пусть в варианте Аркадия Исааковича Райкин был этот театр или в варианте клоунад. Он всегда был у меня. Я не изменился ни на йоту. Хоть убейте, не изменюсь! Это был такой свободный театр, где ты освобождаешь себя от прелести какой-то, от карнавала, который в тебе, и всё время воплощаешь его. Был всегда театр.

И кто же мне дал адрес Алисы Георгиевны? Мне, кажется, дал его режиссёр Одесского театра, был такой режиссёр Сапегин. Много было людей. Как я к нему попал? Я в ГИТИС готовился. А чтобы в ГИТИС готовиться, нужно было пройти практику рабочую. У меня же нет второго образования, а там нужен был в те годы второй диплом. Ну, кем-то я должен был быть взрослым, а я был маленький. Я его спросил про Алису Георгиевну. «Она живёт в театре Пушкина, кажется». Да, это Сапегин. И я написал письмо на театр Пушкина – и она мне ответила. Ну надо же!

К. Ларина А что вы написали?

М. Левитин Я написал: «Я вот так-то встретился с Камерным театром. Я ничего не понимаю о системе Камерного театра. Мне показалось по фотографиям, по всему, что это…» Вру я, сильно вру! Потому что к тому времени я услышал ещё и «Мадам Бовари» возобновлённую, всё одно к одному. Радиоспектакль величайший! Её услышал и рассказал свои впечатления от неё, огромные впечатления, мощные впечатления. Одним словом, ответила и даже мне немножечко подробно описала принцип занятий школы Камерного театра. У меня есть их этюды какие-то – то, что она мне написала. Больше никогда мы к этой школе не возвращались, потому что на самом деле в те уже более поздние годы школа эта выхолостилась. Ну, было что-то, как в 20-х годах: занимались телом, очень мощно голосом, техникой очень мощно занимались. Но там главным образом были они оба, была любовь.

К. Ларина Был, конечно, грандиозный вечер, посвящённый 100-летию Камерного театра в театре Пушкина, который сделал Евгений Писарев, главный режиссёр, и всю драматургическую линию писала Лена Гремина. Я не знаю, насколько на вас он произвёл впечатление, как на меня. Я просто была переполнена какими-то невероятными чувствами – и слезами, и радостью, – потому что это действительно какое-то восстановление исторической справедливости.

М. Левитин И уже прекрасно.

К. Ларина И Жене говорила после спектакля (именно после спектакля этого), что необходимо его включить в репертуар, потому что его будут смотреть. Там история человеческая, там очень сюжетная история. Правда же?

М. Левитин Дай бог, чтобы смотрели.

К. Ларина Или вас что-то смутило в этом?

М. Левитин Меня смутило только одно. Меня не смутил Женя Писарев, к которому я отношусь, как мне кажется, с настоящей симпатией. Кто-то должен был сделать это. Кто-то.

К. Ларина Кто как не он?

М. Левитин Повторяю – кто-то. Женя Писарев или Рома Козак, не успевший это сделать, или кто-то иной. Меня единственное, что смутило – что нет голоса Алисы, нет музыки Камерного театра, и эти картинки из спектаклей Камерного театра сомнительные.

К. Ларина Реконструкция, да?

М. Левитин Да.

К. Ларина Реконструкция спектаклей. Я объясню нашим слушателям, что Евгений Писарев по фотографиям смоделировал возможные фрагменты из спектаклей Таирова.

М. Левитин По фотографиям моделировать невозможно. А вот что касается самой истории – он её показал сердечно. И надеюсь, что каким-то образом моя книга какую-то роль сыграла. Я там угадывал свои ходы абсолютно. Но дело даже не в моих ходах и не в том, кто главнее в Камерном театре. Главное, что он это сделал. И главное, что это выдержало пространство, потому что пространство Камерного театра никого не выдерживало. Все говорили: «Алиса прокляла̀». Прокля̀ла или прокляла̀?

К. Ларина Прокляла̀.

М. Левитин «Алиса прокляла̀». – «Ничего, – говорю, – Алиса не прокляла, это выдумка!» Но вписаться в сцену Камерного театра невозможно! Даже Равенских, который там работал главным режиссёром, с трудом вписывался. Этот спектакль выдержал. И говорят, ещё есть пара спектаклей у Писарева, где выдерживают они это пространство. Значит, они имеют право там жить.

Без Пети жизнь потеряла для меня некий смысл, мне не с кем вести внутренний диалог
К. Ларина Вы наверняка обратили внимание, как закольцованы в истории многие сюжеты? Конечно, сегодня совсем другое время, «вегетарианское», понятно, мы все про это говорим. Но то, что инкриминируют сегодня художнику, очень похоже. Я говорю, там многие тексты как будто бы писал нынешний министр культуры – по стилистике, по набору обвинений, сомнений и какого-то недоверия. Почему это всё повторяется, скажите?

М. Левитин Вы знаете, я начинаю думать сильно, что если там это повторялось по причине такого понимания идеологии, будем говорить, сталинской…

К. Ларина А что там такого было в таировском театре? Он, что писал «долой Сталина и коммунизм!»?

М. Левитин Ничего не писал. Но Сталин в 1932 году, никогда не видя ни одного шматочка Камерного театра, написал: «Это буржуазный театр, чуждый нам». Почему он это написал? С чьей подачи? Ну, у Камерного театра были поклонники, такие как Калинин, как Ворошилов, они же оттуда не выходили. И они защищали сильно Камерный театр, очень сильно. Ну, вот он написал это. Ну, буржуазный – и буржуазный. Кому они нужны, мол?

Может быть, там есть один сюжет, мной в книге не апробированный совершенно. Я его не трогал в книге, но сюжет очень важный. Там был директор Камерного театра одно время короткое (потом Таиров стал) Пикель. Вот этот самый Пикель был свидетелем на очень важных процессах. Он был троцкист. А может, и не был троцкистом. Но он был картёжник и игрок. В камере его уговаривали, играя с ним в карты… Крупные, партийные люди играли с ним в камере в карты. Он ел хорошо, питался хорошо. Уговаривали его выступить. Этого Пикеля расстреляли в конце концов, пообещав ему волю. Что-то эта тема Пикеля крепко вошла.

Потом он влип ещё в одного расстрелянного человека – в Левидова. «Заговор чувств»… Не «заговор чувств». Не помню. «Заговор равных». Он влипал в постановки троцкистов так называемых: Кулиша, Левидова, директора Пикеля. Он влипал. Вот это странная история. Откуда он знал, что у Сталина желание окрестить Россию заново? Откуда он знал? Он взял и «Богатырей» сделал. Он думал, что там издевательство над церковью… Там было сильное издевательство над религией, это правда, я всё это читал и знаю. Но он не знал, что это новый курс страны. Он влипал. Он неудачлив.

К. Ларина Он так и не понял, что случилось с ним?

М. Левитин Он просто чуть не умер.

К. Ларина Он в итоге умер.

М. Левитин Ну, тогда ещё «Богатырей» он пережил. А потом случилось самое страшное. Вот то, что сейчас, к сожалению, происходит – самое страшное. Это – соединение театров. Это очень жестокая вещь.

К. Ларина Его соединили с театром Охлопкова.

М. Левитин Охлопкова. Охлопков был парень очень замечательный, талантлив и очень простой, просто простой. Ему в глаза говорил Таиров: «Вы прораб, а не художественный руководитель», – и так далее. Но вот это соединение – это вещь очень опасная, соединить два театра. Можно соединить на время, чтобы они пожили в одном помещении.

К. Ларина Вы же понимаете, Михаил Захарович, тогда то соединение таировского театра с охлопковским было обусловлено всё-таки больше идеологическими причинами.

М. Левитин Идеологическими, да.

К. Ларина Чтобы прихлопнуть другого вот этим сильным молотком, молотом, который держал в руках Охлопков.

М. Левитин Сами себя.

К. Ларина Прихлопнуть буржуазный несчастный этот театрик.

М. Левитин Безусловно, Ксюша.

К. Ларина Когда сегодня соединяют театр «Шалом» с театром «Ромэн» – мне это не очень понятно. (Смеются.)

М. Левитин Ну так все погибнем же, в конце концов, и евреи, и цыгане. Все должны идти вместе.

К. Ларина Потом мне скажет Капков, что я вру по радио. На самом деле «Шалом» соединили (тоже не лучший вариант) с театром «Центр драматургии и режиссуры». Вы думаете, вас избежит эта участь?

М. Левитин Не дай бог!

К. Ларина Вы с кем бы хотели соединиться, с каким театром?

М. Левитин Я хотел бы с Михаилом Захаровичем Левитиным и с его труппой, которая создавалась 35 лет. Надо вам сказать, что я доверяю Сергею Александровичу, который мне обещал всяческую помощь, и письменно обещал. И я надеюсь, что так…

К. Ларина Наивные. Наивные художники.

М. Левитин Вы знаете, какая интересная история?

К. Ларина Вот жизнь вас не учит.

М. Левитин Не учит, не учит. Причём я хотел вам рассказать одну вещь, которая мешает мне, например, быть резким. Как это хорошо! Что-то мешает мне быть резким. Вы знаете, я обычно резок…

К. Ларина Но вы же выходите из себя, и часто?

М. Левитин Ну, теперь реже. А в защиту театра – просто не выхожу из себя, всё к богу обращаюсь. Мне Любимов Юрий Петрович сказал перед самой… Нет, не перед самой, обманываю. Мост был «Берлин – Москва», Швыдкой, он и я там что-то говорили. И вдруг он мне говорит: «А если что-то случится с вашим театром, вы что собираетесь делать? Бунтовать, как вы прежде бунтовали? Забастовки, газеты, радио?»

К. Ларина Я помню, кстати. Мы как раз тогда вместе переживали этот момент: забастовки, бунты.

М. Левитин Он говорит: «Так вот, Мишенька дорогой, в этот раз вас вынесут вперёд ногами, и никто не заметит». Я это запомнил. Не понял до конца. Я не собираюсь понимать до самого конца: как это меня вынесут, и никто не заметит? Но тем не менее я подумал (Юрия Петровича уже самого вынесли, и никто особо не заметил): что-то в этом есть, в этом есть какая-то правда. Какой-то момент общего такого равнодушия очень силён, дифференциация сильна: как-то все отдельно живут, очень отдельно, избирают что-то себе, избирают, кого-то любят, кого-то ненавидят, дружат вместе. Это мне непонятно, потому что я дружу со своим театром, со своим миром, со своим богом, со своими друзьями дружу, если можно сказать. Я надеюсь. У меня нет ощущения… Я не морочил голову департаменту ни на йоту. Вот не морочу, не хожу, не звоню – ничего. Ну, очень редко.

К. Ларина Ждёте?

М. Левитин Просто мне интересно, скажу вам честно. Мне интересно, чем это время отличается от другого. Неужели оно настолько равнодушное? Я сомневаюсь.

К. Ларина Это Михаил Левитин. Мы слушаем новости, потом продолжим нашу программу.

НОВОСТИ

К. Ларина «Медийное лицо». Вот как я вас обзову! Михаил Захарович Левитин – напомню, художественный руководитель театра «Эрмитаж», писатель, режиссёр, телеведущий. Вот он, «человек из телевизора». Всё из-за вас.

М. Левитин Я пришёл в дома. Когда меня перестали воспринимать, я сказал: «Знаете, что? Садитесь на кухне, и я сейчас войду в ваш дом».

К. Ларина «Я сам к вам приду». (Смеются.) Михаил Захарович, всерьёз теперь спрошу вас: почему вы ничего не говорите нигде про Украину, про Одессу? Вас наверняка же спрашивают. Почему молчите?

М. Левитин Нет, меня не спрашивают.

К. Ларина Нет?

М. Левитин Нет, меня не спрашивают, чему я рад. Это моя главная тема, так как я – человек, всё-таки герметично существующий часто очень. Я хочу посетить могилу родителей. Странно, что я так говорю. «Ах ты, боже мой, он хочет посетить могилу родителей!» Но я такой сын, который это делает регулярно. У меня не получается поехать в Одессу. Для того чтобы говорить об Одессе, я должен походить, несколько дней пожить, поговорить с отцом и с мамой там на кладбище, я должен понять, что происходит. Про Украину я говорить ничего не могу. Ничего не могу! Не знаю, почему я себя как-то ограничиваю в этом. Я не перестал её любить.

К. Ларина Там друзья у вас тоже есть в Одессе, наверное?

М. Левитин Никого.

К. Ларина Никого не осталось?

М. Левитин Вы представляете, кроме этой могилы… У меня умерли все одноклассники, и только два-три уехали, где-то по миру разбросаны. В Москве – никого. Никого! У меня никого нет. Моей Одессы как таковой нет. Она уходила вместе с людьми. Поеду, мы с вами встретимся, и я вам расскажу.

К. Ларина Я, конечно, должна была спросить. Ну а как? Потому что когда написано у человека «место рождения – город Одесса»…

М. Левитин И Украина.

К. Ларина Да, сразу же возникает… Я думаю: наверняка этот человек должен испытывать какие-то невероятные чувства болезненные.

М. Левитин Мне, конечно, неприятно.

К. Ларина Вы же следите, интересуетесь тем, что там происходит.

М. Левитин Знаете, что такое правда для режиссёра? Это когда ты своими глазами видишь происходящее рядом с тобой на улице. От того, что ты прочтёшь газету или увидишь по телевидению, ты ничего не поймёшь.

К. Ларина В телевизоре – особенно.

М. Левитин Мне надо опять обнять Одессу, взять Одессу в себя немножко, потому что я ничего о ней сказать не могу.

К. Ларина Мы же существуем всё равно в перевёрнутом мире, про это тоже много говорили. Даже представить себе в страшном сне невозможно было такую ситуацию, которая сегодня, такие отношения – почти в состоянии войны практически.

М. Левитин Вы знаете, что, Ксюша? Когда вам нужно в кармане достать какой-то предмет и вы берёте пальто или пиджак, чтобы достать предмет, вы никогда руку не опустите в тот карман, где этот предмет находится – вы сначала опустите в другой карман. Поэтому то, что нам кажется странным, невозможным, и есть кривая жизни. Это очень странное моё восприятие. Никто бы никогда не заподозрил, что эта страна – половинка твоего тела, твоей души – станет твоим врагом. Никто бы никогда не заподозрил. Никто. Но, вероятно, жизнь только это предлагает. Вот у меня ощущение: только это предлагает. Как находить выход – это уже совершенно другой разговор.

К. Ларина Вы же видите… Опять возвращаюсь к состоянию умов, эмоций и чувств на сегодняшний день, если говорить об обществе. Вот вы говорили в предыдущей части о равнодушии, которое просто сегодня людей косит. Это мы видим. Действительно, и Любимова вынесли так, что никто и не заметил. Да мало ли что случилось за это время, что общество не заметило. А с другой стороны, разве вы не замечаете этой агрессивности, которая стала какой-то зашкаливающей за последний год? Как это тогда совмещается: с одной стороны – апатия и равнодушие, а с другой стороны – готовность убить?

М. Левитин Это зависит от того, как смотришь. Всё-таки я очень погружён… Вот вы говорите, и я как будто пытаюсь выйти из своей раковины. Я очень погружён в самосохранение. Я хочу сохранить театр таким, как я его вижу. Как у Вольтера: «Давайте возделывать свой сад!» Я до сих пор уверен, что это немаловажно для общей ситуации. Мы стали очень политизированы. Вот это я говорю на «Эхе Москвы», которое само по себе политическое такое место. Мы стали очень политизированы. Мне кажется, мы втянуты в какую-то работу. Мы втянуты очень сильно в работу.

Я не поддаюсь. Я не поддаюсь! Я продолжаю жить ощущением удачи для всех, для себя и для ребёнка (я имею в виду маленькую свою). Конечно, я могу поднять руки к небу и крикнуть: «Боже мой, что будет с моей дочерью?!» Но я понимаю, что так кричат миллионы. Почему так должен кричать я? Нет-нет-нет! Я говорю моей дочке, что надо сделать для того, чтобы жить, что надо сделать для того, чтобы существовать – это я ей говорю. Но что надо сделать для того, чтобы отчаиваться, я ей не говорю, я её не посвящаю в такие вещи. И желаю до конца не углубляться. Вот это очень странная вещь: до конца не углубляться.

К. Ларина То есть всё равно, если говорить об этом списке приоритетов, самосохранение – главное? В высоком смысле этого слова.

М. Левитин Самосохранение театра и себя, своего искусства. Вы знаете, я когда-то написал одну вещь, такая строчка у меня была: «Он боялся за себя, потому что убивали не его, а замысел». Вот этот замысел театра, художественный замысел свой для меня очень важен. Можно сказать: «Какой вы аполитичный, какой вы плохой гражданин!» Это неправильно.

К. Ларина Нет, я так не скажу. Я скажу про другое. Я опять же возвращаюсь к истории Камерного театра и к этому спектаклю, который был показан в память о театре в театре Пушкина. Вещь, которая многих потрясла, в том числе и людей, которые большую жизнь прожили (я разговаривала тогда с некоторыми актёрами, режиссёрами) – это когда со сцены читали выдержки из собрания Комитета по делам искусств, который осуждал действия Таирова как художника и резюмировал, что этот театр чужд народу.

М. Левитин Это моя книга, это главы из моей книги.

К. Ларина Хорошо. Я это не вам рассказываю, а напоминаю людям.

М. Левитин Видите, это моя позиция, я это делал.

К. Ларина Поразительные вещи там говорили люди, которые находились за метр от ямы, в которую они потом упали – и Михоэлс, и Мейерхольд особенно.

М. Левитин Мейерхольд был очень злобным.

К. Ларина Станиславский. Как это объяснить, когда коллеги в один голос соглашались с позицией партии и правительства, осуждая действия своего коллеги, называя театр чуть ли не «позором советского искусства»? Как это может быть?

М. Левитин Вы знаете, Ксюшенька…

К. Ларина Самосохранение?

М. Левитин Самосохранение – частично. Частично – вера в то, что не в дерьме живёшь. Это очень важная вера для художника, что ты не в дерьме живёшь. Потому что если поверить, что ты живёшь в дерьме, ты просто должен жить в дерьме. Вот и всё. Это первое – вера. То, что называется «патриотизмом», присутствовало очень сильно в те годы. Это у нас его мало или нет вообще, а там он был. И инстинкт самосохранения, конечно же, просто физически.

Но чего Станиславскому бояться было, я не знаю. Кроме Немировича ему никого бояться не надо, он просто был независимой фигурой. Но одновременно с этим посмотрите, что происходило (этого нет в спектакле Писарева). Когда начались гонения на Мейерхольда, единственный человек, который отказался говорить о нём плохо – это был гонимый и практически уничтоженный Таиров. Единственный человек. Это зависит, может быть, ещё от какой-то внутренней порядочности. «Падающего подтолкни – это не для тебя». Но надо понять, что падает. Никак не поймёшь, кто падает, с какой стороны кто падает, понимаете. В наших разговорах непонятно: там падают или здесь падают. Кто падает?

К. Ларина «Или я падаю?»

М. Левитин «Или я падаю?» Это совершенно невозможно понять. А ударить по Таирову, прихлопнуть Таирова – одно удовольствие.

К. Ларина Но тем не менее ваши спектакли, спектакли Левитина – они всё равно окисляются сегодняшним днём, это соприкосновение происходит. Вы их ставите, как вы говорите, не в этой своей скорлупе, не в этом отдельном мире.

М. Левитин Конечно.

К. Ларина Это вам так кажется. Ваша любая работа, даже детская – она всё равно отвечает на то, что происходит за окнами, она так это воспринимает, она резонирует.

М. Левитин Вы знаете, это тоже сложный разговор.

К. Ларина Разве нет?

М. Левитин Я очень боюсь, что сейчас наши слушатели не поймут, что же говорит этот странный субъект, который давно у вас не был. Что же он там говорит? Непонятно. То ли он трусит, то ли он не хочет ввязываться. Понимаете, даже не в этом дело. Вот если вы всё-таки пришли на «Лира» и посмотрели «Лира», в который сильно введена инъекция улицы в лице Шуры Каретного, работающего в моём театре… Как Шура каретный трактует короля Лира.

К. Ларина Это Александр Пожарский.

М. Левитин Саша. А потом играет Кента, а потом играет Глостера, как это всё происходит. Как существует сам Кент, ссылаясь на Толстого. Вы бы поняли, что я свободен благодаря новому времени. Я свободен благодаря тому, что прошло очень много времени, и я где-то живу в довольно таком расхлябанном, расхристанном мире и не без удовольствия показываю, какой он расхлябанный и расхристанный. Но внутри меня либо Филиппов, либо я, либо кто-то, у кого есть настоящие мысли и который понимает, что он помрёт. И он не может помереть вместе со всеми, а помрёт он своей смертью, как и все. Это надо просто понять: своей смертью.

Вы знаете, с чего начался этот «Лир»? Мне трудно это рассказать. Я проснулся утром и сказал себе: «Господи, боже мой! Феллини никто уже не помнит. Никто не помнит Феллини! Что ты продолжаешь этим заниматься? Раздай государству!» И я Филиппову позвонил и говорю: «Миша, мы отдадим им всё. Пусть возьмут «поляну». Не боремся за «поляну», отдадим «поляну». А так как Миша разделяет со мной очень много похожего (Филиппов Михаил Иванович), то мы отдали «поляну». И мы в первой части поняли, почему он, собственно, раздаёт. «Да возьмите, заткнитесь, молодые! Берите, вы, молодые!» А что дальше молодые вытворяли – это уже другое дело. Это даже не отношения отцов и детей. Это отношение к миру.

Я помню, когда я сидел у Швыдкого в какой-то передаче, а мне из зала крикнул один тип: «Отдайте «поляну». Я это забыть не могу. И я проснулся…

К. Ларина В смысле – «театр отдайте»?

М. Левитин Да. «Отдайте «поляну». И я проснулся, потому что в этот момент там сидела охрана, кто-то на меня нападал. Давно было. И я что-то проснулся: «Что-что? Что?!» Я не хотел её отдавать. Потом этот тип (никто не видел и не знает) шёл за мной дальше. Оказался сын очень известного замечательного писателя нашего. Он шёл за мной, этот мальчик, в коридоры и говорил: «Извините, пожалуйста, что я так». Я говорю: «Главное – маме не скажите, что вы так пробросили такую мощь мне. Я проснулся зато, уже хорошо».

И мы начали строить, ведь никому же непонятно, с чего этот Лир вдруг говорит: «Бери! Бери! Бери!» Девочка есть? Есть. Маленькая есть? Есть. Улыбается тебе? Улыбается. Любит тебя? Любит. Займись ею, и всё. А вот то, что ты ею не хочешь заниматься, то, что твои нервы не выдерживают – это свидетельствует о том, что деградируешь. За каплю любви человек может уступить всё. За каплю любви! Вы знаете, моя тема одна – любовь. То, что я уже перешёл на любовь ребёнка к себе, свидетельствует о моём возрасте, конечно. (Смеются.) Но тем не менее вот эта капля любви – об этом всё.

У нас же там Корделия маленькая, она – главная. Они – большие тётки. Там непонятно, кто эти жёны, там ни одна жена не названа. Там вообще жён нет, все от Святого духа. Это вообще какая-то история… Я так обожаю этот спектакль! Он такой вольный! Бархин оформил, Филиппов играет. Григорий Михайлович Кружков получил первую премию за лучший перевод «Лира». Это новый перевод «Лира». Я поставил. Театр работает потрясающе! Даша Белоусова, Ира Богданова… Всё чудно! Но он так редко идёт. Кто-то зашёл, быстренько посмотрел – и убежал.

К. Ларина А почему редко? Потому что сложно технически?

М. Левитин Он технически довольно сложный. Но зато написал впервые в жизни Гаевский большую статью. Гаевский вообще о живом театре не очень пишет, он исследователь сейчас в основном, да всегда почти. И написал много. И писатели все приходят, приходят, хвалят, хвалят – а критиков нет. Я думаю: «Ну, их и нет».

К. Ларина А народ-то ходит?

М. Левитин Полный зал!

К. Ларина Так чего вам эти критики сдались?

М. Левитин Сдались мне, потому что мне хочется, чтобы ребята мои всё-таки поняли, что я их не дурю, не дурачу.

К. Ларина Разве полный зал – этого недостаточно? Я вас умоляю.

М. Левитин Достаточно. Они за мной так идут, Ксюша! Если бы они за мной так не шли, я вообще бы тут не сидел. Я бы сказал: «Не хочу!»

К. Ларина Писал бы книжки.

М. Левитин Писал бы книжки, действительно. Это очень неплохо. Вы говорите сейчас о моей позиции социальной. Я делаю очень интересную работу. Я сейчас до «Дон Кихота» между «Лиром» делаю работу, которая вас заинтересует – по мотивам советских оперетт, только советских, называется «СССР». Я делаю такую работу. В основе её – диалог четырёх соавторов из моей книги «Чушь собачья», придумывающих опереточное либретто идеологического характера. И эти опереточные либретто придумывают они в саду «Эрмитаж». Я хочу сад «Эрмитаж» вывести с собой туда. И они его придумывают, четыре человека на скамейке. И к ним приходит советская оперетта: Милютин, Дунаевский, Богословский, Листов, «Москва, Черёмушки» Шостаковича. К ним приходят эпохи, эпохи, эпохи вот в этом выражении. Называется «СССР». Это очень интересное для меня зрелище.

К. Ларина Это вы у себя делаете?

М. Левитин У себя. Представьте, у человека ничего нет.

К. Ларина Вот этим спектаклем надо открывать театр «Эрмитаж» новый.

М. Левитин Конечно, нужно открывать. Ну, это мы объясним уже Сергею Александровичу.

К. Ларина А «Дон Кихота» вы какого делать будете?

М. Левитин Булгаковского. Я точно вам не назову. Вы умеете вытаскивать щипцами из человека, но я не назову, кто Кихот. Для меня главное было – обнаружить Кихота моего. Это очень странный Кихот. Это такое состояние души моё сегодняшнее. Единственное, что я вам скажу – началось это тоже необычно, тоже благодаря вашему искусству радио. Я вдруг слышу такую вещь… Вам это понравится, потому что это интересно.

К. Ларина Ну-ка?

М. Левитин Я слышу такую вещь. То ли по радио, то ли по телевизору… По-моему, по радио говорят: «В одном из монастырей обнаружена плита, – «Кихота» я хотел поставить и раньше. – По предположению учёных, почти по их уверенности, там похоронен Сервантес. Эксгумировать будет очень легко. Во-первых, сплошной артрит. Во-вторых, нет руки. В-третьих, нет глаза. В-четвёртых, ещё чего-то нет». Вы понимаете? Когда я это услышал, думаю: «Боже мой! Боже мой!» Конечно, мне стало невыносимо больно, что моего Сервантеса, Кихота превратили в такой ужас, в такой кошмар!

К. Ларина Какой-то Франкенштейн. (Смеются.)

М. Левитин Да. Из самых лучших побуждений в итоге… И теперь зная то, чем я живу, мне близкие говорят: «Благодари бога, тебя камнями не побили, руку пока тебе не отрезали, глаз тебе не выбыли. Артрит пока, может быть, в зачаточном состоянии есть, но это неизвестно. Благодари бога». И так захотелось пожалеть всех этих людей!

А потом, вы знаете, ещё была одна замечательная вещь. Он даже не знает, как он на меня повлиял. Мне кажется, я не пользуюсь категорически, но я в каких-то отношениях с Олегом Павловичем Табаковым, в каких-то своих очень узкоинтимных отношениях. Когда-то я его просьбу выполнил одну с актёрами, когда студии не было ещё, «Табакерки», и он помнит. А он всё помнит, он благодарным быть умеет. И он мне вдруг сказал: «Ты хочешь сохранить себя?» Я говорю: «Конечно, и театр, и себя. Конечно, хочу». – «Ставь только великие произведения, которые ты хочешь поставить. Только великие». Сам он этого не делает, вот что интересно. Сам он этого не делает почти, а мне посоветовал. И я вдруг понял… Во-первых, будет поздно, я их никогда не поставляю. Никогда не поставлю больше! А во-вторых, он прав. Пусть рядом со мной они будут, вот они двигаются, эти фигуры.

К. Ларина Всё-таки у вас там богатая уже книжная полка в театре, если говорит о классике. Какие там имена? Там одного Булгакова сколько!

М. Левитин Булгакова не очень много.

К. Ларина Ну как? «Зойкина квартира» и попытка «Мастера».

М. Левитин Попытка «Мастера» – это трагическая попытка, все же померли. Ну, просто ужас. Все померли: Гвоздицкий, Гусев, Храпунков, Чернова…

К. Ларина Марыся жива и передаёт привет из солнечного Бильбао. (Смеются.)

М. Левитин Марыся обожает передавать приветы из Бильбао, приезжала. Во-первых, как театр живёт без ОБЭРИУтов? Я не могу играть ОБЭРИУтов, мне негде их играть. Мне надо возобновить весь спектакль по той же причине – померли. Вот на 25-летие Люба Полищук…

К. Ларина Вы «Хармс!» имеете в виду? «Школу клоунов», да?

М. Левитин Я не могу «Школу клоунов». Я не говорю о «Белой овце», это вообще исключено. Какая «Белая овца»? Где я возьму это пространство? Это пространство мне не взять.

К. Ларина Какие у вас потери вообще в связи с этим в репертуаре? Много?

М. Левитин Колоссальные! «Безразмерное Ким-танго», «Белая овца», Домбровский, Чехов… Ну, начать и кончить. Я не могу вам даже передать, какие потери. Но для меня, вы знаете, чем хуже – тем лучше. Вот это самое главное, чем я должен был вооружиться и сказать вам в самом начале свой основной тезис. Мне: «Плохо, Михаил Захарович?» А я на это: «Чем хуже – тем лучше». Наступает очень сложный год, а я отвечу: «Чем хуже – тем лучше». А я не знаю, какие силы во мне проснутся. Сумею ли я преодолеть эту немыслимую сложность времени? Ну, не времени, а этих обстоятельств. Сумею ли вытащить людей? Сумею ли я выжить сам?

К. Ларина Подождите, а у вас что, есть сомнения, что вы вернётесь на свою сцену?

М. Левитин Ну да, конечно. У меня сомнения были в конце того года. В начале этого года…

К. Ларина Вы проснулись победителем.

М. Левитин Да, я проснулся победителем, у меня их нет. Но, конечно, оснований переживать и начинать думать: «Деньги кончатся, деньги кончатся, деньги кончатся…» Финансовая пропасть, как у Бендера – одна из самых глубоких, в неё можно падать всю жизнь. Это ясное дело. Деньги кончатся, деньги кончатся…» Мне нельзя об этом думать. Мне нельзя об этом думать! Я не могу людям говорить: «Да, ребята, в тяжёлое положение мы с вами попали. Давайте отразим в театре». Я не собираюсь это отражать в театре. Я не собираюсь! Я собираюсь отражать в театре победу духа над обстоятельствами, что практически очень тяжело. Ну, есть во мне это, живёт эта победа. Идиотская, конечно, вещь. А может быть, и не идиотская.

Обратите внимание, читаешь Хармса – сколько уродства там каждую минуту! Уродство, уродство, уродство, уродство… А хорошо! «Даже «Старуха»… – он говорит. – Да хватит! Я уже столько написал, брошу эту «Старуху» писать. Всё, уже надоело мне писать эту «Старуху». Уж я больно углубился в свои комплексы по поводу голода, по поводу безденежья, по поводу гибели всего. Углубился».

Это не означает, что это восприятие… Я бы сказал: это солнечно-трагическое восприятие действительности. Но обязательно солнечное, обязательно! Поэтому когда, например, я возвращаюсь к прежним временам, и вы мне говорите: «Как же они могли – Станиславский и так далее – ссылаться?»… Они жили. Плохо только – они утопили товарища. Плохо. Ну, это мораль. Ну, нельзя. Топить товарища нельзя. Ну, убеги куда-нибудь, скройся.

К. Ларина Скажись больным.

М. Левитин Скажись больным. Ну, что-нибудь. Скройся, только не топи товарища! Но топили. А может быть, газеты врали. Почему мы это не исключаем? Станиславский – тот вообще в Камерном театре был, как только-только тот организовался. И вдруг он говорит: «Это какой-то…» Как он назвал этот театр? Не помню… Каким-то жутким словом назвал. «Это театр Коонен». Почему? Кто? Станиславский? Да это его извозчик назвал так. Я сомневаюсь…

К. Ларина То есть вы думаете, там фальсификации немало, да?

М. Левитин Немало.

К. Ларина Если, собственно, и сейчас мы при нынешних технологиях их используем активно, то в то время могли запросто, никто бы и не пикнул.

М. Левитин Конечно. Я думаю, очень сильно. Вы знаете, вообще очень странно, когда ты отдаёшься восприятию времени более глубокому. Я не знаю, как объяснить. Вот сидишь на даче сейчас… Простите, дорогие, у кого нет дачи. (Смеются.) Сидишь на даче и смотришь программы. Летят программы – и вдруг программа «История» по строительству метрополитена. Я смотрю – так строили метрополитен! Потом из Донецка, из Донбасса призвали специалистов, они строили. Донбасс строил метрополитен, потому что они инженеры, они знали, как углубиться на большое пространство. И Сталин кричал на своих следующим образом: «Что вас волнует? Почему нельзя глубоко?» – «Деньги большие». – «Какое отношение вы имеете к деньгам? Никакого. Строить будем на глубину!» Ну, построил.

К. Ларина Не хотелось бы здесь ставить точку.

М. Левитин Не хотелось бы. И я её не ставлю.

К. Ларина Скажу честно, оптимизма вы мне не прибавили, а даже, может быть, наоборот – приблизили меня к моему отчаянию. (Смеются.)

М. Левитин Убавил.

К. Ларина Спасибо вам, Михаил Захарович. Я надеюсь, что мы встретимся уже в театре и «Лира» посмотрим. Я вас люблю, но мы должны заканчивать программу.

М. Левитин Заканчивайте программу и приходите на «Лира».

К. Ларина Спасибо!



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире