13 марта 2003
Z Было — не было Все выпуски

Программа радио «Арсенал» «Было — не было»


Время выхода в эфир: 13 марта 2003, 14:00

13 марта 2003 года
В прямом эфире радио «Арсенал» Варвара Шкловская, Юрий Львович Фрейдин, литературоведы
Эфир ведет Сергей Бунтман

С.БУНТМАН: Мы продолжаем программу передач «Было — не было», с замечательными женщинами разных времен и стран. Вчера мы говорили о Екатерине Романовне Дашковой, и сегодня наша героиня — Надежда Яковлевна Мандельштам, жена Осипа Эмильевича Мандельштама. Мне кажется, что огромную ответственность взяла на себя Надежда Яковлевна, которая не прошла для нее даром ни в положительном, ни в отрицательном смысле. Как бы вы определили эту ответственность?
Ю.ФРЕЙДИН: Конечно, она взяла на себя эту ответственность, это правда, но все получилось довольно естественно. Она сначала стала женой поэта — это истории, которые она сама хорошо описала, поэтому нет смысла их повторять, а лучше почитать ее книги. Но дело в том, что она при этом совершила некий не тривиальный поступок поехала с поэтом в ссылку. Казалось бы, есть некоторая традиция.
С.БУНТМАН: Традиция поступка.
Ю.ФРЕЙДИН: Да, но которая была прервана в советские времена. К этому не то, чтобы не располагала жизнь, это вообще не допускалось. В высылку можно было приехать, но это делали немногие. А вот так, чтобы ехать, сопровождать почти буквально от ворот внутренней Лубянской тюрьмы это была исключительная ситуация. Надежда Яковлевна на это пошла и согласилась на это в кабинете следователя, который ее спросил поедете? поеду, — вопроса для нее не было. Второе конечно, ей отчасти повезло, в этом ей помогли, — она сохранила то, что называется, творческое наследие Мандельштама рукописи, автографы, черновики. Многие из произведений записаны ее рукой, мы не знаем другого источника текста, кроме списка рукой Надежды Мандельштам. Мало кто знает, и она об этом не рассказывала, что она была готова разделить его судьбу после второго ареста просто буквально, она написала на имя Берии соответствующее заявление, где она возражает против его второго ареста, считает его необоснованным, просит разобраться, не было ли злого умысла, — таковой тоже имел место, и говорит, что поскольку она все последние годы находилась рядом с ним, и делала то же самое, что он, то ежели он виновен, то и она тоже. А ежели она не виновна, но на свободе, то и его надо отпустить. Это заявление опоздало, она не знала, что к тому моменту О.Мандельштама не было уже в живых, но и дальше судьба была исключительная — она, в отличие от подавляющего большинства остальных репрессированных получила свидетельство о смерти, где была указана более или менее подлинная дата смерти, и получила вскоре, в ответ на ее заявление. Возможно, если бы судьба случилась иначе, и Осип Эмильевич был бы жив, то она бы получила в ответ на это заявление мужа.
С.БУНТМАН: Или пошла бы сама.
Ю.ФРЕЙДИН: Судя по всему нет. К тому моменту уже этот вопрос был решен как-то иначе. Мы не очень знаем, почему, но к 39 г. ее судьба была решена иначе. А дальше, конечно, она сделала все для того, чтобы наследие Осипа Эмильевича не ждало счастливых времен, а было бы опубликовано еще при ее жизни она это все позволяла передавать на Запад, и максимально передавала сама. Это произошло сразу после реабилитации в 56 г. по первому делу, с 58 г. Надежда Яковлевна начала эту работу, и стала писать книжку своих воспоминаний. И написавши ее, в 66 г. ее передала на Запад. И вспомним, какое это было время 65 г. — арест Даниеля и Синявского за аналогичные совершенно дела, только разве что они под псевдонимом публиковались. А она на это пошла. И после этого написала вторую книгу. То, что она писала во второй книге это был суд над эпохой. Те, кто дальше уже хочет судить судью, они занимают, хотят или не хотят, некую определенную позицию. И если Надежда Яковлевна к этой эпохе отнеслась негативно, то все, кто пытается ее судить, хотят или не хотят, тем самым занимают уже позицию позитивного отношения к эпохе.
С.БУНТМАН: Мне кажется, это немножко резковато, жизнь сложнее.
Ю.ФРЕЙДИН: Конечно, но если мы признаем эту сложность за критиками критиков, то и за самими критиками должны ее признавать.
С.БУНТМАН: Естественно. Варвара Викторовна, как вы видите жизнь жены Мандельштама?
В.ШКЛОВСКАЯ: Ответственность слово, по-моему, не совсем точное. С Юрием я не согласна в одном первая книга ушла у нее из-под рук. Она написала ее, давала читать на одну ночь, и Пинский задержал книгу, перепечатал ее, и эта книжка вышла у нее из-под контроля, и ушла у нее на Запад. Она была очень испугана, как и мы все, естественно, потому что, в общем, до самой смерти и она, и Анна Андреевна этот страх, совершенно естественный, потому что вокруг всех расстреливали, в том числе и в моей семье из мужчин трех поколений своей смертью умер только мой отец. Взяли и расстреляли одного за то, что был храбрый, другого за то, что знал 30 языков неприятно же. Но Надежду Яковлевну я знала со своего рождения, и больше 50 лет сперва это была дружба с моими родителями, потом уже наша, я была младшей подружкой, а потом уже и мой сын дружил. Я могу свидетельствовать, что все, что она написала в этих книгах, во всяком случае, что касается моего времени, т.е. последних 53 лет, — все правда. Другое дело, что моя мама говорила, что есть правда, а есть правда-матка. И правду-матку не всегда надо говорить. И поскольку эти две книги сделаны в разных жанрах первая книга это свидетельство о жизни Мандельштама. Вторая книга, как справедливо заметила моя приятельница, филолог и поэт, Белозинская, сделана в жанре плача. Есть такой жанр на Руси, и в этом жанре имеют право быть и проклятия, и плачи. Ну что же, должен же кто-то правду сказать про наше гнусное время? Но к сожалению, это не прочтено, по-видимому. Меня привело в ужас то, что к 50-летию смерти тов. Сталина 36% людей сказали, что скорее положительно относятся к нему.
С.БУНТМАН: Даже больше.
В.ШКЛОВСКАЯ: Вот я и решаю вопрос если это маразматики, которые когда-то донесли, то бог с ними, их угрызения совести меня не касаются. А вот если это молодые? К сожалению, из средств массовой информации ушла книга, книг больше не читают. Причем, замечательных книг. Книги Надежды Яковлевны очень талантливые, она вполне в пандан своему мужу, и ее книги надо бы прочесть. Так же, как книгу «Сентиментальное путешествие» моего отца, который тоже оставил молодые мемуары, которые, кстати, при жизни ему не удалось переиздать он их издал в короткой эмиграции, когда ему пришлось убежать от ареста.
С.БУНТМАН: Книги, конечно, читают, другое дело — какие книги, выбор чтения и пользование свободой. Как ни странно, ностальгия по Сталину и сталинским временам это одна из побочных дочерей свободы, может быть даже и законных. Потому что проявление ностальгии, недовольства, и обожествление во многом прошлого это тоже проявление свободы внутренней, может быть, неосознанной.
В.ШКЛОВСКАЯ: Какая же это свобода, когда человек говорит зажарьте меня, и съешьте? Они же людоеды были. Это не свобода, а идиотизм. Я думаю, что это еще и тоска по тому, что были большие плакаты, где было написано «Да здравствует великий советский народ», — ведь ни один народ таких плакатов не вывешивал, кроме германского, который поплатился, но и покаялся. И то, что мы не покаялись это ужасно. И можем ссыпаться опять.
С.БУНТМАН: Не исключено. Александр Владимирович спрашивает — в чем феномен начала века, который называют веком Серебряным? В чем вхождение людей в советскую эпоху, и взаимоотношения с советской эпохой, и второй вопрос возможен ли вновь взлет культуры, духа у нас, в совершенно другую эпоху.
Ю.ФРЕЙДИН: Я как раз занимался примерно этими вопросами недавно читал небольшой курс лекций о Серебряном веке. Понимаете, жители Серебряного века, участники этого большого взлета, — действительно, почти уникальной волны подъема культуры, любви к стихам не только поэзии и литературы, но и живописи, они были сами того может быть не подозревая, — а некоторые вполне подозревая, и организуя это, — участниками такого очень большого движения, достаточно осознанного его лидерами. Такие лидеры движения, как, допустим, Блок, как Вс.Иванов, Брюсов, и не только они, — это было движение достаточно массовое. Они руководствовались некоторыми принципами, и это были очень важные принципы, и одним из главных принципов был примат культуры.
С.БУНТМАН: Культуры в каком понимании?
Ю.ФРЕЙДИН: Культуры в понимании некоего элитарного процесса создания новых художественных и духовных ценностей нового типа, с уклоном в мистику, в архаику, в эллинизм, — по-разному.
С.БУНТМАН: Создание новых форм и предметов культуры.
Ю.ФРЕЙДИН: Скажем, произведений. И даже более того, — новых людей. Потому что одним из сюжетов этой волны, этого направления, было жизни строительство. А если человек строит жизнь, тем самым, он строит и себя. Строго говоря, одной из задач было создание нового человека, человека нового времени, новой эпохи с другими культурными, духовными и душевными качествами, с другими навыками. И вот это действительно таило некоторые соблазны перед лицом революционного времени. Которого многие из них не ждали, хотя и предвидели интуитивно как Блок, Брюсов, — очень явственно они ощущали приближение этих новых времен. Так вот в каком-то смысле для этого они были готовы, а в каком-то смысле не готовы. Они были готовы в том смысле, что новая революционная эпоха прямо, рационально, вполне откровенно поставила перед собой задачу создать нового человека. Но это был совсем не тот человек, которого хотели создать те деятели Серебряного века.
С.БУНТМАН: Большевизм, кстати, тоже феномен Серебряного века, как и они.
Ю.ФРЕЙДИН: Кому не казалось так с самого начала, как Вячеславу Иванову, и он уехал, кому-то казалось на первых порах, как Блоку, — и он разочаровался. Вот это была их особенность. Дело в том, что акмеисты Мандельштам, Ахматова, Гумилев,
еще несколько человек, потом близкие к ним люди, — Гумилев был большим учителем поэтов, — они вышли из символистского родового лона, — как писал Мандельштам. Они поставили себя в оппозицию символистам, и в частности, в некотором смысле, в оппозицию и Серебряному веку в том его представлении, о котором я сказал. Они не хотели строить нового человека, не хотели этих мистических ценностей, они полагали что то, что непознаваемо, — вот то мистическое, к чему стремились символисты, — оно, по сути своей, непознаваемо, и не целомудренно, — как писал Гумилев, — пытаться его познать. Поэтому у них была определенная прививка против наступившего разгула нового времени, перед этой новой эпохой, и поэтому они сумели выдержать ее натиск. Все по— разному, но все как-то выдержали, все как-то не сдались, — по-разному. Георгий Иванов по-своему, Анна Андреевна по-своему, Николай Степанович по-своему, Осип Эмильевич, Зенкевич по-своему. И даже Нарбут по-своему. Но они как-то сумели противостоять этому времени, и в большей или меньшей степени сопротивляться этому потоку, который их волочил по этим камням этой новой эпохи. Мне бы казалось, что это важно и для нас сейчас, потому что и их произведения, и книги Надежды Яковлевны это книги сопротивления. Они нас учат душевному сопротивлению. Сопротивляться новому времени, новой эпохе, отстаивая свою личностную, личную человеческую независимость. Отстаивая иные ценности. Ценности гуманные, христианские, культурные отстаивая их иногда ценой жизни. Многие так и поступали. Т.е. они были не простыми жертвами эпохи. А то, что творилось с людьми то, о чем говорила Варвара Викторовна, — это мы не очень понимаем, и это стали описывать только недавно. Есть такое выражение «стокгольмский синдром»
С.БУНТМАН: Солидарность с похититетелем.
Ю.ФРЕЙДИН: С террористом, который держит твою жизнь в своих руках. Но это не просто солидарность, это идентификация себя с ним ты становишься на его точку зрения, начинаешь отстаивать его позиции, и находясь в качестве заложника, и потом, уже как бы освободившись, ты делаешься сторонником этого самого террориста. Я полагаю, что во многих случаях, в большой части явлений, которые мы пытаемся понять, имелся такой советский вариант стокгольмского синдрома. Вот о нем Надежда Яковлевна и писала. А там, где она неправильно вспомнила, где ошиблась, где спутала даты, где она защищает не того человека, или кого-то несправедливо обвиняет это да, если бы она писала хронику времен. Но это же не хроника. Это книжка, которая называется воспоминания, это мемуарная проза. Я бы считал вообще, что это такой особый жанр.
В.ШКЛОВСКАЯ: Но обиделись, по-моему, на вторую книжку.
Ю.ФРЕЙДИН: Да уже кто как Вольпин обиделся уже и на первую.
В.ШКЛОВСКАЯ: По-моему, про то, что сделал наш социализм, очень хорошо написал Бердяев в 17-м году. Он написал, — он, новый социалистический мир, не грехи отверг, а осознание греха и покаяние.
С.БУНТМАН: И может быть это принципиально.
В.ШКЛОВСКАЯ: И когда все можно, то вот так вот гуртом всех собрали, и превратили в быдло.
С.БУНТМАН: Простые вещи, такие, как поступок это самое сложное. Не отказаться от мужа, от отца, — вроде бы совершенно естественные вещи. Следующий шаг пойти в ссылку, разделить все. Следующий шаг сохранить рискуя. Почему я говорил об ответственности? Принять на себя, по памяти записывать, ясно осознавая, что могут быть обвинения а вы не так помните, не так знаете, не так записывали, собой подменяете великого поэта, и даже обвинение в высокомерии вы всех обвиняете, значит, вы вне всего этого, самый чистый человек?
В.ШКЛОВСКАЯ: Надо сказать, что Надежда Яковлевна была демократична и абсолютно не высокомерна.
С.БУНТМАН Мне кажется, что слышали это в книге «вы все, и я».
Ю.ФРЕЙДИН: Это совершенно не так, потому что дело в том, что Надежда Яковлевна совершенно никак, нигде и ни в чем не отрывает себя от своего времени.
В.ШКЛОВСКАЯ: Да, она постоянно говорит, — мы все виноваты.
Ю.ФРЕЙДИН: Да, это не только суд над временем, но и суд над собой. У нее есть глава с названием «Потрава» это глава о компании, в которую она входила, о тех художниках, которые с восторгом приняли новую власть, потому что она считала этот революционный авангардизм себе дружественным, и разрешала. Они ходили ночами с комендантскими разрешениями по Киеву, захваченному красными, и рисовали всякие плакатики, и организовывали всякие шествия, и оформляли эти шествия, занимались таким декоративным искусством очень левым и авангардным. Замечательно, наступили прекрасные времена. И это Надежда Яковлевна называет «потравой» вот эти молодые лошадки вырвались на волю и топчут это поле, не понимая еще, что к чему. И она себя не отделяет от этого времени, и сколько угодно называет себя и глупой, и дурой, и ничтожной, и пишет о том, что у нее были вполне просоветские взгляды. И она расшифровывает их в том, что она полагала, что будто бы эти ужасы, которые они переживают в данный момент, в данные годы, они когда-нибудь улягутся, что они не свойственны этому режиму, не присущи ему органически.
С.БУНТМАН: Что это болезнь у режима.
Ю.ФРЕЙДИН: Да, что это временное явление, и оно пройдет. А дальше она пишет ничего не прошло, и мы все искалеченные. И тут нет противопоставления. Это противопоставление возникает у недобросовестного читателя как естественное такое, — если человек пишет, значит, не находится внутри описываемого. Нет, вся сложность и ответственность, которую она на себя взяла что она находилась внутри того, о чем писала, и это был ее собственный опыт, внятный, ясный ей изнутри, и опыт трагический. Не просто пережить трагедию, а описать ее, рискуя, и сделать ее достоянием людей опять же с риском для жизни, — надо сказать, что все ее критики критиковали ее в более комфортабельных условиях.
С.БУНТМАН: Послушаем сейчас воспоминания о Н.Мандельштам Людмилы Сергеевой.
Л.СЕРГЕЕВА: Говорить о Надежде Яковлевне легко и приятно, и одновременно трудно. Потому что она была удивительной личностью, и что бы ни сказать о ней, это всегда будет неполно, маленький кусочек огромного полотна, с которым можно, по-видимому, сравнить ее личность. Впервые я увидела ее в 1966 г., это было время, когда уже была издана ее первая книга мемуаров не только по-русски, но и по-английски. Первое, что я спросила Надежду Яковлевну, прочитав этот текст, кроме того, что я узнала много нового страшного о нашей истории и о судьбе самого Мандельштама, поражала еще, как текст написан, — совершенно умело, как будто человек всю жизнь писал прекрасную прозу. И я спросила Надежду Яковлевну, догадывался ли Осип Эмильевич, что она талантливый писатель. Надежда Яковлевна замахала руками, и сказала да что вы, конечно, нет, при Оське я никогда не стала бы писать. У нее был удивительно точный вкус к слову, не только к поэтическому, — этому она за годы общения и с Осипом Эмильевичем, и с Анной Андреевной научилась, и, видимо и сама была очень восприимчива от природы. Я помню, как она мне дала прочитать «Котлован», узнав, что я еще не читала, и потом сказала замечательную фразу «Котлован» Платонова это единственная гениальная книга, которую я прочитала без Оси. А уж как она умела шутить трудно сравнить с кем-нибудь. Но она умела смеяться и над собой, и другим позволяла смеяться над собой. Я помню, у нее распухло колено, ей было трудно ходить, и кто-то из девочек, которые ей помогали, был послан в аптеку купить змеиный яд. Времена были сложные, и лекарства было купить трудно, пришли, и сказали, что яда нет. А за это время в гости пришли Синявские. Мария Васильевна, дама весьма ироничная, и готовая всегда подразнить гусей, сказала — а зачем вам яд? Вы поплюйте на коленку, и все пройдет. Надежда Яковлевна хорошо засмеялась, и сказала сейчас попробую. И точно все это исполнила. Мы такой более или менее тесной компанией собирались лет 10 у Надежды Яковлевны на Новый год было очень весело, всегда была елка, подарки друг другу. Обычно в этой компании бывали Варя Шкловская, Коля Панченко, Никита Шкловский, Нина Белосинская, Наталья Владимировна Кинт, Юра Фрейдин, была Наталья Ивановна Столярова. Надежда Яковлевна не только любила делать подарки, она вообще могла все, что у нее было, раздарить, даже то, что только что ей принесли в подарок. Если кто-нибудь забывал какую-нибудь вещь у Надежды Яковлевны, и тут же не вспоминал и возвращался за ней, то вновь пришедшему гостю Надежда Яковлевна говорила вот, у меня есть лишний зонтик, заберите, и тут же его передаривала. И свои вещи тоже раздаривала. Помню, когда я в первый раз привезла свою дочку, она спрсоила а ты умеешь играть в карты? Давай с тобой играть на деньги. Аня засмущалась, сказала мама не разрешит. Но ты ведь ко мне в гости пришла? Аня сказала — у меня и денег нет. Ничего, я тебе дам, сказала Надежда Яковлевна, и была безумно расстроена, что Аня ее обыграла. Когда Надежда Яковлевна уже серьезно болела, и врачи не рекомендовали ей вставать, Юра Фрейдин, замечательный человек и доктор, также исследователь творчества Мандельштама, составил график дежурств друзей, и все приезжали к Надежде Яковлевне согласно этому графику. В какой-то из моих дежурств я смотрю на Надежду Яковлевну, и вижу, что она побледнела, и по лицу течет пот, но, увидев мою реакцию на ее состояние, она сказала — не бойся, ты славная баба, я тебе такой подлости не сделаю, в твое дежурство я не умру. Часто я думала, что как жалко, что она не дожила до того, как пошли изменения в нашей стране. Но в последние дни я подумала как хорошо, что Надежда Яковлевна не дожила до времени, когда осквернили памятник Мандельштаму во Владивостоке, плиту в Воронеже тут я думаю, что Надежда Яковлевна сказала бы уж лучше безымянная могила.
С.БУНТМАН: А как сейчас существует русская поэзия? Для меня это непонятно.
Ю.ФРЕЙДИН: Вы имеете ввиду поэзию современную, или русскую классическую?
С.БУНТМАН: Думаю, что это сцеплено воедино.
Ю.ФРЕЙДИН: Наверное, Варвара Викторовна, которая живет рядом с поэтами и наблюдает их в жизни и действии, лучше ответит на этот вопрос. Что касается меня — я уже много лет как выпал из обоймы, поэтому не знаю, как существует поэзия, в лице живых ее творцов. Для меня нет дня без стихов, но это мое личное дело.
С.БУНТМАН: Наверное, вы тоже пример какого-то бытования поэзии.
В.ШКЛОВСКАЯ: По-моему серьезные, настоящие стихи сейчас не востребованы. Мне кажется, что их перестали читать. Во всяком случае, широкого потребления стихов нет. Я думаю, что это все вернется.
С.БУНТМАН: А почему? Что-то ушло из жизни? Мне кажется, что последним был площадной всплеск времен оттепели. Но чтобы это было жизненно важно, что скажет один поэт, и как другой ему ответит, и какие они разные это перестало быть важным. Это странность эпохи, а может быть, ее свойство.
В.ШКЛОВСКАЯ: Это так.
Ю.ФРЕЙДИН: Пастернак еще говорил «так начинают жить стихом так начинают года в два», — вот с какого-то времени начинают жить стихом. Мы видели, как это происходит, — действительно в период оттепели люди жили стихами. Люди жили стихами и в разные другие времена. В 39 г., когда Осипа Эмильевича уже не было в живых, К.Чуковский встречает Илью Сельвинского на Тверском бульваре. Сельвинский говорит ему, что работает над поэмой. Чуковский спрашивает, — а вот так вот можете, и читает ему наизусть стихотворение Мандельштама. И обиженный Сельвинский, ни много, ни мало, как бежит жаловаться на Чуковского в Союз писателей, пишет письменную жалобу, и комиссия потом ее разбирает, — что Чуковский в ответ на его изложение новейших поэтических достижений читает стихотворение Мандельштама 20-го года. Вот настолько люди жили стихом, настолько это обидело Сельвинского, — он понимал все, что происходит, понимал все, что делает, но не мог удержаться. И Чуковский тоже понимал, что делает и чем рискует, но для них поэзия была настолько важна. Мы помним еще в 70-е годы людей, которые для того, чтобы жить стихом, уходили в сторожа, грузчики, — потому что иные формы жизни этому препятствовали. Наверное, и сейчас есть такие люди, просто мы их меньше видим вокруг себя.
С.БУНТМАН: С самоощущением поэта?
Ю.ФРЕЙДИН: Глубинным ощущением.
В.ШКЛОВСКАЯ: Кроме того, конечно, читателю испортили вкус. Анна Андреевна говорила, что человек, который начинает с эрзацев, он уже не различает. Не должно быть в доме плохих книжек.
С.БУНТМАН: Муры читали много во все времена. Какие настольные модные книжки были в свое время
В.ШКЛОВСКАЯ: Но мы же учились их не читать, мы умели это выплевывать.
С.БУНТМАН: Наверное, это все-таки другая эпоха как нет домашних концертов и домашнего музицирования. Все осталось, и поэзия и литература, и особая музыка, но нет этого дрожания и наслаждения искусством. Наверное, какая-то другая функция у него.
В.ШКЛОВСКАЯ: А проза?
С.БУНТМАН: По-моему, чуть благополучнее с прозой. В прозе остается какой-то интерес и соревнование, и сшибка духовная и идейная, без которой не может ничто существовать всерьез, как мне кажется. Если перестают спорить значит, все уходит.
Ю.ФРЕЙДИН: Конечно, ушла литературоцентричность общества. Может быть, в этом есть свой смысл, может быть есть другие средства и сферы выражения мнений, убеждений и помимо литературы. Потому что когда политическая жизнь отсутствует, — а это мы наблюдали в России на протяжении последних трех веков новой и новейшей истории, когда она уже всюду была, а в России еще ее не было, массовой политической жизни, тогда общество становится литературоцентричным. А когда появляется возможность выражать себя в каких-то других сферах, то литература уходит из центра общественного сознания куда-то на более периферийные области. Может быть, это и хорошо, непонятно. Посмотрим.
В.ШКЛОВСКАЯ: Однажды, в середине 60-х годов, на кухне Надежды Яковлевны суетились девочки, а возле нее сидела иностранка, оказалось, что это была жена Хемингуэя, Марта Гильгорн, смотрела на нас с большим интересом, и говорила, — какие вы счастливые. Я спросила а чему вы завидуете, и она ответила во-первых, у вас нет проблемы положительных эмоций вы купили ботинки или кусок мяса, и вы рады. Нам приходится доставать положительные эмоции из более высоких сфер. А во-вторых — у вас такие теплые отношения. Я понимаю, что это потому, что вы в клетке, и вы разбежитесь, когда вас отпустят, но как нам без этого плохо. У нас этого нет.
С.БУНТМАН: Может быть, и так, хотя можно вести полемику о том, что когда существуют другие формы, умирает ли слово, и поэзия, — это бесконечная дискуссия. Мне кажется, что сегодня мы правильно сделали, что здесь собрались, потому что книги Надежды Яковлевны можно и должно прочесть, нужно читать стихи, но без разговора о поэзии и об эпохе, о том веке, не могло бы существовать такого явления, как Надежда Яковлевна Мандельштам. Это был бы другой поступок, другая жизнь. Я вам благодарю за то, что вы были сегодня с нами вместе.


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире