Время выхода в эфир: 19 июля 2008, 10:09

А. ВЕНЕДИКТОВ: Евгений Евтушенко.

Е. ЕВТУШЕНКО: Многое в моей жизни связано с Политехническим музеем. Именно туда в 1944 году, когда я вернулся с эвакуации на станцию Зима, меня привел отец. Там выступали фронтовые поэты. И я впервые увидел живых поэтов. Я в последствие узнал, что еще в 1918 году там был такой специальный вечер, это были выборы короля поэтов среди разворотившей страну Гражданской войны. Это было чудо. И там участвовали и Блок, и Маяковский, и Анна Ахматова. А выбрали тоже очень интересного поэта, хотя уступавшего им в крупности. Игоря Северянина. Потом, напротив этого Политехнического музея, где проходили встречи когда-то Маяковского, всех футуристов, и других поэтов, там стояло и стоит здание ЧК, в которое в 1937 году увели двух моих дедушек. Больше один из них никогда не вернулся, а другой вернулся из лагерей сломленный несколькими годами, проведенными там.

Мне самому пришлось проходить школу Политехнического, испытание сценой Политехнического, когда снимали фильм Марлена Хуциева, в последствие запрещенного, но этот фильм, вообще хороший фильм, но он, к тому же, спас атмосферу страны, волшебную, когда поэты пользовались самой большой популярностью, которую можно вообразить, может быть, во всей истории существования поэзии в мире. Там поэты шестидесятники, замечательная плеяда, из которой, к сожалению, многие уже ушли. И ещё меня связывает с этим местом, с Политехническим, то, что рядом с ним, на том самом месте, где стояла редакция газеты «Советский спорт», напечатавшая 2 июня 1949 года мои первые, очень плохие, но молодые и задорные стихи, такие стихи, с петушиным хохолком, я бы сказал. Стояла редакция газеты «Советский спорт».

И вот, на том же самом месте, когда снесли этот двухэтажный домик, я, через много лет, после смерти Андрея Дмитриевича Сахарова, открывал памятник, валун, привезённый из Соловецких островов, символизирующий необходимость всегда помнить о тех жертвах сталинского террора, среди которых был один из моих дедов. И я выступал, и наше поколение шестидесятников, Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский, Булат Окуджава, все мы взлетели в небо поэзии с ладони, со сцены Политехнического. Сейчас очень выглядит странно немножко Политехнический, потому, что в нем происходит ремонт, и на него набросили какой-то мешок с рекламами «Вольво» и других иностранных машин. Контракт со мной на празднование дня рождения заключен ровно на 25 лет. В нем есть очень приятная деталь. Там есть право пролонгации.

Если говорить о своей жизни, то я думаю, что мне еще нужно для того, чтобы написать всё, что я задумал, мне нужно сделать и поставить фильмы, и написать стихи, романы. Мне нужно, я думаю, четверть века ещё. Но что я скажу через 24 года, когда приблизится эта дата договорённости с Господом Богом, если он мне отпустит эту четверть века, я не знаю, может, я ещё буду его упрашивать, чтобы он мне продлил жизнь. Настолько я её люблю.

Сегодня я хотел бы прочитать на моей любимой станции «Эхо Москвы», которую я полюбил в дни путча, когда она мужественно вела передачи, которые помогли, всё-таки, нашей стране не пойти по пути прошлого, а по пути будущего, хотя, многие наши надежды не оправдались. И всё-таки, что-то произошло в сознании наших читателей, наших писателей. И вообще, мне кажется, что у России, всё равно, есть огромные перспективы и если мы не забудем всё то, что мы прошли, все горькие уроки Истории, и все прекрасные уроки мужественного гражданского поведения, символом которых для меня был и остаётся Андрей Дмитриевич Сахаров. Итак, вот это моё самое последнее стихотворение, написанное только вот сейчас, в эти предвыступлейные, предъюбилейные дни. Это стихотворение рассказывает о реальном эпизоде моём на станции Зима во время Великой Отечественной войны.

Копиловка

Жизнь, то мрачная, то пылкая у меня, ребя, была.

А ещё меня топиловка чуть на дно не увела.

Я, была така пора, плавал в стиле топора.

И на станции Зима раз шпана меня за шкирку взяла

И швырнула прямо в глинистую ямку.

Так, что в полный голос вспомнил мою мамку.

Ямка – было только прозвище, глубока, я не подрос еще.

Я барахтался в объятиях беды, и бультело горло, полное воды.

И такая многомордая беда нажимала на затылок и на склад пустых бутылок

Вниз пихала, чтобы я отведал дна.

Ох, как помню, на зубах налипший ил.

Он со ржавыми гвоздями смешан был.

А потом тянули за волосы вверх

И пинали, чтобы помощь не отверг.

А затем опять пихали в жидкий гроб.

Но следили, чтобы я полуутоп.

Стал я с голоду синюшний и тонющий

Их любимейшей игрушкой, тонушкой.

Что за сласть мальца толкнуть!

Чтобы начал он тонуть.

А потом спасти, чтоб мог расти

С благодарностью, не бездарностью.

Когда им завидеть страх удалось в мальце,

Удовольствице!

Ты тони, тони, тонушечка,

Людям будет развлекушечка!

Я задумал месть! Уж такой я есть.

Не коварную, благодарную.

Я не впал в тоску, на реку Оку

Под ку-ка-ре-ку рано утречком

Я сам вдруг пошел, да и плюхнулся гол

В гости к уточкам.

Сам себе высший бал ставлю!

Я выгребал, пусть на мелком,

Но против течения.

А потом уже понял, что я не сверну

И ладони ребром, как ножи,

Быстрину рассекали.

Так шло обучение.

Я неделю возился с ногами на дне.

Только руки одне помогали мне.

А потом я поджал мои ноги

И они стали плавать, как боги!

И когда меня снова пихнула шпана

Головою вниз, чтоб отведал я дна,

Их я сам швыранул в гости к илу,

Чтобы после выкашливали его.

В том, что стало со мной,

Не поняв ничего.

И заискивая через силу.

И с тех пор никакой мне не страшен ловец.

Я собою самим сотворенный пловец.

А случится большая топиловка,

То душа и среди толпы ловка.

И душа моя стала не душечкой,

А безвозрастной нетонушечкой.








Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире