Валерий Соловей
политолог
В. Дымарский― Добрый день, это программа «Редколлегия», меня зовут Виталий Дымарский. С удовольствием представляю своего сегодняшнего гостя и собеседника, известного политолога Валерия Соловья. Валерий, приветствую.
В. Соловей― Здравствуй, Виталий.
В. Дымарский― Вот только что пришла первая смс, где было написано: «Валерий Дмитриевич взрывает эфиры». Взорви, пожалуйста, наш эфир и сразу же скажи – война будет или нет?
В. Соловей― К великому сожалению, даже Владимир Владимирович сейчас на этот вопрос не даст ответа. А решение вопроса зависит исключительно от него. Он будет оценивать по контексту. Если ему удастся добиться своих целей демонстрацией военной силы, не используя её – то есть, добиться целей войны, не прибегая к оружию – то войны не будет. А если он окажется в дурном расположении духа, я сразу подчёркиваю – это очень-очень вероятно, это всё чаще сейчас с ним происходит, тогда он может принять сакраментальное решение, которое выразится в военном конфликте. Причём, это будет конфликт не между Донбассом и Украиной, а именно между двумя армиями.
В. Дымарский― Тогда вопрос: а чего добиваемся? Цель какая? Войны – то ли военными средствами, то ли средствами угрозы войны?
В. Соловей― Уважения со стороны Запада. Украина – это не самоцель, самоцель – это уважение со стороны Запада, в первую очередь, США. Путину в его ближайшем окружении говорят те, кого называют силовиками: «Если мы продемонстрируем силу – они будут с нами считаться. Без демонстрации силы они нас будут презирать». Но демонстрация силы – это не всегда её использование. И вот мы здесь по этой тонкой грани сейчас и ходим: просто демонстрация или использование. Но обрати внимание, Виталий, какая концентрация техники сейчас у границ с Украиной. Как говорил Бисмарк: «Меня не интересуют их намерения, меня занимает их потенциал». Вот потенциал достаточен уже и для полноценного военного конфликта. Более чем.
В. Дымарский― А военный конфликт решает эту проблему? Ошибаются или нет те неназванные силовики, которые шепчут на ухо Владимиру Владимировичу: «Давай, жми дальше, не пережмёшь»?
В. Соловей― Мне кажется, это ключевой вопрос и, в общем, в нём кроется ответ. С моей точки зрения, думаю, как и с твоей, конечно же военный конфликт проблему не решает. Но надо понимать, что мировоззрение этих людей – специфическое. Помнишь, те, кого «сапогами» называли? Это даже не столько «сапоги», сколько люди, связанные с разведывательной и контрразведывательной деятельностью, у них очень специфическое мировоззрение. Они считают, что миром управляют подкуп, шантаж и сила. Если подкуп и шантаж не работают… Точнее, здесь пока шантаж и сила слиты в одном, и надо использовать силовой шантаж. Шойгу на стороне этих людей, он чуть ли не главный протагонист полноценной военной кампании против Украины.
В. Дымарский― Шойгу? Мне кажется, что он в большей степени человек, который плывёт по течению, на которое он уже встал…
В. Соловей― Держится на волне.
В. Дымарский― Да, держится на волне и не считает возможным что-то говорить и возражать.
В. Соловей― У него есть своя личная заинтересованность, он рассчитывает, что эта кампания будет лёгкой – по крайней мере, Путину так докладывает, что вооружённые силы Украины мало боеспособны. Сегодня они лучше, чем в 2014 году, но всё равно мало боеспособны. И тогда Шойгу из генерала станет маршалом Победы.
В. Дымарский― Ах вон оно в чём дело…
В. Соловей― А маршал Победы – это прямой путь в первое кресло в Кремле. Я думаю, что лавры маршала Жукова…
В. Дымарский― И поставить памятник перед историческим музеем около Александровского сада.
В. Соловей― Совершенно верно. Тем более, что статуарностью они в чём-то похожи, обрати внимание. Шойгу и Жуков.
В. Дымарский― Не очень похожи, но неважно. Хорошо, тогда давай посмотрим на другую сторону: насколько реально, на твой взгляд, то, что говорят американцы? В какой мере они готовы помочь Украине? И не может ли этот конфликт превратиться из конфликта между Россией и Украиной в конфликт между Россией и США или между Россией и НАТО?
В. Соловей― Такой риск существует, но я бы не стал его преувеличивать. И дело не в том, что в Кремле его не склонны преувеличивать, а в том, что они тогда будут угрожать вторжением в Прибалтику и дальше в Польшу, если НАТО и США в частности, будут очень активно вмешиваться. В Кремле прекрасно понимают, что будет поддержка военным снаряжением, военной техникой, но не людьми же. Никто не будет воевать за Украину и в степях Украины. Как не воевали за Грузию в 2008 году, так не будут воевать за Украину. В Кремле в этом абсолютно уверены, и я думаю, что эта уверенность имеет веские основания. Риски всегда есть. Ты прекрасно помнишь, как Первая мировая разворачивалась. О Второй мировой этого не скажешь, она уже была во многом предопределена, а вот Первая мировая разворачивалась из цепи случайностей.
В. Дымарский― Случайностей и провокаций.
В. Соловей― И провокаций тоже, да.
В. Дымарский― Там много не надо, чтобы взорвать эту ситуацию.
В. Соловей― Совершенно верно, поэтому риск всегда будет. И я не хочу сказать, что сейчас риск войны с Украиной велик, нет. На самом деле, он ничтожен. Но он есть, он реально существует. Да, может быть, несколько процентов, 5-6, но не больше 10. Хотя ещё два дня назад я говорил – не больше пяти, я знаю, что сейчас ситуация обостряется. Тем не менее, скорее всего ничего чудовищного не произойдёт.
В. Дымарский― Если ты говоришь, что решение во многом зависит от настроения нашего президента и от того, с какой ноги он встал сегодня, то на него должно действовать не только то, что конкретно происходит в этой области, географической, но и вообще всё, что вокруг него происходит. В том числе настроения в России. Вот всё остальное, что происходит в России, улучшает его настроение или ухудшает, как ты думаешь? Например, история с Навальным.
В. Соловей― История с Навальным – этот тот шип, на который он время от времени накалывается. Раздражитель.
В. Дымарский― Почему накалывается? Он сам его создал, этот шип.
В. Соловей― Во многом да, согласен. Но он был бы не прочь его выдернуть. Навального могли бы отправить на лечение за границу, при получении каких-то гарантий, что он больше в Россию не вернётся. Цель не в том, чтобы его замучить до смерти. Нет такой цели, совершенно точно. Есть цель нейтрализовать его политически.
В. Дымарский― То есть, послать по маршруту Ходорковского.
В. Соловей― Да, абсолютно верно. И Путин, насколько я знаю, к этому готов. Другое дело, что, скажем, Германия или Франция не просили его о том, чтобы он отпустил Навального на лечение именно за границу. Они говорят: «Его надо лечить», но не говорят: «Отпустите его к нам». Немцы совершенно точно этого не говорили, и французы.
В. Дымарский― Извини, перебью. А нужно, чтобы они это сказали для того, чтобы была торговля какая-то.
В. Соловей― Совершенно верно! Он хочет поторговаться.
В. Дымарский― Он хочет поторговаться, а они не предлагают ничего.
В. Соловей― Они, зная его характер, не хотят в эту схему заранее входить.
В. Дымарский― Для него Навальный – это козырь, который он хочет разменять, скажем, на отмену санкций каких-нибудь.
В. Соловей― Ну хотя бы на что-то. Он хочет посмотреть, что ему предложат. Пока ему ничего не предлагают и даже не заикаются об этом. Поэтому – да, заноза. Он может эту занозу вырвать, препроводить за границу. Причём я знаю, обсуждался даже такой вариант… Навальный, кстати, не хочет ехать за границу, он прекрасно понимает, чем это чревато. Обсуждался даже такой вариант, что он даёт некое письменное обязательство, что после лечения возвращается досиживать срок в колонию. Помнишь, как в XIX веке слово чести давали? Приблизительно так. Даже такой вариант, насколько я знаю, обсуждался. Но пока никакие решения не принимались, потому что нет предмета для торга сейчас. В настоящий момент его не существует.
В. Дымарский― Но как ты знаешь, лечиться Навальный хочет. То есть, выехать на лечение он готов всё-таки.
В. Соловей― Нет, он хочет лечиться здесь. Дело даже не в том, чтобы ему предоставили врача. Они готовы это сделать и, насколько я знаю, это не совсем уж плохие врачи. Но у Навального есть сомнения в их беспристрастности, и он говорит: «Нет, мне нужен мой врач». Кстати, по закону, он имеет на это право. Он имеет право пригласить врача, которому доверяет и получить те лекарства (если речь не идёт о наркотиках и наркосодержащих препаратах), которые этот врач пропишет. Сейчас из-за этого и возник конфликт.
В. Дымарский― Ну да, наверное. Тогда такой вопрос. Кто решает судьбу Навального, мы знаем, но можно ли всё-таки (как сейчас пытается сделать штаб Навального*, его окружение) каким-то образом ещё повлиять на Путина и на тех, кто принимает все эти решения? Путём давления улицы – не улицы, акций – не акций, и так далее. Или внимания уже не обращают?
В. Соловей― Мне кажется, что можно. Если это будет массированный общероссийский протест, то они будут вынуждены с этим считаться. Как показал конец января, если бы протесты продолжались ещё две недели, у власти просто не хватило бы сил. Потому что их, на самом деле, не так много и ими невозможно маневрировать, если выходят в разных городах. Нельзя перебрасывать ОМОН из города в город, из Питера в Москву или наоборот, или из Екатеринбурга, или из Новосибирска.
В. Дымарский― Там же не массовые были.
В. Соловей― Нет, для России они были довольно массовыми, а география вообще носила беспрецедентный характер. Так вот, если усилится массовое давление снизу, то усилится и позиции тех, кто говорит: «Ну давайте его освободим, переведём под домашний арест». То есть, попробуем смягчить толпу, сбить накал, а потом, может быть, отправить за границу. Тут ведь что ещё очень важно: эта история с болезнью, которая сейчас проявилась и стала поводом для возмущения, с ухудшением состояния Навального. Ведь Путину в отчётах докладывали, что всё в порядке с ним, что он симулирует. И пришлось проводить дополнительную проверку, насколько я знаю, чтобы выяснить, что нет. Что симуляции не было и это действительно серьёзная медицинская проблема. Те, кто исполняет приказы, пытаются догадаться, чего хочет верховный правитель, пытаются ему потрафить. Это типично для России, как ты понимаешь.
В. Дымарский― Хотя никто ни от кого здесь не требует соблюдения закона, но тем не менее, я так подозреваю, что они ему докладывают: «Ну мы-то закон соблюдаем».
В. Соловей― Да, инструкцию до последней запятой. Это особый тип издевательства в России: «Соблюдайте свои инструкции до последней запятой».
В. Дымарский― Это вообще-то называется «итальянская забастовка», по-моему, да? Когда ты всё делаешь правильно, но ничего не получается, эффективность нулевая.
В. Соловей― Да, абсолютно верно.
В. Дымарский― Хорошо, тогда такой вопрос. Сколько уже прошло, два месяца, больше, как Алексей Анатольевич у нас узник совести? Его политический потенциал уменьшается?
В. Соловей― Его политический потенциал во многом связан с его способностью находиться в информационной повестке, причём на первых позициях. Всё-таки информационно он теряет, иначе и быть не может. Новость о болезни отчасти отыграла. Я не скажу, что забвение, но это естественный процесс, появляются новые, более сильные новости. Сейчас в топе – проблема российско-украинских отношений, потом появится что-то ещё. Поэтому надо постоянно поддерживать на плаву. А ФБК* заменить его в этом отношении не может, главный ньюсмейкер – это Навальный, что бы они там не говорили. Но они могут поддержать его именно организацией массового давления снизу. Если они это сделают, тогда снова окажутся в топе.
Сейчас, насколько я представляю, Навальный, как информационная проблема, вышел за пределы первой пятёрки. Он во второй, может, 6-7 место, приблизительно так. Потому что появляются всё время какие-то новые новости. Я не хочу сказать, что эти новости очень важные, но они свежие. Мы же с тобой прекрасно знаем: люди устают наблюдать всё время за одним и тем же. Я не имею в виду сторонников Навального, я не имею в виду политически ангажированную часть общества. Но ты же виде, наверное, социологию «Левады*» (иностранного агента): 49% одобрили приговор и ещё чуть ли не у 27% были сомнения, они колебались в оценке. Это получается две трети населения! То есть, мы видим, что телевизор всё ещё сильнее создаёт повестку, чем социальные сети. И это надо признать.
В. Дымарский― И я думаю, надо признать ещё одно (не знаю, согласишься ты или нет): что как бы она ни была отвратительна, но официальная государственная пропаганда достаточно эффективна.
В. Соловей― Полностью согласен. Она эффективна и в социальных сетях. Да, это набивает оскомину, но от частоты повторения возникает ощущение убеждённости у людей, это правда. Тут уже ничего не сделаешь. Не у всех, если посмотреть на людей от 18 до 35 – на них сильнее влияют социальные сети, а это как раз та группа, которая была активнее всего представлена во время протестов, они больше трети протестующих составляют. То есть, здесь есть различия, естественно, но пока что именно государственная пропаганда формирует повестку. И даже социальные сети светят отражённым светом этой государственной повестки.
В. Дымарский― Скажи мне ещё такую вещь: у нас очень часто говорят, что всё, что происходит на внешнем контуре, во внешней политике, в конечном итоге – это внутренняя политика. В том смысле, что внешний враг нужен для того, чтобы воздействовать на избирателей внутри страны, и так далее. А не получается ли так, что сейчас немножко наоборот идёт, что всё, что происходит внутри – это как раз для этого внешнего врага? Потому что я не очень верю, что наша власть реально боится того же Навального. По-моему, они больше делают вид, что боятся. Или они реально боятся его? Его и каких-то массовых выступлений.
В. Соловей― Знаешь, я думаю, что ты прав. Страха нет, есть раздражение в связи с ним. Он ужасно надоел.
В. Дымарский― Такая надоедливая муха для них.
В. Соловей― Да. Но время от времени она больно жалит, поэтому они хотели бы его нейтрализовать. Понятно, каким образом – чтобы он исчез из российской политики. Из-заграницы он может говорить всё, что угодно, как Ходорковский, это их совершенно не беспокоит. Был страх по отношению к Навальному в тот момент, когда его отравили, это было связано с революцией в Минске, в Белоруссии. Вдруг увидели, что оказывается, радикальные лидеры способны сыграть критически важную роль в протесте, и поэтому его решили таким чудовищным образом нейтрализовать. Сейчас есть раздражение, они считают, что его тюремная изоляция оказалась правильным решением, Путин уверен в этом – именно потому, что Навальный выходит из повестки. Это первое.
Второе, что касается соотношения внутренних и внешних мотивов: война с Украиной с внутренней точки зрения не очень выгодна, потому что совершенно точно не будет популярной. Это не взятие Крыма, бескровное победоносное и лёгкое. Война с Украиной не будет никогда популярна в России, поэтому зачем она с внутренней точки зрения? Ясно, что здесь уже проекция мировоззрения самого Путина и правящей группировки. Они считают внешнеполитический престиж и уважение к себе – помнишь, как в «Крёстном отце»: «Ты относишься ко мне без уважения!» – чуть ли не главным критерием.
На уважение внутри России им, честно говоря, наплевать. Они считают, что держат ситуацию под контролем. Но вот что характерно: в связи с обсуждением военного конфликта между Россией и Украиной, я знаю, что администрация президента уже подготовила предложение о переносе парламентских выборов. Оно уже было сформулировано. То есть, они совершенно точно уверены в том, что популярности партии власти эта война бы не принесла.
В. Дымарский― Мне всегда немножко смешно, когда говорят «добавило популярности», «снизило популярности». Какая разница для этих избирательных комиссий, которые берут бюллетени и заполняют их, как надо и опускают? Какая разница?
В. Соловей― Нет, разница есть. Есть фон. Представь: если вдруг начинается призыв, в том числе начинают призывать резервистов – помнишь, как это было в 1989-90 году в СССР? Это вызвало очень сильное возмущение. И это не может не отразиться на настроении даже тех людей, которые находятся на низших этажах этой самой власти или являются её приводными ремнями. Насколько я знаю, в формулировке говорилось, что «это резко повысит турбулентность», поэтому парламентские выборы стоило бы перенести.
В. Дымарский― По поводу турбулентности, и опять же, в связи с Навальным – получается, что они не очень-то её и боятся. То есть, посадка Навального и всё, что с ним происходит, казалось бы, должно повышать турбулентность, но они на это идут и их совершенно не волнует турбулентность.
В. Соловей― Это очень интересно, потому что, когда его сажали, то была и альтернативная точка зрения. Она сводилась к тому, что «давайте мы его под домашний арест, как-то мягче изолируем». Но настоял на этом решении Путин вместе с силовиками, он сказал, что так будет правильнее. А какая будет реакция, они до конца не знали. Они предполагали, исходя из предыдущего опыта, я бы так сказал. Ну как обычно люди руководствуются предшествующим опытом. В данном случае, как мне сказали (и это видимо, правда), Путин считает, что он оказался прав.
В. Дымарский― В том смысле, что ничего не последовало?
В. Соловей― Да, ничего существенного не последовало. Опасения у них были.
В. Дымарский― То есть, считаешь, он сам принимал решение?
В. Соловей― Безусловно, он сам. Решения, связанные с Навальным, принимает персонально он. Это никому не передоверяется.
В. Дымарский― Тогда можно предположить, что все предшествующие события, связанные с Навальным…
В. Соловей― Это справедливое предположение.
В. Дымарский― И к Омску…
В. Соловей― Это абсолютно справедливое предположение, Виталий.
В. Дымарский― Только Навальный бы нашёл его телефон и позвонил бы ему, а не этому… как его там… ФСБ-шнику.
В. Соловей― Отравителю.
В. Дымарский― Да, отравителю, которому он звонил. Тогда насколько все эти события, вкупе – я имею в виду Навальный и Украина, как два главных информационных повода – вообще связаны с этим электоральным годом, с предстоящими выборами? Как это всё замешано в одной кастрюле?
В. Соловей― Это всё, безусловно, связано, но не столько с выборами (хотя и с ними тоже), сколько с проблемой транзита.
В. Дымарский― Транзита, потому что выборы, в свою очередь, связаны с транзитом.
В. Соловей― Да, и вот это широкая рамка, в которую всё умещается. Транзит надо обеспечить, имея сильные позиции и не имея сильных раздражителей. Навальный – это раздражитель, его надо нейтрализовать. Сильные позиции, в том числе на внешнеполитической арене – что ты оставишь, какое наследство ты оставишь своему преемнику. Путин считает, что таким образом он усилит позиции свои и России, и оставит это преемнику. Вот мы с тобой не уверены, что это будет так. Скорее, я бы предположил противоположное. Но решение принимает он, исходя из того, что у него в голове.
В. Дымарский― На этой интересной мысли, и запомнив, что нас ждёт ещё некий преемник, мы прервёмся на выпуск новостей, после которого Валерий Соловей нам расскажет, кто же будет этим преемником, и будет и он.
В. Соловей― Обсудим.
НОВОСТИ
В. Дымарский― Мы продолжаем программу «Редколлегия», Напоминаю, меня зовут Виталий Дымарский, а моего гостя и собеседника – Валерий Соловей. Что может быть интересней, чем прогнозы Валерия Соловья, причём научно обоснованные. Перед перерывом ты проговорился и сказал, что выбирают преемника. То есть, обнуление было сделано не под Путина?
В. Соловей― Нет, оно не было сделано под Путина. Обнуление было призвано продемонстрировать, что он плотно контролирует ситуацию, хотя его горизонт уже довольно близок и он приближается с каждой неделей. Он хотел создать себе этот зазор для того, чтобы определить преемника. На этот счёт внутри него (потому что решает он) идёт сейчас, как я понимаю, очень серьёзная дискуссия. В феврале он дал указание Кириенко подготовить список преемников и попросил свою семью подумать об этом же. Кто там значится? Мишустин – это, кстати, хорошо понятно, если посмотреть по тому, какой пиар вокруг него сейчас. С точки зрения пиара он рассматривается, как представитель широкой коалиции. Вокруг него выстроилась коалиция, он считается фигурой консенсуса.
В. Дымарский― Надо сказать, что это коалиция не либеральных экономистов.
В. Соловей― Нет-нет, конечно. Я думаю, что она более широкая и в эту коалицию входят и силовики. Но они рассматривают его, как фальш-панель: «Мишустин будет фальш-панелью, а управлять будем мы». Сергей Собянин входит в этот список. Обрати внимание, что он сейчас не делает вообще никаких резких, громких политических заявлений, вообще никаких, он исчез. Мне сказали, что его берегут. Он один раз только высказался, когда прекратил голосование о том, кому ставить памятник на Лубянке. Один раз. Причём это, скорее, принесло ему очки, чем он что-то потерял. Упоминавшийся нами в первой части Сергей Шойгу, который рассчитывает, что в случае победоносной войны он станет безусловным преемником президента. Я знаю, что у Патрушева есть планы, связанные с его сыном Дмитрием, министром нынешним.
В. Дымарский― А Медведева списываем с корабля?
В. Соловей― Медведев списан. Насколько я знаю, сейчас – да. Это не означает, что через месяц-два он снова не вернётся. Но сейчас к нему отношение уничижительное. Ну как уничижительное – он просто из этого вычеркнут. Считают, что политического будущего у него нет.
В. Дымарский― Когда в 2008 году делался выбор в пользу Медведева, я думаю, все помнят, что практически все считали, что будет Сергей Иванов. А потом вдруг появился Медведев. И мне один политик-силовик говорит: «Да ты что! Он же не сумасшедший (имеется в виду Путин). Он же своих сослуживцев знает. Знает, что продадут».
мВиталий, ты сейчас сформулировал ключевую проблему транзита: Путин не уверен ни в одном из потенциальных преемников. Ни в одном.
В. Дымарский― Поэтому я и вспомнил Медведева, он может быть уверен только в одном человеке.
В. Соловей― Медведеву он доверяет, безусловно. Вот он Золотову доверяет, но Золотов не может быть преемником. Медведеву он доверяет, но он разочаровался полностью в его деловых способностях. Он понимает, что Медведев мог быть президентом только при премьере Путине. А представь: нет Путина в политике, он вынужден отойти от дел. Долго ли Медведев продержится? Давай мы с тобой представим. У меня сомнения, что он, что Мишустин. Они могут держаться, только если будут представлять коалицию силовиков. А потом силовики решат: «А зачем нам такие представители? Мы и сами можем править».
В. Дымарский― Вообще смотри, какая удивительная у нас сейчас происходит история. По разным проблемам, очень крупным и очень мелким, мы всегда говорим, что есть разные «башни», идут какие-то обсуждения. Но в спорах этих разных башен побеждает всегда одна, силовая.
В. Соловей― Абсолютно верно. Она одна только и осталась, нет уже никакого конфликта между силовой и политической.
В. Дымарский― Но есть же какая-то политическая составляющая.
В. Соловей― Она есть, но влияет только на принятие второстепенных решений, того, что касается, допустим, обеспечения избирательного процесса. Больше они особо ни на что не влияют, более того, сейчас они выступают в унисон с силовиками.
В. Дымарский― И в этих обсуждениях, кто придёт на смену (и придёт ли), они, может быть, и участвуют, но не имеют права голоса?
В. Соловей― Да, абсолютно верно. Они слушают, участвуют, всегда присутствуют на таких совещаниях – и Вайно, и Кириенко. Ну и что? Путин им доверяет, безусловно, иначе бы их не было на этих совещаниях. Но кто с ним одной крови? Понятно кто, Бортников и Патрушев.
В. Дымарский― Мы говорили по поводу выборов этого года, парламентских (будем считать, что они состоятся). Какова их роль в этом транзите? Выборов и будущего состава Госдумы. С этой точки зрения я не очень верю вообще в какие-то изменения, которые нам все обещают или прогнозируют. Что какие-то новые партии придут, хоть карманные, хоть не карманные. Не останется ли всё так, как есть сейчас?
В. Соловей― Если даже новая партия придёт, новые люди какие-то, то она получит мизерное количество мест, это понятно. Это никак на общую расстановку сил и направленность Думы не повлияет. Изменить результат выборов может только та самая политическая турбулентность, которую мы с тобой упоминали. Будет ли она связана с войной или какими-то другими обстоятельствами, или, допустим, с агитацией и пропагандой, которую развернёт оппозиция в преддверии парламентских выборов (это тоже вполне возможно), с массовым возмущением, тяжёлой социально-экономической ситуацией…
Тогда это повлияет даже не столько на результаты выборов, сколько на реакцию общества на эти результаты, как было в 2011 году, мы это прекрасно помним. Декабрь 2011 года, начинаются протесты, которые продолжались на протяжении почти всего последующего года. Так что шансы на турбулентность, может, не грандиозные, но точно немалые. Что касается плана Кремля, то есть воля Путина, он её сформулировал: конституционное большинство должно быть у «Единой России». Всё. Вот они и будут этого большинства добиваться.
В. Дымарский― И с этой точки зрения их не устраивает (как и многих, кстати говоря, в оппозиции) вариант «Умного голосования».
В. Соловей― Безусловно, их не устраивает «Умное голосование», потому что создаёт не грандиозные, но всё-таки некоторые риски, особенно в больших городах – в Москве, Петербурге, Екатеринбурге, Новосибирске, и в некоторых средних. Там есть опыт использования, это может сработать и сработает против партии власти, безусловно. Но благодаря трёхдневному голосованию они попытаются размыть эффект «Умного голосования».
В. Дымарский― Честно скажу, что у меня самого меняется отношение, то в одну сторону, то в другую, к самой формуле этого «Умного голосования». А ты, как политолог и политтехнолог, позволю себе это сказать, ты считаешь, что это правильно и эффективно?
В. Соловей― Если говорить о морально-этической стороне, то я понимаю, что для многих рекомендации «Умного голосования» будут неприемлемы. По морально-этическим и политико-идеологическим соображениям.
В. Дымарский― А с политтехнологической стороны?
В. Соловей― Политтехнологически это работает, совершенно точно. Не хочу сказать, что грандиозно работает, но эффект есть и он точно будет. Но здесь надо стараться. Эффект будет сильнее, если будут абсолютно прозрачные критерии. То есть, по каким критериям вы отбираете кандидатов, за которых рекомендуете голосовать. Социология? Тогда вы должны предъявить данные своей социологии. Люди должны быть уверены, тогда у них будет какое-то ясное основание и они будут делать рациональный выбор, заткнув нос, уши, закрыв глаза – «ну ладно, ничего другого не остаётся». Я не хочу сказать, что «Умное голосование» – это оптимальное решение. Это наилучшее среди всех наихудших, что не делает его самого по себе хорошим. Это делает его эффективным.
В. Дымарский― В политике вообще, как мне кажется, никогда не ищут добро, всегда ищут меньшее зло.
В. Соловей― Да, это очень хорошая формулировка. Это и есть наименьшее зло ситуации, в то ситуации, в которой мы можем оказаться в сентябре 2021 года.
В. Дымарский― Ну что, время последнего вопроса, наверное. Самого главного, или может, нет. Будут ли досрочные президентские выборы?
В. Соловей― Сейчас это перестали обсуждать. Ещё осенью прошлого года эта возможность обсуждалась и предлагалась: проведение досрочных президентских выборов именно в этом году, в 2021-м. Причём чуть ли не поздней весной. Даже был такой вариант: провести думские выборы поздней весной, а президентские – осенью. Но сейчас, исходя из того, что Путин для себя не решил главный вопрос, обсуждение прекратилось.
В. Дымарский― То есть, если досрочные в 2021 году, то ясно, что это Путин остаётся.
В. Соловей― Нет, он тогда точно уходит.
В. Дымарский― А, уже смена.
В. Соловей― Да, как раз выборы сменщика.
В. Дымарский― Валерий Евгеньевич, я благодарю тебя за эту беседу. Мы составили список кандидатов, которых нам сегодня назвал Валерий Соловей, будем его дополнять, будем кого-то из него исключать и советоваться, консультироваться с Валерием Соловьём, узнавать, как он выглядит на данный момент. До новых встреч.
В. Соловей― Спасибо большое и до новых встреч.
В. Дымарский― Всего доброго, то была программа «Редколлегия», до встречи.
