Максим Шевченко
журналист
В. Дымарский― Добрый день, это программа «Редколлегия» и я, её ведущий, Виталий Дымарский. Сегодня в одиночестве, коллеги все, видимо, заняты, много информации, много чего нужно вынести на общественный суд. Безусловно, все разговоры у нас сейчас о последних событиях, которые происходят в стране, и сегодня у меня замечательный собеседник, журналист, коллега Максим Шевченко. Максим, привет.
М. Шевченко― Привет, Виталий. Я ещё и политик, депутат Владимирского Заксобрания и член исполкома «Левого фронта». Но это неважно.
В. Дымарский― Почему? Это важно. Тем более, что в двух качествах ты ещё более интересен для нас. Знаете, когда мы говорим о каких-то крупных событиях в стране, вроде протестных акциях, которые прошли, мы всегда оглядываемся на Москву, «а что в Москве?» При всём том, что все, наверное, согласны, что основные перемены, изменения происходят обычно в столицах, но нельзя игнорировать то, что движет людьми за пределами Садового кольца, за пределами Москвы.
Максим, я бы хотел, чтобы ты прокомментировал состояние умов за пределами Москвы, тем более что твоя политическая деятельность не может замыкаться только на Москве. Что происходит в Москве, более или менее понятно. А насколько этот самый протест или поддержка Путина и действующего режима соответствуют московскому соотношению этих двух характеристик за пределами столицы? По твоим наблюдениям и разговорам, в том числе, с единомышленниками по политике.
М. Шевченко― Я думаю, что протест за пределами Москвы гораздо выше, чем в самой Москве. В Москве протесты — это уже дело привычное, почти как какие-то сезонные гуляния, развлечения. Москвичи столько раз за последние годы выходили на разрешённые митинги, на гуляния, которые власть разгоняла (это было и летом прошлого года, и летом позапрошлого), что там прийти на площадь уже не является каким-то серьёзным поступком. Хотя это всё равно поступок, конечно. Но мы уже знаем, как примерно будет действовать власть, многие уже знаю полицейских по лицам. Как и Питере. Мне кажется, там то же самое, потому что по Невскому шли и разгоняют уже который год.
А вот в регионах — глухое недовольство, которое прорывалось в Шиесе, куда съезжались люди из разных регионов. Я был в этом лагере, там были люди из Астрахани, с Дальнего Востока, из Коми, местные из Архангельска, из Питера, естественно, из Москвы. Но больше всего было из регионов. То, что прорывалось в Хабаровске и было для власти абсолютным шоком. Казалось — ну арестовали, сказали: «Фургал — убийца». Раньше все молчали, никто же не выходил ни за Гайзера, ни за Хорошавина. А тут вдруг, внезапно… И они даже не могут понять, кто организатор, где тот штаб Навального* или подпольная организация эсеров, которая организует митинг в Хабаровске?
Изменилось миронастроение российских регионов. Ряд наглых демонстративных акций устрашения местного регионального пространства, такие как арест Фургала или Быкова в Сибири — это всё значимые фамилии. Анатолий Петрович Быков для Сибири очень значимая и уважаемая фигура (можно по-разному к нему относиться, но понимая специфику региона). Люди воспринимают это так, что власть перешла просто к беспределу, и беспределу по всей стране. Люди понимают, что когда им надо организовать где-то мусорный полигон, никого спрашивать не будут. Они просто приедут, и он будет организован. Поэтому у нас во Владимирской области, в маленьких городках Струнино и Александров (в принципе, не очень большие города) проходят 5-6 тысячные митинги против мусорного полигона. Это было в прошлом году.
В. Дымарский― К сожалению, мы очень мало об этом знаем.
М. Шевченко― В том-то и дело. Но власть-то всё это знает, ФСБ это фиксирует, ФСО это регистрирует, ЦП это, не знаю, протоколирует, а МВД это всё потом описывает. И наверху складывается картина бурлящей страны, в которой как перед извержением вулкана где-то прорываются из-под земли, через какие-то трещины, выплески ещё не магмы, не пылающей лавы, но шипения и ярости. Шиханы, Башкирия — казалось бы, региональная ситуация. Крупнейшая сотовая компания, мультимиллиардеры, которые что хотели, то и воротили все эти годы, захотела срыть ещё одну гору. И ситуация потребовала личного вмешательства Путина. Можно говорить, что это рейдерский захват и так далее — ничего подобного. Личное вмешательство Путина. Беспомощность властей.
На самом деле, несмотря на всю методологию, которая сейчас господствует в Кремле, управленцы, показавшие себя очень методологически выверено в «Росатоме» и других местах, по большому счёту даже не управляют региональными элитами. Да, они их напугали массовыми арестами и так далее, но в целом мы видим, что везде процессы идут по каким-то собственным законам. И я думаю, что, конечно, власть очень испугалась этого.
Ещё и на фоне коронавирусного локдауна, на фоне падения жизненного уровня огромной массы населения, на фоне разорения представителей малого и среднего бизнеса (говоря марксистским языком, средней и мелкой буржуазии), которые естественно радикализируются, и естественно, являются жителями городов, по преимуществу. Именно представители мелкой и средней буржуазии пополняют самые радикальные ряды. Ведь не пролетарии, а именно они, как мы знаем из классики, пополняют ряды революционных партий и движений. Потому что они обладают образованием, у них есть ощущение того, что они потеряли (их бизнес, например) и они консолидируются за счёт того, что имеют горизонтальные связи между собой, экономические, товарищеские и тому подобные.
В. Дымарский― Социальные сети, в конце концов, существуют.
М. Шевченко― Да, это уже новый способ коммуникации, социальные сети. И плюс к этому ещё этот фильм, который регионам добавил… «Мы это всегда знали, но у нас было ощущение, что это наши «единороссы» оборзели, живут, как боги. Мы думали, что Путин — это такой трудяга». Такой Сталин 2.0, который спит на узкой кушетке. Да, понятно, глава государства должен ездить на хорошем автомобиле, быть под охраной в Кремле —это мы всё знаем, никого не раздражает Путин в Кремле или на своих президентских дачах. Это атрибуты власти, которые примет любая страна, любой народ.
Но этот дворец находится за рамками абсурда. И дворец, и поведение власти вокруг дворца. Отрицание, как будто подгулявший муж, вернувшийся под утро, когда жена нашла у него женские трусики у него в кармане, говорит: «Ну ты такая умная, придумай что-нибудь сама». Вот также они себя ведут, понимаешь? «Я не подписывал, вы не найдёте никаких квитанций».
В. Дымарский― «Мне не принадлежит».
М. Шевченко― «Кремль запросил ФСО и ФСБ о бесполётной зоне»! Это самый абсурдный заголовок, который я видел в последнее время. То есть, люди подумали: «Ну ни фига себе!» Оказывается, не «Путин хороший, бояре плохие», а Путин и бояре — одна, как говорится… Они вместе! И страна то ещё не сформулировала, но уже осознала. Алексей Навальный… Я думаю, тут очень интересный феномен.
В. Дымарский― Я как раз про Алексея Навального и все эти протесты хотел спросить. Ты сам сказал, что Москва привыкла, гуляния и так далее.
М. Шевченко― Москва и Питер.
В. Дымарский― В Питере на сей раз полиция действовала так же, но впервые вышло намного больше народу. во всяком случае, на моей петербургской памяти такого количества ещё не было.
М. Шевченко― А у Питера двойное унижение. Вы у нас такие изысканные, у вас там Эрмитаж и Пиотровский и всё такое прочее, вы ещё унижены безвкусицей дворца. Москва привыкла, что «золотая дремотная Азия опочила на куполах» московских церквей. А у вас же там Растрелли, Росси, Монферран и тут какой-то шест для стриптизёрш и аквадискотека. Какое-то унижение. «Наш, питерский, и вдруг строит такую хрень! Боже мой. Ну что, трудно было построить что-то вроде Зимнего хотя бы?» У Питера шок.
В. Дымарский― Максим, серьёзный политический вопрос. Все понимают, что выступления организовали Навальный и его штаб.
М. Шевченко― Нет, конечно. Я абсолютно с этим не согласен.
В. Дымарский― Это во-первых, и ты сейчас всё это скажешь. А второй у меня вопрос в связи с этим: именно Навального и его команду упрекают в том, что весь этот протест не носит политический характер, потому что нет политических лозунгов. Потому что лозунг, условно говоря, «Путин — вор!», или ещё что-то такое — это не политика. А что делать? Вот народ вышел. Хорошо, завтра выйдет миллион, послезавтра — два миллиона. А что им делать? Кроме как гулять по Невскому или по Тверскому бульвару?
Хотел бы я ответить цитатой из моего любимейшего романа «Бесы»: «Застонет земля по старым богам, тут-то мы и пустим Ивана-Царевича». Потому что эта цитата, когда Верховенский говорит Ставрогину, прямо один в один подходит. Выйдут миллионы — это значит «застонет по старым богам». А что делать? А тут как раз, допустим, какой-нибудь Кудрин в виде Ивана-Царевича приходит, например. Или какой-нибудь прогрессивный современный демократ-технократ.
В. Дымарский― И говорит: «До свидания, Владимир Владимирович».
М. Шевченко― И говорит: «Ай-ай-ай, всё раньше было плохо». Нет, так он не говорит. Выражает благодарность под новогодней ёлочкой предыдущему, принимает у него бразды и говорит: «Ну всё, начинается перестройка, обновление, гласность. Больше света». Как там Михаил Шатров писал, всю эту хрень?
В. Дымарский― Больше социализма.
М. Шевченко― Больше света, «Прожектор перестройки», в общем, вся эта тошниловка опять пошла у нас гулять.
В. Дымарский― Во-первых, объясни, почему не только Навальный.
М. Шевченко― Во-первых, я не могу осуждать Навального, потому что он в тюрьме. Я считаю, что Алексей Навальный своими фильмами и антикоррупционными расследованиями сделал совершенно потрясающую, великую работу. Я уже говорил об этом в общероссийском эфире «Эха Москвы», что то, что делает Навальный аналогично тому, что делала русская классика в XIX веке, Салтыков-Щедрин или Глеб Успенский. Или Лев Толстой, «Не могу молчать (О смертных казнях)». Его знаменитая брошюра, как секут крестьян. Или Лесков, допустим — как спивается Россия. То есть, бичевание пороков правящей элиты — это не происки западных разведок, как считают некоторые, Геннадий Андреевич Зюганов, например, и другие. А это и есть именно одна из главных особенностей русской цивилизации, которую многие у нас защищают.
Потому что русская цивилизация основана на понятии справедливости, на остром ощущении несправедливости. И русская классика, начиная с Гоголя, который показывал своим холодным ледяным умом и беспощадным языком всю эту изуверскую систему бюрократии и рабовладения. И Салтыков-Щедрин, и Белинский, и Некрасов, и Пушкин в «Истории села Горюхина» и всех остальных своих вещах. То есть, каждый порядочный, честный человек в России, который умел говорить, не мог солидаризироваться с системой подавления и угнетения человечества. Поэтому я считаю, что Алексей навальный просто говорит современным языком видео, YouTube, то же, что говорили русские публицисты, народники и либералы в середине XIX века. Ты не предъявляешь к Некрасову претензии: «Что вы там в «Современнике» издаёте, а одновременно не вступаете в «Народную волю»? Я считаю, что абсолютно нормально всё.
В. Дымарский― Никаких претензий нет! Речь идёт о форме, о том, что это не политическая форма.
М. Шевченко― Форма более чем доходчивая. «Кому на Руси жить хорошо» Некрасова прочитали по тем временам примерно столько же людей в процентном соотношении, сколько посмотрели фильм Навального.
В. Дымарский― Но Некрасов не претендовал на президентство или на царствование.
М. Шевченко― Алексей Навальный тоже не претендует.
В. Дымарский― Ну как?
М. Шевченко― Он просит, чтобы его допустили до выборов, он не говорит: «Я буду вашим президентом». Я не защищаю Навального, идеологически мы с ним разные, и я понимаю почему. Я изучил его программу 2018 года, там есть принципиальные моменты, по которым я на другой стороне. Я не хочу, чтобы Россия становилась приложением к мировой системе формирования добавленной стоимости (это цитата из его программы). У меня другие виды на это всё. Но он просто говорит: «Допустите меня». Я уверен, кстати, что он не выиграет выборы. Соберёт процентов 20-25.
В. Дымарский― Кто его знает.
М. Шевченко― Хорошие цифры. Может и выиграет.
В. Дымарский― Дело не в этом. Я никаких претензий к Навальному не имею. Наоборот, считаю, что он сделал действительно грандиозную работу, в том числе вот этими фильмами и разоблачениями, о которых ты говоришь. Вопрос в другом: насколько Навальный может собрать вокруг себя всю оппозицию? Или оппозиция всё равно останется разделённой? Ты же себя тоже причисляешь к оппозиции.
М. Шевченко― Ни один человек не из власти не может собрать вокруг себя всё оппозиционное движение. Сравнивать сейчас Навального с Ельциным, который собрал вокруг себя в 1989 году — это некорректно. Ельцин нисходил сверху и на его стороне потенциально уже была значительная часть организационного советского аппарата: сотрудников ЦК, КГБ, МИД. Которые сразу доказали это, оформив после августа бюрократическую систему нового государства, Российской Федерации.
Навальный идёт снизу, от оппозиции, мы знаем всех его сотрудников, он не может собрать. Потому что здесь играют человеческие амбиции. «А кто он такой? А почему он, а не я, любимый?», — и так далее. Даже у тех, кто ему идейно близок. Он является диссидентом, но он даже не Валенса и не Гавел в этом смысле, потому что Россия более сложная система, у нас гораздо больше пространства — политического, человеческого —чем даже в достаточно большой Пользе или в маленькой Чехословакии. Поэтому я думаю, что Навальный является тараном, символом, лидером протеста, но не лидером оппозиции.
У оппозиции в России не может быть лидера. Ленин с Милюковым не могут объединиться. Милюков не являлся лидером, хотя был, наверное, самым популярным политиком на момент 1907-08 гг., когда кадеты были самой радикальной либеральной партией. Все крестьянские наказы шли через кадетов. Можно ли сказать, что Милюков был лидером оппозиции? Конечно нет. Он был уважаемым человеком для всех, но для Савинкова, ни для Ленина, ни для Мартова, в конце концов. Он не был лидером. У него была своя повестка, своя программа.
Россия сложная страна, и безусловно, страна идеологическая. Я думаю, что мы, очнувшись от этого советского летаргического сна, конца «совка», его гибели, когда идеологии были у нас обрывками в головах, вернулись. Власть сама вернула нас к исконному русскому пониманию политики, в частности. И в наших головах оформились политические программы. Социал-демократическая, кадетская. У Навального вполне кадетская программа, классическая, может даже либерального крыла.
В. Дымарский― Ты считаешь, что любой политик сегодня в России должен всё-таки исходить из того, что страна по сути своей — левая, да? По настроениям.
М. Шевченко― Нет, она не левая. Она, безусловно, протестная по настроениям. Левые — это очень широкое определение.
В. Дымарский― Но вся эта общинность…
М. Шевченко― Забудь, Виталий! Нет никакой общинности больше, всё это уничтожено. Проедь по Ленинградской области — мёртвые сёла, мёртвые деревни, ни колхозов, ни совхозов. Никаких общин нет. Первое, что сделала власть реформаторов в 1992 году — упразднила колхозы и совхозы, как социальную базу консолидированного сопротивления русского народа, в частности.
В. Дымарский― Их ликвидировали, как неэффективные хозяйства, давай говорить прямо.
М. Шевченко― А кто это решал? Чубайс, что ли это решал?
В. Дымарский― Ну как — кто решал? Потому что жрать нечего было, вот тебе и всё.
М. Шевченко― Ничего подобного, в колхозах и совхозах полно было всего жрать. Надо было сохранить их и допустить на рынок. В Татарстане никто ничего не ликвидировал, тут живы сёла, живы деревни. Кооперация, кооперативная система была Минтимером Шаймиевым сохранена, всё тут отлично работало. Одна из самых развитых агропромышленных областей страны. Поэтому не надо нам эти сказки рассказывать. Это был политический акт с целью уничтожения своего главного противника в борьбе за власть, а именно — русский народ, который опирался на формы коллективного хозяйствования и консолидации.
В. Дымарский― Давай вернёмся к сегодняшнему дню.
М. Шевченко― А это связанные вещи. Поэтому сегодня никакого коллективизма. никакой общинности в России нет, население люмпенизировано по преимуществу. Население превратилось в городских пролетариев, полностью зависящих от работодателей, или в разные типы буржуазии. Но проблема в том, что это гораздо более радикальная часть населения, чем крестьянство. Они просто не знают классическую социологию. Крестьянство — оно само по себе не радикально. А городская буржуазия, которая очень легко теряет свой достаток и статус вследствие ли экономического кризиса, падения цен на зерно, на пиво, на что угодно — гораздо более радикальна сама по себе. Ты говоришь — левая, а я тебе говорю — не левая. Она радикальная, масса населения сегодня. Она точно также может фашизироваться, стать крайне правой.
В. Дымарский― Здесь я согласен с тобой.
М. Шевченко― Сегодня ситуация, о которой Ленин говорил: «Сегодня масса настолько раскачана, что она либо качнётся в черносотенную погромную сторону, либо советизируется».
В. Дымарский― Мы сейчас должны прерваться на выпуск новостей, после чего продолжим программу «Редколлегия».
НОВОСТИ
В. Дымарский― Ещё раз добрый день, это программа «Редколлегия», у микрофона Виталий Дымарский. Напомню, мой сегодняшний гость и собеседник — Максим Шевченко, журналист и политик, с которым мы говорим о корнях и о том, какие побеги они могут дать. Я имею в виду, конечно, корни протестных выступлений. Так вот, давай о побегах. Какой ты видишь выход из всего этого протеста? Один из возможных итогов мы можем предположить: силовики просто задавят это в корне, посадят ещё 100 человек, ещё 200, ещё 500. По-моему, давно уже не было такого количества уголовных дел, которые открыли после 23 января. Но какой может быть позитивный из этого выход? Путин должен выйти к народу и сказать: «Да, вы знаете, я был неправ. Дворец передаём народу, Навального — на выборы», — и так далее. Какой ты видишь выход из этого положения?
М. Шевченко― Если Путин так скажет, то следующий шаг — он будет под судом находиться. Это шаг к его отстранению от власти. Так говорит такая власть, которая уходит.
В. Дымарский― Ну что же, власть должна меняться.
М. Шевченко― Есть три пути. Либо это реформа сверху, демократизация, свободные выборы, прекращение власти силовых группировок, расследование всех громких скандальных дел по политическим убийствам — Бориса Немцова, Орхана Джемаля, Александра Расторгуева, Кирилла Радченко и других; безусловное освобождение политзаключённых. Но мне с трудом представляется, чтобы эта власть внезапно взяла, посидела, подумала, сходила в комнату для грязи, очистилась от негативных энергий, вернулась и сказала: «Всё, ребята, всё кончено, давайте жить свободно».
В. Дымарский― Мы очистились.
М. Шевченко― Второй вариант — фашизация, которую ты описал. Забить, задавить и отложить решение ещё на какой-то время. Столыпинский пеньковый галстук такой. Столыпин же вешатель, на самом деле. Огромное количество людей было казнено в момент подавления первой русской революции. Одновременно это сопровождалось некой реформой, которая на самом деле приблизила революцию, поскольку коренным образом меняло (как это известно из классиков и курса средней школы) социальную структуру русской деревни, превращала её в радикальную мелкобуржуазную конфликтную среду. И третий вариант (самый плохой на мой взгляд, я бы его совершенно не хотел): всё рушится, происходит революция и гражданская война. Клянусь, я этого не хочу. Я видел несколько гражданских войн в своей жизни, клянусь — ничего хорошего там ни для кого нет.
В. Дымарский― Не дай бог.
М. Шевченко― Это только банды и разные группировки людей, кто-то из них хороший, кто-то плохой. Но человек с ружьём — полный хозяин этой жизни, а все остальные люди беззащитны, любого человека можно убить, ограбить и так далее. Поэтому я думаю, что надо всё-таки продолжать давление на власть.
В. Дымарский― Чтобы она исправилась.
М. Шевченко― Она не может исправиться. Чтобы она пошла на уступки обществу. Нужен общественный договор, консенсус, новая конституция — я просто уверен в этом. Не вот эта их конституция.
В. Дымарский― Ну это вообще непонятно что.
М. Шевченко― Но тут мы наталкиваемся на следующее. Так как Путин и его окружение мыслят геополитически, для них Россия является лишь инструментом большой игры. Роль России определяется очень просто: либо она будет приложением к Западу, либо к Китаю. Я примитивизирую, но это именно так. Запад — это не обязательно Европа или США, это огромное количество самых разных…
В. Дымарский― Такой «коллективный Запад», что называется.
М. Шевченко― Да, коллективный Запад, который действует в режиме логики западной экономики, финансового оборота через их банки, через их коммуникационные системы и так далее. И есть Китай. Россия находится между Западом и Китаем. Запад не может позволить, чтобы Россия стала приложением к paix «шинуана», наверное, так можно сказать (прим.ред: от paix — мир и chinois — китайский в переводе с французского), а Китай не может позволить, чтобы Россия осталась приложением к paix «вестерниана» (прим.ред: от western — западный в переводе с английского). Договориться они практически не могут, потому что между Западом и Китаем обостряется глобальный конфликт, это очевидно.
Российские власти (по крайней мере путинско-патрушевская группировка, или путинско-сечинская, наверное, так точнее сказать, потому что у Патрушева, на мой взгляд, более сложная стратегия, он является активным коммуникатором переговоров, в том числе, с американскими спецслужбами; мы же видим, он постоянно встречался, туда летал, сюда летал) в целом, конечно, туда всё это гонят, на Восток. Потому что на Западе они исчерпали свой ресурс доверия. Там у них отравленный (или не отравленный) Навальный, убитый (или не убитый) Немцов; «Северный поток», который они никак довести не могут; сбитый малазийский Boeing; Украина; Абхазия и Южная Осетия, оккупированные территории Грузии (Запад их так воспринимает, по крайней мере). На Западе у них 10 тысяч разных нерешённых коррупционных дел, криминальная мафия и всё такое прочее.
В. Дымарский― А на Востоке вассальство по отношению…
М. Шевченко― Китайцы требуют только одного: на хрен вашу демократию.
В. Дымарский― Гоните нам ресурсы.
М. Шевченко― Да, ресурс, и создайте максимально понятную вертикаль, как в Туркмении. Где начальник, который отчитывается перед Пекином, просто как бы шевельнул мизинцем и все построились до самого низа. И никто не пикает.
В. Дымарский― Новый формат Золотой Орды такой.
М. Шевченко― Да. Я думаю, что уничтожение национального суверенитета внутри России, уничтожение политических прав и свобод — это всё туда подстраивается. Но мы же не Туркмения, мы наследники Достоевского, Толстого, Лескова, Пушкина, как я уже говорил. Леонтьева, в конце концов.
В. Дымарский― Не все.
М. Шевченко― Нет, по совокупности — все. Это наш коллективный архетип, неважно левые мы, либералы или правые. мы это несём в себе, это нельзя запретить. Не может прийти некий Угрюм-Бурчеев и приказать реке русской истории плыть вспять, перегородить её, как у Салтыкова-Щедрина. Они этим постепенно придушивают. Либерализация и демократизация противоречат их вектору движения в вассалы Пекина, что гарантирует властной верхушке относительную безопасность, если не будет прямого конфликта с Западом. Но Западу они постоянно показывают все эти ракеты с ядерными двигателями, которые где-то там летают. Фактически превратив российскую армию в подразделение китайской народной армии уже. Я уверен, что в китайских стратегических планах вся эта система российской обороны, включая Белоруссию, рассматривается, как китайское военное НРЗБ. Я очень серьёзно к этому отношусь и это совсем не шутки.
Поэтому вопрос: «А мы то чего хотим?» А мы хотим быть тем, кем являемся. Мы хотим быть русскими, татарами, евреями. Это наша страна, мы не хотим быть приложением к их интересам, к их дворцам, к их детишкам, к их челяди, к их ЧВК вонючим и ко всему этому прочему. Мы не хотим этого. Мы — народ со своей культурой. Поэтому они хотят нас лишить возможности читать и понимать, по всей стране идёт резкое сокращение школ, ухудшение, деградация системы массового среднего образования. Школы у нас разрушаются, не строятся, а вот церкви за прошедшие годы продали опиума для народа ещё на сотни построенных храмов. Там же думать не надо, поэтому они нас туда пытаются загнать. А всё мыслящее, всё говорящее… ну можно и «Новичок» в конце концов применить, или ещё что-то.
В. Дымарский― «Новичок», дубинка.
М. Шевченко― Дубинки мы не боимся, а «Новичок» снимает все проблемы.
В. Дымарский― Но как мы видим, он и порождает проблемы тоже.
М. Шевченко― А вот здесь вопрос к Навальному, эту мысль я хочу проговорить. Я безусловно считаю Алексея исключительно порядочным, храбрым человеком. Но я считаю, что власть сознательно его недоотравила. Хотя могла убить, я полностью согласен с Путиным, это не было вообще никакой проблемой, никто никогда не провёл бы альтернативное вскрытие, а ещё и водку с барбитуратом обнаружили бы у него в крови — как ваш питерский бизнесмен сразу стал говорить, в первый же день. Второе: его отправили на территорию, явно провоцируя скандал. Но не в Англию, к откровенному врагу, а к другу (потому что Германия — это главный друг путинской России в Европе, последний партнёр), то есть, это было подконтрольно. Третье: его вернули не так, чтобы это было минимальным скандалом. Типа он пришёл и ему потом вручили дома повестку. А был разыгран спектакль.
Я считаю, что они сделали это, чтобы не было того протеста, который я описал, который идёт по трём линиям: экологический («Перестаньте отравлять нашу землю»), демократический (свободные выборы) и третий — «Долой пенсионную реформу и все ваши грабительские мероприятия». И это происходит независимо от них. Они по Хабаровску поняли, что там нет организующей силы и они не способны это купировать иначе как жёстким насилием.
Они решили придать всему протесту образ «навальнизма», именно потому что Навальный очень легко описывается, как человек, присланный с Запада. Учился в Йеле, прилетел из Германии, дочь учится в Америке и так далее. Он не может быть объединяющим для огромной протестной массы, которая поднимается и бурлит по всей стране. Поэтому они превентивно спровоцировали конфликт с якобы «навальнизмом», хотя такового не существует, как целостного мировоззрения, целостной идеологии. Есть Алексей Навальный, который использует великолепный инструментарий русской гротескной классики, показывая нищету и убожество правящей верхушки. Но ты совершенно прав: политически никакая сила не взяла на себя ответственность. Еще не приехал маленький человек, не поднялся с задних рядов и не сказал: «Есть такая партия!» Но это обязательно случится, я вас уверяю.
В. Дымарский― Спасибо. Я благодарю Максима Шевченко за этот интересный, на мой взгляд, разговор, и до новых встреч. Максим, пока, спасибо.
М. Шевченко― Спасибо, дорогой.
