'Вопросы к интервью
02 августа 2020
Z Интервью Все выпуски

Крик Джоконды. Михаил Шемякин


Время выхода в эфир: 02 августа 2020, 16:06

А. Веснин Добрый день. Меня зовут Арсений Веснин. Это программа «Крик Джоконды», в которой мы пытаемся попробовать разобраться в том, что такое искусство, что такое современное и классическое искусство, где грань между ними. Мы встречаемся с художниками, режиссёрами, скульпторами, поэтами, искусствоведами и беседуем на эту тему. И сегодня у нас на связи из Франции художник и скульптор Михаил Шемякин. Михаил Михайлович, я вас приветствую.

М. Шемякин Добрый день.

А. Веснин Михаил Михайлович, вы на самом деле первый художник в этой серии программ, с кем я разговариваю. До этого я разговаривал с искусствоведами, с директорами музеев. И мне очень интересно, конечно, послушать ваш взгляд на эти вопросы. Я бы даже сформулировал первый вопрос не просто как «в чём разница между классическим и современным искусством», а именно ваш опыт: как вы видите, в чём разница – задача художника, как вы себя чувствуете – между вами и, например, мастерами классического времени искусства, академической живописи, Возрождения?

М. Шемякин Понимаете, очень сложно сегодня говорить о том, что такое современное искусство, потому что возникли новые формы благодаря высоким технологиям, различные видео-арты. Плюс ко всему очень плотно вошёл уже и, как говорится, узаконил себя перформанс – по-разному его называют, хэппенинг и прочее, связанное с какими-то вещами, напоминающее театр абсурда, или просто какие-то безумные движения, которые делает создатель данного перформанса. Отнести его к скульптуре или живописи невозможно, потому что выясняется, что этот человек когда-то что-то рисовал, а потом полностью перешёл в новый вид искусства.

Видео-арт или телевизор на сегодняшний день играет громадную роль. Я видел у одного коллекционера нагромождение телевизоров во всю стену, где на каждом экране по-разному создатель этого видео-арта выкрикивал что-то, делал, показывал какие-то свои работы, мгновенно потом возникали пейзажи, потом портреты его детей и прочее, прочее. То есть, сегодня границы самого понятия, что такое искусство, очень размыты, вы понимаете.

А. Веснин Я вас всё-таки немножечко о другом спрашивал сейчас. Я понимаю, что обстановка в мире и как её оценивают в мире искусства действительно довольно разная и сложная. Но я вас спрашивал сейчас именно как художника: в чём вы видите разницу, условно говоря, между собой и Рембрандтом? В своих художественных задачах, что изменилось с того времени и сейчас?

М. Шемякин Вы вопросы задаёте тоже – между собой и Рембрандтом. Скажем так, если говорить начистоту, то Рембрандт – это гениальный мастер, а я по сравнению с ним – дерьмо. Ваш устраивает такой ответ? Я так думаю.

А. Веснин А в каких-то задачах вы видите разницу?

М. Шемякин В задачах… Если, допустим, я занимаюсь своим искусством, так называемым, не для показов (потому что многие вещи я просто даже никогда и не выставляю, работаю сам для себя, как говорится, в стол – несмотря на то, что я работаю с цветами, коллажами сложнейшими из сушёных листьев и прочего) — это, конечно, близко к Рембрандту. Несмотря на то, что совершенно другие техники и, казалось бы, другие задачи. То есть, и Рембрандт, и я в данном случае стремимся к гармонии. Воссоздать на холсте или на бумаге определённую гармонию, которая служит для наслаждения глаза или для волнения души – это уже кто как воспринимает наше творчество. Некоторых и Рембрандт оставляет равнодушным, а некоторых вообще бесит творчество Шемякина. А если я буду показывать всё, что я делаю, наверное, по-прежнему посыплются те же шишки-банки, которые на меня сыпались и в молодости.

А. Веснин Насколько я знаю, ещё когда вы жили, учились и работали в Ленинграде, вы увлекались (и до сих пор) искусством доколумбовой Америки, древней Венесуэлы, древнего Египта, изучали и другую живопись. Как вообще вам кажется, задачи искусства и творчества со временем – всё-таки оно существует уже несколько тысячелетий – меняются как-то или нет?

М. Шемякин Конечно, задачи меняются. Если раньше были определённые моменты профессионализма, и целые группы художников работали в определённом жанре – допустим, жанр миниатюры, не было фотоаппаратов – люди заказывали портреты, которые писал, допустим, Франц Хальс или тот же самый Рембрандт. Были росписи церковные, были пейзажисты, которые делились тоже на пейзажистов и людей, которые занимались только изображением архитектуры, городов и прочего. Слава богу, по ним и восстанавливались после войны Дрезден, Варшава – именно благодаря вот этим замечательным художникам, которые точно писали город, как он был в те года, в те века, что он из себя являл.

А на сегодняшний день фактически кого обслуживает художник? Я, например, человек довольно расширенного диапазона. Я сейчас занимаюсь мультфильмом, мюзиклом, до этого, вы знаете, я занимался много лет балетами. Там одни задачи ставятся, это совершенно иной жанр. Но, слава богу, сохранились ещё какие-то жанры, где мы востребованы. А так, по-настоящему, есть такой лозунг: «Искусство для искусства». Это очень красиво звучит, но на практике это довольно сложно выполнимо. Потому что делаешь ты искусство для искусства, но жить на что-то надо, верно? Поэтому художник и начинает оглядываться: а кому можно вдуть своё искусство для искусства, кому пришлось по душе то, что он делает якобы только для себя? А потом начинаются уже действительно серьёзные проблемы.

Некоторые художники остаются верными себе – это очень сложная судьба, тяжёлая. Возьмём, к примеру, Ван Гога, который за всю жизнь продал одну картину. А есть диаметрально противоположные моменты и фигуры – взять того же Джеффри Кунца, который занимается увеличением игрушек и чёрте знает чем. Когда-то он начинал чуть ли не с порнографических фильмов, но его раскрутили так, что на сегодняшний день это крупнейшая фигура. Выставки в Версале… То, о чём ни один серьёзный художник, молча работающий (приблизительно как я), не может мечтать, да и это глупо. Мы на сегодняшний день не востребованы, а вот Джеффри Кунц, его собака из цветов… Или собака, которую можно купить на рынке, знаете, делают из воздушных шариков – увеличенная до 7-8-10-12 метров. Вот она выставляется в Версале. Это совершенно нормальное явление в современном искусстве.

Поэтому делать какой-то анализ, что сегодня является искусством и как оно отличается от классического… Чем и как оно отличается – это ежу понятно, а вот сказать об этом что-то конкретное – это очень сложно. Потому что пройдёт время и, возможно, тот же Джеффри Кунц, как и Энди Уорхол со своими ящиками, портретами Мэрилин Монро – выясняется, что это абсолютно нужная фигура в данное время была.

А. Веснин А почему вы обращались и продолжаете обращаться много к такому, условно говоря, несколько доисторическому искусству? Хотя понятно, что доколумбовое искусство ни коим образом не доисторическое, но всё равно оно больше к первобытным строям общества относится.

М. Шемякин И преисторическое. У меня студенты занимались и пещерами Ласко, и петроглифами – исследованием истоков корней, откуда начиналось само искусство, исследуя их, трансформируя. Потому что фактически то, что делали так называемые преисторические художники, тоже было грандиозно и замечательно, а многие двигаются от этого. Я считаю, что там находятся те мощнейшие корни, которыми можно питаться постоянно. Те родники феноменальной духовной энергетики, открытий, которые делали в то время большие мастера. Искусство в то время служило только культовым моментом, но там были заложены истоки всего.

Есть очень много примеров, как суперсовременные (на сегодняшний день это уже классика) мастера пользовались именно теми же образцами древнего искусства, которыми я и мои студенты пользуемся на сегодняшний день. Взять того же Модильяни, который постоянно обращался к африканской скульптуре. Также, как Пикассо, Брак. Матисс обратился к русской иконе, что тоже не преисторическое, но древнее искусство. Поэтому если внимательно проанализировать творчество любых серьёзных мастеров, их истоки и начало можно всегда найти в самом древнем искусстве.

А. Веснин А что именно привлекает и даёт это древнее искусство художнику?

М. Шемякин Колоссальный источник для того, чтобы трансформировать, двигать. Вы там находите, условно скажем, какие-то формулы, которыми можно пользоваться и которые можно по-своему понимать, трансформировать.

А. Веснин Можете привести какой-то пример, чтобы стало понятнее человеку, который не художник? Каким образом можно посмотреть на те же доисторические наскальные рисунки во Франции, и как это можно использовать?

М. Шемякин Я, например, использовал бегущую фигуру – наскальное изображение в Ласко, колоссальная фигура бегущего воина с луком или какими-то там предметами убийства животного в руках. Движение настолько было мощное, что когда меня попросили сделать постер, афишу для олимпиады, по-моему, в Сеуле, это было много лет тому назад. И я как раз воспользовался этим рисунком. Я его перерисовал, трансформировал, по-своему немного очертил, но можно точно узнать эту фигуру. И это была одна из лучших афиш в олимпиаде, был заказан целый тираж литографий.

Вот таким образом я использовал движение, потому что те преисторические художники, имена которых нам не известны и не будут никогда известны… Ну, может быть, когда мы вообще перейдём в другой параллельный мир после нашего отбытия из этого. Наверное, даже с ними и познакомимся, кто знает? Но, во всяком случае, на сегодняшний день они играют громадную роль. Они наблюдали движение, они были, в общем-то, где-то настоящими модернистами, потому что там не было ничего лишнего.

И если говорить, почему так много художники или скульпторы, как Генри Мур, обращались к пре-колумбийскому искусству – именно там мы находим то мощное и совершенно новое, которое и показывает, насколько же они были более передовыми, чем мы, насколько мы отстали от того же преисторического искусства. Поэтому если внимательно изучаешь и показываешь, как этим можно пользоваться и что же там скрыто, из этого можно сделать действительно большие вещи, как делал Пикассо – африканские маски присутствуют всюду в его творчестве.

А. Веснин Михаил Михайлович, если говорить о сегодняшнем дне и о XX веке в целом, часто возникают у людей вопросы. После того, как искусство, которое стремилось изобразить природу, человека, архитектуру максимально похоже, ушло совершенно в другие какие-то степи, появился русский авангард, например – в общем, много чего произошло. Вроде бы теперь и Пикассо – тоже вы говорите, что это уже классика. А вот это современное искусство, которое сейчас появляется, с видеоинсталляциями, с какими-то использованиями разных предметов быта, поп-арт, который тоже, вроде бы, уже становится классическим – вот за этим следующие какие-то шаги могут быть?

М. Шемякин Поп-арт не становится классическим, он давно уже стал классикой. Извините за вторжение.

А. Веснин Конечно. А дальше куда-то можно идти?

М. Шемякин Вопрос очень странный. Мы уже, по-моему, зашли так далеко, что уже время возвращаться назад. Мне кажется, что на сегодняшний день люди настолько устали от вот этих современных выкрутасов и от потери индивидуальности в искусстве. Понимаете, всё-таки мы всегда видим Матисса издалека. Можем сказать: «Да, вроде это Матисс, а это Пикассо, а это Брак, а это Дерен, а это Морис Дени». Даже по пятнам каким-то цветовым уже можно понять, что это за художник вообще. Если мы вошли в стены музея, я сразу издалека вижу: «Ага, это Гоген, это Сезанн, а это Ван Гог явно торчит своими бушующими красками».

А на сегодняшний день, когда я смотрю… А я очень много выписываю журналов по современному искусству, у меня громаднейшая библиотека, вы, наверное, видели в каких-нибудь фильмах, 1000 квадратных метров. И у меня громадные отсеки посвящены именно современному искусству, самому современному. Я выписываю все журналы: Art in America, ARTnews, бразильские журналы. И вот я смотрю: чем же отличаются эти художники в своих так называемых поисках суперсовременных? Да ничем. Я смотрю на того же поляка – и хоть убей меня. Я уже 50 с лишним лет занимаюсь искусствоведением, и если я не прочту имя, что это Ждацек Маковский или ещё какой-нибудь Збышко Гданьский, я могу подумать, что это англичанин сделал, или венгр какой-нибудь, или американец. То же самое нагромождение палок, какие-то тряпки, какие-то брюки, завязанные верёвками грязными, несколько дырявых предметов, развешанных в беспорядке и прочее.

Понимаете, мы – современные художники – через некоторое время просто захлебнёмся, извиняюсь за грубое выражение, в собственном дерьме. И это уже такой переизбыток всего, что, по-моему, даже торговцы, которые оперируют и направляют коллекционеров, что сегодня-стоит покупать, а что не стоит, уже начинают предчувствовать шухер большой. Что ещё немного – и будет обвал. Поэтому потихоньку начинаются уже какие-то возвраты, начинают подымать имена художников, которые, в общем-то, где-то почти серьёзные реалисты. Бэкон, ещё какие-то американские художники – очень серьёзные мастера, которые серьёзно подходят к картинам, пишут. Да, конечно, это не Репин, не Шишкин, не Айвазовский, но это серьёзная живопись.

Поэтому я думаю, что рано или поздно, уже начинаются первые шаги, но возврат к тому серьёзному искусству, которое будет требовать от художника настоящего мастерства и настоящей серьёзной мысли, которую он хочет донести до зрителя – это должно прийти. Точно так же, как человечество. На сегодняшний день мы все говорим о коронавирусе, но ведь нормальные люди понимают, что это дан какой-то сигнал нам, верно? Что если мы не опомнимся и не прекратим свои безобразия с природой и со всем, то природа и высший разум нам даст такого пинка под зад, что, возможно, из этого прекрасного дома, именуемого Землёй, куда нас пригласили и который мы закакиваем беспрерывно, нас попросят. Вежливо, а может быть, даже очень невежливо.

То же самое происходит в искусстве, потому что искусство – это тот же самый человек, это организм. Он живой. Конечно, он духовный, но духовный с телесным. Эти организмы очень тесно переплетены, понимаете. Поэтому миссия художника на сегодняшний день очень занижена. В своё время классическое искусство, когда мы говорим о Рембрандте, о росписи, о Тинторетто, Веронезе – люди фактически служили человечеству. Одновременно они служили гармонии и церковным идеям, идеям общества, идеям своего города и прочее. А чему сегодня служит современное искусство, мне можно задать вам вопрос?

А. Веснин Я как раз этот вопрос хотел вам задать.

М. Шемякин Я поэтому и говорю, что пора призадуматься, чтобы искусство начинало своё служение. Служение, конечно, прежде всего, гармонии и красоте, а одновременно это и будет служением вообще людям.

А. Веснин Может быть. Можно, я позволю предположить: может быть, современное искусство служит просто в первую очередь не человечеству, а конкретно одному человеку – художнику, который самовыражается и совершенно не думает ни о человечестве, ни о чём-то? Он сосредоточен только в каком-то своём внутреннем мире и желании сделать какое-то высказывание в первую очередь для себя. Или так всегда было?

М. Шемякин Вы знаете, я опять же повторяю, казалось, что раньше всё было гораздо проще. А на самом деле оказалось, что гораздо интереснее и гармоничнее. Рембрандту или Франсу Хальсу заказывали портреты. Но они настолько были гениальные люди, что они писали заказчика, а в результате эти портреты висят сегодня в музеях, и столетиями мы любуемся этими шедеврами. То есть, уже тогда люди делали так, что создавали шедевр. А сегодня мы говорим, что художник выражает сам себя, он такой глубокий… Давайте говорить начистоту: художниками чаще всего, и я к этой породе тоже отношусь, бывают не очень умные люди, понимаете. Поэтому все эти разговоры о том, что мы что-то вообще пытаемся сказать и донести – это полная ерунда. Художник часто любит просто рисовать.

Художники разные и по росту, и по объёму своего мышления и взглядов, и по количеству цветовых колбочек в глазу. Они все разные, и поэтому каждый художник хочет что-то иногда сделать интересное для себя, у него получается, а другой делает полную ерундистику. Но проблема в том, что сама интеллигенция – это порода людей очень болезненных. Каждый актёр, чаще всего неудачный актёр, бесталанный, художник – они всегда себя считают, грубо выражаясь, пупом земли. То есть, если именно его не понимают, то просто потому, что не доросли. Или, допустим, не любят, потому что завидуют. Всё.

Это тяжёлый народ – художники. Я такое редкое выпадание, которое пропагандирует других художников, делает книги, пытается что-то сделать, доказать. Ну, вот Ван Гог ещё был похожий на меня, он тоже мечтал создать колонию художников, чтобы все жили дружно и прочее. Вот я пытаюсь всю свою жизнь как-то дружно жить, но не всегда получается. Слава богу, сейчас отпрофессорствовал 6 лет и понял, что всё-таки можно что-то делать доброе.

А. Веснин Михаил Михайлович, давайте сейчас всё-таки прервёмся ненадолго, у нас должны быть московские новости. А потом продолжим наш разговор. Михаил Шемякин у нас на связи из Франции. Меня зовут Арсений Веснин. Скоро вернёмся.

НОВОСТИ

А. Веснин Возвращаемся в эфир петербургского «Эха». Добрый день, меня зовут Арсений Веснин, это программа «Крик Джоконды» и сегодня мы беседуем с художником и скульптором Михаилом Шемякиным. Михаил Михайлович, про художника мы с вами поговорили немного, а вот про зрителя: как вам кажется, на протяжении вашего творческого пути или вообще на протяжении столетий — он сильно меняется, сильно ли влияет на искусство?

М. Шемякин На искусство зритель не влияет. Может быть, это будет грубо сказано, но если что-то кому-то очень нравится, но не нравится мне, то мне на это плевать. И если в работе я увидел недостатки, я её без всякого сожаления и милосердия уничтожаю. Такое происходит на протяжении всей моей творческой жизни. Настоящий художник, прежде всего, ждёт одного судью — это он сам. Более беспощадного и честного судьи у художника быть не может.

А на сегодняшний день что происходит с публикой? Я с разной публикой сталкивался. С уникальной публикой во времена нашего нонконформизма, когда приходила интеллигенция, Николай Павлович Акимов прорывался на наши выставки, которые тут же закрывали, потому что они объявлялись идеологической диверсией. Это была удивительная публика! И вообще я скажу, что из всей публики российский зритель самый интересный, самый благодарный, самый непосредственный и самый горячий, потому что идут обсуждения, споры и прочее. На Западе люди ко многому привыкли — и к выкрутасам, и к тому, что каждый художник может выставить всё, что он хочет, если он нашёл галерею. Вот эта заеденность делает западную публику более равнодушной, пресыщенной.

А в России всё-таки, несмотря на то, что многие выставляется, многое идёт — интерес большой. Я просто знаю по своим выставкам, наблюдаю, как публика реагирует на такие выставки, как выставка моего любимого художника Репина — слава богу, мне дали там поснимать, я снимал для своих студентов детали и прочее. Ну не пробиться буквально, интерес колоссальнейший в России к этому. На Западе тоже бывает, в Америке особенно. Когда я там жил (а я прожил там 30 лет), помню, сделали персональную выставку Ван Гога в «Метрополитен» — люди стояли ночами. К каким-то мастерам очень большой интерес до сих пор сохранился. А если говорить о современном искусстве, то, конечно, пресыщенность большая.

Хотя, когда делаются, например, FIAC в Париже, несмотря на то, что это дорого (билеты 40 евро, это приличные деньги), выставка всего-навсего три дня, галереи со всего мира приезжают, я наблюдал, сколько же народу приходит глазеть, смотреть уже не на искусство, а на какие-то выкрутасы художников. Потому что это очень смешно, вертятся какие-то отрубленные головы на палках, где-то на экранах показывают то, что можно увидеть только со знаком «X», но теперь это уже не эротика, не порнография, а взгляд художника на его мир или, допустим, на определённые элементы физиологии. И поэтому, я смотрю, они ходят как на Foire du Trône, знаете, такие бывают праздники, где стреляют, делают комнаты ужасов и прочее. Никто ничего не покупает, но все глазеют и это очень весело, толпы народа. Вот такой интерес есть.

Но, опять же, я говорю, что это интерес не к искусству как таковому, чтобы просто смотреть на картины, рассуждать, думать о том, что же художник сказал, нет. А — чем он нас удивил на сегодняшний день. То есть мы всё больше и больше в мире так называемого современного искусства впадаем в какое-то фокусничество. Оно смешное, но по воздействию на зрителя очень кратковременное. Один раз посмотрели этот фокус, второй раз вы же его смотреть не будете, верно? А на картины Сезанна, Пуссена или того же Рембрандта мы смотрим столетиями, и каждый раз получаем какую-то новую информацию. Я работал многие годы в Эрмитаже такелажником, иногда имел возможность утром зайти в эти залы, и, помню, что каждый раз Рембрандт давал мне какую-то новую информацию. Сезанн то же самое. Вот эта бесконечность информации у шедевра…

А. Веснин А как вообще это получается? Как у художника получается, что его работы становятся такими бесконечными?

М. Шемякин Очень просто. Художник прорывается к так называемым законам архетипа, или к самому архетипу (если вы читали когда-то Юнга). Вся гармония находится где-то, там, где одни называют это царством божьим. Когда душа художника каким-то таинственным образом понимает и прорывается к гармонии, а потом переносит эту гармонию на холст, или, допустим, в скульптуру, в формы, эта вещь уже носит отпечаток божественного явления. Как говорят мусульмане: «Всё, что плохое — это от меня, всё хорошее — от Аллаха». Поэтому когда у художника или скульптора хорошее что-то получается, это уже от бога, это и есть печать того таинственного высокого мира, который является вечным и бесконечным. А когда художник до этого ничего не достиг, он становится не очень, скажем так, божественным, и картины его не очень гармоничные, поэтому информация в них крошечная и они не живут долго. Они являются признаком своего времени, многие остаются навсегда, но это уже не Сезанн, не Матисс, не Тинторетто и тем более не Паоло Веронезе. Понятно я высказываюсь или туман нагоняю?

А. Веснин Нет-нет, очень понятно. И многие вещи, которые вы говорите, как раз ложатся и на мои ощущения тоже, особенно, когда вы говорите про итальянских мастеров, которых я очень люблю. Поэтому надеюсь, что я вас понимаю. А всё-таки если возвращаться к современному искусству — кто последний, кому удалось такого добиться? И вообще, можно ли этого добиться с помощью каких-то других новых технологий, отличных от холста и кисти?

М. Шемякин Вы знаете, мне сложно сказать, потому что я нахожу какие-то моменты очень интересные, из которых можно что-то сделать любопытное, но мне кажется, мы еще пока движемся к этому, пока еще мастеров божественного уровня Веронезе я, к сожалению, не встречал.

А. Веснин Можно я задам очень наивный вопрос? Он всегда интересует, когда приходишь в музей и когда просто что-то смотришь, даже не обязательно в музее. Всё-таки, когда художник создаёт… Лучше расскажите про себя: когда вы думаете о какой-то теме или какая-то тема вас волнует или у вас стоит задача создать что-то прекрасное — как вообще приходит это ощущение того, что нужно что-то создать?

М. Шемякин Иногда я позволяю себе, как вольной птице, вдруг, ни с того ни с сего сесть на ветку и зачирикать. Хреновину, конечно, прочирикаю, чай, не Карузо. Но я беру специально подготовленные доски, десятилетиями я собираю во всем мире листья, лепестки цветов, сушу их, и разложив вот эту миллионную палитру на столах, начинаю делать комбинацию. Допустим, сочетание розового, зеленого и темно-коричневого. Скальпелем вырезаю маленькие квадратики, создаю необычную геометрическую абстракцию. Здесь я просто пою, не думая ни о чем, понравится это кому-то или нет. Я знаю, что это никто мне не заказывал, что это столетиями держаться не может. Слава богу, сейчас есть технологии, я потом это всё сканирую и оставляю почти что навсегда.

Конечно, это совершенно другой метод и подход к изобразительному искусству. Для меня он один из важнейших. Иногда я просто импровизируют в духе дзена: беру тушь и каждый день делаю, допустим, 10 рисунков. Рука несется — искусство дзена вы знаете, что такое — вы не имеете права останавливаться, вы должны сосредоточиться и выплеснуть какую-то определённую сумму линий на маленький квадрат белой бумаги. Этого тоже никто у меня не просил, не заказывал, я делаю это сам для себя. Это тоже для меня важнейший момент.

А потом я сажусь за стол и начинаю… Вот сейчас я работаю над сложной книгой для Петра Суспицына, это отдел редкой книги, я делаю 16 офортов на тему балета «Щелкунчик», вам, наверное, известного. Я делаю такую уникальную книгу, 16 офортов, которые должны быть раскрашены от руки. Это тяжелая, громадная работа, но она другая. Вот наша профессия.

Плюс ко всему я должен писать свою историю и сейчас пишу для сурового редактора, чудесной женщины зубастой, Лены Шубиной, свою автобиографию, первый том «Жизнь в России». Там не будет ни одной фотографии, всё построено на моих рисунках. Можете себе представить, какая это сложная задача! Тем более что фотографий не могло бы и быть, я описываю сумасшедший дом — специализированная клиника при КГБ, где я был на принудительном лечении. Ну каким образом сфотографируешь всех этих уникальных сумасшедших, среди которых я провёл долгие месяцы? Я по памяти восстанавливаю всех этих миллионеров, странных персонажей, и их рисую. Такая вот книга. Это другое изобразительное творчество, которое связано уже с другим моментом в творчестве Михаила Шемякина. Это восстановление его детских лет, прошедшей жизни в России путём графического изображения.

А. Веснин Наши слушатели, в основном, всё-таки в Петербурге. Можете посоветовать петербуржским слушателям, куда сходить, что посмотреть?

М. Шемякин Особенно при коронавирусе — сходить, посмотреть, надышаться…

А. Веснин Это можно сделать через несколько месяцев, когда всё это закончится. Чтобы у людей просто осталось в памяти. Наш с вами разговор он же тоже останется в записи. Куда сходить, что посмотреть. Я помню, что у вас фонд есть в центре города, может быть туда сходить, подумать о современном искусстве?

М. Шемякин Садовая, 11 — это мой центр, где мы показываем научные выставки. Сейчас как раз готовится выставка дипломных работ моих студентов, она будет в сентябре. Очень интересная экспозиция, потому что это трансформация русской иконы. Все дипломы моих шести студентов (в основном это студентки, у нас один представитель мужского пола только) показывают очень сложные работы — как можно русскую икону переводить в абстракцию. Это выставка, которую стоит посмотреть. А после неё будет выставка, о которой мы с вами говорили в начале — Трансформации Шемякина с пре-колумбийского, океанийского и африканского искусства. И преисторического. Так что как раз там можно будет многое увидеть и много понять, о чём мы говорили в самом начале. Как говорится — откуда ноги растут. Вот там это будет показано.

А. Веснин Спасибо большое. Это был Михаил Шемякин. Меня зовут Арсений Веснин. На этом мы должны попрощаться, спасибо вам.



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире