07 марта 2020
Z Интервью Все выпуски

Сталин, 34 год – год великого поворота


Время выхода в эфир: 07 марта 2020, 12:10

А.Венедиктов Эдвард Радзинский. Эдвард Станиславович, добрый день. Мы с вами остались на некоем таинственном дневнике, который вела даже не знаю, кто она ему была. Кем она ему приходилось, Сванидзе-то?

Э.Радзинский Она приходилась женой брата его первой жены.

А.Венедиктов Вот так вот. Брата первой жены Сталина. И писала дневник.

Э.Радзинский Да.

А.Венедиктов Вела дневник.

Э.Радзинский Она вела дневник. Дневник попал к Иосифу Виссарионовичу.

А.Венедиктов Попал?

Э.Радзинский Да.

А.Венедиктов Вы как-то выбираете слова. Попал.

Э.Радзинский: Должна была исчезнуть не только та партия, которая сделала историю России историей большевиков, а погибнуть старая жизнь

Э.Радзинский Чуть позже, и видимо, был сильно отредактирован, потому что целые куски там зачеркнуты и не хватает страниц.

А.Венедиктов Вы его видели?

Э.Радзинский Да. Были вырваны. День рождения Иосифа Виссарионовича 21 декабря 34-го года – мы к этому вернемся сейчас, потому что, понимаете, для того, чтобы понять, что случилось. Потому что все эти споры, миллионов репрессировал, 15 миллионов, как была эта цифра. Битва между цифрами, ссылки на статистику, которая предоставлена, в общем, теми, кто и производил все это. Это второе. А первое – кто. Кто был репрессирован. И вот для того, чтобы почувствовать этот масштаб, мы подойдем сейчас к 21 декабря 34-го года. Это день рождения Сталина. И она, Мария Сванидзе, пишет: «Присутствовали все близкие». Все близкие. И дальше она их начинает перечислять, причем с количеством. Имена: Молотов, условно один или два.

А.Венедиктов А, вот так, да?

Э.Радзинский Да. Она пишет: «Чубарь – двое». Чубарь – это сейчас, только что, убили Кирова 1 числа, и как бы читается, что он будет его преемником возможным. И руководство: Калинин – один, Енукидзе – ближайший друг Иосифа Виссарионовича, один; Ворошилов – один; Лакоба – это глава республики.

А.Венедиктов Абхазии.

Э.Радзинский Он не просто глава солнечной республики, он и построил дачу на Рице, любимое место Иосифа Виссарионовича. Причем там присутствует, по-моему, трое – то есть жена Лакобы, красавица-крестьянка, и сын малолетний. И Сванидзе. Они трое, то есть Алеша, Мария и их сын. Я думаю, что… да. И, конечно, Берия.

А.Венедиктов В 34?

Э.Радзинский Да. Самые близкие. Дальше идут родственники, потому что все самые близкие. Это Реденс.

А.Венедиктов Станислав Францевич.

Э.Радзинский Муж Анны Аллилуевой, родной сестры, только что, в общем, два года назад, умершей жены Сталина. И родной брат жены Сталина, Павлуша. И его жена Женя, которая действительно необычайно была красивой, и ее называют «Роза новгородских полей», она из Новгорода. Там какая-то личная история была, видимо, между Сталиным и ею, потому что Мария Сванидзе опрометчиво написала «я их наблюдала». Но мы это пропустим.

А.Венедиктов Ох ты.

Э.Радзинский Пожалуй, все, наверное. Пожалуй, все. Дело происходит на даче, ближней даче. Как она пишет, собираются они в 9 часов. И Сталин заводит патефон, приглашает танцевать всех, требует, чтобы кружились, потом она пишет: «Они пели эти грустные грузинские песни, «Я могилу милой искал», после чего Иосиф Виссарионович сказал вдруг: «А теперь помянем Надю». И как она пишет, это было до слез. И она пишет, что раньше он был недоступный, мраморный герой. А насколько после этой смерти стал человечнее, добрее. Он стал, действительно, человечнее и добрее. Но мы с вами знаем, что 1 числа был убит Киров. И уже через 17 лет после начала революции и победы октября, два вождя октября уже сидят в тюрьме. Они арестованы. Более того, когда не понимающий Ягода начал арестовывать, это назывался «кировский поток» этих дворян, священников и так далее…

Э.Радзинский: Камеры будут представлять Ноев ковчег революции, где люди будут сходить с ума

А.Венедиктов Эсеров.

Э.Радзинский Услышал жестко «ищите среди зиновьевцев». И уже, видимо, нашли – они сидят. То есть у Иосифа Виссарионовича в это время уже все сформировалось, потому что именно до этого времени тайная полиция, которая была приближена к партии, перешла в Наркомат. Она уже отделена от партии. Он уже выслушал, я думаю, рекомендации. Рекомендацию возьмем одну шутливую, но очень интересную. Ее записал Троцкий. Это слова Владимира Ильича, шутка Владимира Ильича, и какая! И сколько правды в этой шутке. «Революционеров старше 50 лет надо отправлять к праотцам, — шутливо говорит Владимир Ильич, — «потому что они становятся тормозом для идеи, которой посвятили всю жизнь». И вторую рекомендацию ему дал, конечно, Гитлер. Мы уже о ней говорили. Когда летом того же 34 года прямо за полгода до убийства Кирова была истреблена вся верхушка штурмовиков, все, та партия, которая привела Гитлера к власти.

А.Венедиктов Силой истреблена.

Э.Радзинский И что случилось? Мы уже это говорили. Случился лозунг, который победил в Германии. «Один народ, одна партия, один фюрер». В скобках «вождь». Слово, которое у нас не переводилось. Он назывался фюрер.

А.Венедиктов Потому что у нас остальные назывались вождями.

Э.Радзинский Потому что у нас были только вожди. Все это…

А.Венедиктов Подождите, давайте мы проскочим. Вот как литератор. Слово «вождь», ведь оно было в этот период официальным. «Наши вожди», сначала Ленин-Троцкий-Сталин. «Наш вождь» — это не было чем-то пафосным. Это было чем-то обыденным, банальным?

Э.Радзинский Это было определением, рожденным революцией. Они были вожди революции. Политбюро первое, 20-ых годов, Политбюро настоящее, это по рангу – Ленин, Троцкий, Каменев, Зиновьев, Сталин. Кандидат Бухарин. Сейчас останется один.

А.Венедиктов То есть вожди во множественном числе – плохо.

Э.Радзинский Значит, теперь. Что же случится дальше? Мы еще забыли одного необычайно близкого Иосифу Виссарионовичу. Орджоникидзе. Он там тоже – один. Значит, Орджоникидзе покончит с собой, и все его братья будут расстреляны, жены репрессированы тоже. Енукидзе будет расстрелян. Дальше начнем: Молотов – жена, она будет арестована, посажена. Калинин – жена посажена. Теперь перейдем к ближайшим родственникам. Это Анна с мужем Реденсом, Реденс, который был ближайший к Дзержинскому, выполнял все – репрессировал, доказывал всю революционную ярость и так далее, будет расстрелян. Анна будет посажена. Павлуша неожиданно умрет, Павлуша Аллилуев, родной брат, вернувшись с курорта в расцвете сил, умрет. Правда, перед этим будет надоедать просьбами против репрессий военных, потому что он закупал оружие в Германии и знал людей, которых расстреливают. Жена Женя будет арестована, дочь Жени будет арестована. Останутся теперь у нас авторы дневника. Мы не должны забывать.

А.Венедиктов Мария Сванидзе.

Э.Радзинский Мария Сванидзе, которая так знала, что он был добр, стал добрее и человечнее, будет расстреляна. Муж ее Алеша Сванидзе будет расстрелян. Я думаю, что вы уже утомились от этих…

А.Венедиктов От такого нельзя устать.

Э.Радзинский Их сын, Джон Рид, будет посажен.

А.Венедиктов Это имя, да? Джоник.

Э.Радзинский Имя Джоник, чтобы было легче, будет посажен. Но мы забыли еще одного. Это создателя уюта. Это архитектор дачи Мержанов. Он будет сидеть 17 лет, жена будет посажена и сын будет посажен. И вот здесь возникнут некоторые недоразумения, потому что те, кто будет заниматься биографией Мержанова, наверное, попытаются, если они будут, правда, жить на Западе, нас опровергнуть. Дело в том, что множество свершений Мержанова будет почему-то в тот период, когда он будет сидеть. Он построит дачу в Сочи, принадлежащую нашей замечательной структуре НГБ, он построит, по-моему, ряд строительств в Красноярске и так далее. Дело в том, что они не знают, что его будут из заключения, где он будет сидеть, возить на эти стройки. Более того, он будет в шарашке, где у него будет очень хорошая компания, в частности, Солженицын. Так что, никакого нет. И только двое – Ворошилов, который будет сейчас под ударом перед смертью Сталина, и Берия, уже, как мы знаем, велось «мингрельское дело», и он назывался «большой мингрел». Это будет кандидат и был, и он это знает, туда. Вот такая удивительная история. День рождения просто опустел. Никого не осталось. А наш, который все это знал, какой был все-таки блестящий актер. Что это было – его прощание с ними? И он знал, потому что он справедливо сказал: «Я привык делать свою работу до конца». И он знал, что это работу он сделает. А смысл этой работы был? Когда будут искать какие-то несопоставимые вещи. Мы сейчас будем о них, чуть-чуть скажем. Понимаете, должна была исчезнуть не только та партия, которая победила и которая сделала историю России историей большевиков, а должна была погибнуть та старая жизнь, в которой вся старая жизнь. И поэтому сейчас начнется. И начнется безумие, то есть царские генералы, которые согласились сотрудничать с большевиками, будут расстреляны. Множество генералов, которые не согласились, будут расстреляны. Но условно говоря, все, вся русская революция – эсеры, правые, левые, большевики старые, вся партия, вся практически, и добровольцы, остатки, тоже соберут. И будут эти фантастические камеры, где будут встречаться, безусловно, Мария Спиридонова, Жанна Д’Арк русской революции, будет сидеть и будет в сороковых годах, во время отступления, расстреляна. Муж ее будет сидеть. И в камере, возможно, с интересным человеком, который все время боролся с этой самой Спиридоновой – Джунковский, который тоже будет расстрелян.

Э.Радзинский: Очень жалею, что занялся этой темой, потому что заниматься Французской революцией было куда приятнее

А.Венедиктов Я напомню, это глава охранного отделения в царской России.

Э.Радзинский Глава шеф-корпуса жандармов и губернатор Москвы, который очень много сделал, которого вначале привлекут для создания будущей паспортной системы. Он должен будет многое объяснять. Объяснит – расстреляют. И камеры будут представлять какой-то некий Ноев ковчег революции, где люди, как писал один, будут сходить с ума. Какой-то несчастный эсер смотрел на все это и дико хохотал, пока его не отвели туда, где они все найдут дорогу. И это удивительное… эти места назвать Коммунаркой, главный расстрельный полигон, где, в общем, будут расстреляны вожди – Бухарин, Каменев и Зиновьев, видимо. Там расстреливали вождей и наркомов. Коммунарка. Назвать октябрьским зал в колонном Доме Союзов, где будут происходить процессы над вождями октября. Какая великая улыбка за всем этим. Это мастер все-таки, все-таки он был мастер, и он был настоящий режиссер.

А.Венедиктов Почему окажется, что он зачеркнул свою старую жизнь?

Э.Радзинский Знаете, я должен до конца… Ведь я сказал, что был актер. Но мы же первый раз, я это прочитал, у обожавшего его, это был глава партийной культуры Гронский. Как мы уже говорили, основоположник, видимо, слов «социалистический реализм». 15 лет – сядет Гронский. Никто не забыт, ничто не забыто. Вся, повторяю, эта жизнь будет расстреляна. Поэтому, понимаете, когда мы говорим, мы должны представлять эту жизнь. И семьи. Вы знаете, самое чудовищное, что я читал – это мне прислали какую-то маленькую книжку человека, который сидел. И я ее, честно, использовал в своей книге, это уже был роман «Апокалипсис от Кобы». Это баржа, на которую сажают заключенных, чтобы их везти. Сажают женский лагерь и мужской лагерь. И здесь те, кто пишут, что сидело много уголовников, правы. Это почти уголовники, весь. И там переборка между женским лагерем, посаженным, и уголовниками. Причем, что такое «везут в женский лагерь»? Это дочери, жены вот этой элиты, которая сейчас отправилась на коммунарку в Бутово, а частью – в Донской монастырь. В эту бездонную могилу прахов №1. И они слышат эти голоса женские, и начинают крушить перегородку. И они, как пишет, он сидел с ними, этот, раздевшись догола с этими исполосованными, мускулистыми телами, с этими всеми картинками, на них нарисованных, они крушат эту переборку и бросаются на этих несчастных дам, туда. Там же полно совсем молоденьких девушек. И он пишет, как все это месиво барахтающихся тел. А потом они подплывают, и те не хотят выходить. И те умело, охрана брандспойтами, и те, хохоча, выходят, а за ними эти плачущие женщины. И он пишет, что несколько трупов всплыло, потому что играли в карты и проигрывали. Поэтому… не знаю. Я очень жалею, что я этим занялся, потому что заниматься Французской революцией куда приятнее было.

А.Венедиктов Приятней.

Э.Радзинский Да. Там кровь, но там люди не убивают человеческое достоинство, понимаете. Там Дантон, едучи на эту плаху, кричит «До конца!». И на этой плахе он, человек, он Дантон, его не сломили. Здесь же, Демулен… это бесконечно. Вся эта битва, госпожа Ролан, которая на плахе просит перо, чтобы описать состояние. Красавица, глава была… тогда были милейшие сборища, где дамы, для того, чтобы быть модными, должны были быть умными. И она, которая была, ну, наверное, святая дева жарондистов, то есть революционной партии, к которой и пришла вначале к власти в революцию, и вот она с фразой «Свобода, они даже тебя запятнали кровью», потому что там стояла статуя свободы, просит перо. Не дают. Но она остается. Ее не сломали. Здесь почему-то была у него жуткая идея, что сначала люди должны предать себя. Вот это меня все время мучает, понимаете. Ведь, в конце концов, эти… Там совершенно были, правда, очаровательные разговоры. Там следователь, когда тот говорит, что «нет-нет, я никакого отношения к террористической организации не имел», тот говорит: «Если начальство сказало, что ты имел, что ты мне говоришь?». Поэтому там было все, понимаете. Фарс, катастрофа, а это – когда он допрашивает, а вы же знаете, наши не очень это знают, что были, продолжалось идеологическое образование, и люди сдавали краткий курс. И он допрашивает старого большевика, задает ему вопросы, объясняя, что у него завтра экзамен.

А.Венедиктов Это была история. Эдвард Радзинский в эфире «Эха Москвы», мы продолжим после новостей.

НОВОСТИ/РЕКЛАМА

А.Венедиктов Эдвард Радзинский, мы продолжаем говорить. Все-таки действительно какой-то сюр происходит. Люди, которые стояли насмерть перед жандармами, которые сидели в Туруханске, о которых вы рассказывали, которые не сдавали своих, вдруг начинают рассказывать, сдавать друг друга, подписывать, клясться в верности вождю.

Э.Радзинский: У Сталина была жуткая идея, что сначала люди должны предать себя

Э.Радзинский Вы знаете, наверное, это будет исследованием тех, кто придет после нас, тоже.

А.Венедиктов Но нам тоже интересно.

Э.Радзинский Дело в том, что я, по-моему, уже это говорил. Было замечательное письмо Пятакова, одного из главных звезд процессов Валентинову. Валентинов тоже социал-демократ, который дружил с Лениным и так далее, но который ушел от большевиков и остался в Париже. Пишет ему вот это простое объяснение, как я его называю, простым. Он пишет, что «мы партия, которой никогда не было. Потому что партия для нас – это самое главное. И если для партии надо отдать честь, совесть, семью и так далее, мы это делаем. И насилие, которое мы направляли на других, мы можем направить на себя, когда требует партия. И если партия – сакральна, она требует, чтобы то, что я выносил, как убеждение, годами, я изменил по ее требованию, я должен это сделать 24 часа, как бы мне ни было тяжело», — говорит он. Это объяснение, которое, вы знаете, продолжение слов Троцкого. Ведь формула «партия не ошибается» — это формула Троцкого. Партия не ошибается. И если черное она требует, чтобы вы объявили белым – то вы должны это сделать, потому что партия – самое совершенное, что создано человечеством. Это было известно. И поэтому Иосиф Виссарионович, как мы с вами раньше договаривались, захватив большинство в партии, имея графу в уставе, что никакой оппозиционности, никакой фракционности быть не может, он был абсолютно свободен в этом самом приказе что говорить. Это первое. Но знаете, иногда я думаю, что это второе. Боюсь. Вот Бухарин, он пишет, заставляет жену выучить свое обращение к партии. Она предупреждает его, как я уже, по-моему, рассказывал: «Ты только там не лги!». И он уходит, чтобы не лгать. Но вот он сразу же пишет, что все хорошо, со мной обращаются уважительно, и так далее. Со мной носятся, — пишет он. И ее действительно вначале, я тогда это рассказывал, зовет следователь, показывает ей, предлагает ей чаю сладкого, говорит, вот, Николай Иванович такая сладкоежка, мы вот с ним пили. А она зло говорит: «Может он здесь в санатории сидит?». Тот говорит, что «если так, то мы больше с вами не встретимся». Но она готова иначе, и встретиться не придется – он исчезнет вместе со всеми. Это же не придумаешь. Вся ЧК, которые все сподвижники Дзержинского к 37-го году, к 20-летию, как метлой все будут выметены. И торжествующий маленький этот уродец, карлик Ежов, которого Джамбул, поэт был такой, который воспевал, будет называть «батыром», хотя он был карлик, и будет его рисовать с ежовыми рукавицами огромными… уничтожит их и будет уничтожен сам. Там самое трогательное – это пули.

А.Венедиктов Я только хотел спросить. Это не забывается никогда. Расскажите, не все слушатели знают про это.

Э.Радзинский Да, это пули. Дело в том, что когда расстреляли Зиновьева и Каменева, Ягода все-таки дал слабину. Для него они оставались историческими фигурами. И вырезали эти пули, и он взял их. И потом эти пули перекочевали в следственное дело Ежова, где и остались. Потому что расстреляют Ягоду, и Ежов взял эти пули себе, и там, на них, в таких оберточках, написано: Зиновьев и Каменев. Так они и остались в этом деле. Берия их не взял, он понял, что, все-таки в нем было, что это эстафетная палочка, которую они заботливо передают друг другу перед тем, как главный кукловод отправит их всех туда. И вы знаете, вот здесь, чтобы не забыть. Я не знаю, мы три раза, третий раз встречаемся. Может быть, я это и говорил. Но я с удовольствием повторю это еще раз. Все эти разговоры серьезных ученых о партиях, которые складываются, там, Маленков с Берией против Жданова, такого-то… Иосиф Виссарионович, который как бы, практически жертва этих хитрых партий – это такая чепуха. И наш народ, прозорливый народ, который всю свою историю заботливо излагает в анекдотах, он все это изложил. Он сказал: «Иосиф Виссарионович – это великий химик, который из любого дерьма может сделать великого политика и любого политика, самого великого, превратить в дерьмо». И он этим занимался до самого конца. И когда мы говорим, мы с этого начинали, когда Хрущев начнет рассказывать, как он стал старый, как он немощный, как он выступал на съезде и всего 7 минут говорил, а потом вышел и говорит «я еще могу!», а сам 7 минут говорил. Поэтому я и рассказал, что было на следующий день, когда из 2 часов выборов, которые следовали за Съездом партии в высшие органы партии, он говорил полтора, как пишет сидевший там Симонов. И с этой бешеной яростью, с которой он обрушился тогда на будущие свои жертвы, потому что готовился огромный, гигантский процесс. Если мы это не поймем, мы ничего не поймем в том, что случилось в последние дни Сталина. Он возвращал то, что ушло в войну – называется, страх. И это была не его придумка. Он книжки читал. Вы знаете, мы сейчас перейдем сразу на его дачу, к его последнему дню. Там библиотека была. И он, позвав Шипилова, тогдашнего редактора «Правды», а до этого первого заместителя Жданова, идеолога, показывая ему книги, сказал: «Вот, Владимир Ильич читал 600 страниц в день. Сколько вы читаете?». Бедный Шипилов, до которого доходит, что читать одну книгу, и то не всю, не знает. А Иосиф Виссарионович говорит: «А я 400 страниц читаю. 400». Потом Громыко, видимо, он повысит, скажет, что он читает 500. Но он, не знаю, сколько, но он много читал.

А.Венедиктов Огромная библиотека была.

Э.Радзинский Которую преступно расформировали, потому что это же не просто библиотека. Это надписи на полях и на книге прямо карандашами. И поэтому Каутский, который выступает против террора и боевиков, получает отметку «Ха-ха». Это часто. А вот Троцкий терроризм в книжке «Терроризм и коммунизм», по-моему, называется, а может, иначе, но терроризм там есть, получает N.B. «Правильно!!!» — восклицательные знаки, и так далее. К сожалению, она была расформирована и мы не можем сейчас точно сказать. И поэтому мы с этого начали. На книге о бывании Грозном остались надписи: «Учитель, учитель, учитель». Это безумно интересно для того, чтобы действительно понять партию, которую Иосиф Виссарионович справедливо называл орденом меченосцев, подчеркивая сакральность партии, что члены могут совершать ошибки, а партия сама – она остается. Поэтому неважно, что уже никого не осталось из тех, кто создал эту партию, что все они лежат в трех местах – Бутово-Коммунарка-Донской монастырь, могилы невостребованных прахов №1, но неважно. Партия остается. Она, как люди грешны, учения нет. Вообще, безумно интересен он, ведь эти бедняги-эмигранты, они же ошиблись. Они начали говорить, что Россия теперь редиска. Она только сверху красная, а внутри она уже белая. И этот, не буду его называть, с торжеством сказал, когда шли эти все жуткие процессы: «Много крови надо пролить, чтобы родить российского самодержца». И вы знаете, притом реакция людей, вот это удивительно, уже была совершенно другая. Вот директор МХАТа Аркадьев. Его назначили по просьбе Станиславского. Он и дипломат, он и занимался много культурой, он блестящий человек. Но, как пишет Булгакова в дневнике, «Читает и разбудила Мишу: Аркадьев-то арестован!». Дмитриев – это знаменитый художник, главное, сейчас, только что, была его выставка. Сценограф МХАТовский блестящий начинает бешено хохотать, потому что Аркадьев должен был дать ему квартиру. И он рассказывает, как он сказал об аресте Аркадьева Книппер-Чеховой, и как та, заламывая руки, кричит, почти плача. И Булгаков, который необычайно артистичен, он показывает, как она в белом пеньюаре заламывала руки и хохочет. В этом смехе уже дьявол, и Булгаков, который хохочет, очень скоро не сможет гулять один, как напишет та же жена. И она будет его уже сопровождать по улицам. Это обрушилось на страну. Сейчас я скажу про Рыбина, охранника Сталина, которого он, как тот хорошо играл на гармошке, отправил в Большой театр. Тут Рыбин описывает, чтоб нам лучше понять. Его сделали, а он отвечает за правительственную ложу, в которой должен сидеть Сталин. И вот репетирует правительственный концерт в 37-ом году. Половина, — пишет он, — сидит руководство Большого театра. Концерт репетируют ночью. Он лег поспать. Проснулся, — пишет он, — второй половины нет. Вторую посадили. И я теперь, — с торжеством пишет он, — военный комендант Большого театра. И вот под этот смех, ужас, слезы, шла эта катастрофа. И как мы рассказывали, при этом, балы в Парке культуры и отдыха, футбольные команды, которые приезжают, парады. И все это под марши и гром этих маршей. Но мы сейчас все-таки, потому что… ну, по письмам, я знаю, что все-таки писали в последний день Иосифа Виссарионовича. Мы потом перейдем к нему, что случилось. А сейчас я кратко все-таки расскажу.

Э.Радзинский: Вся ЧК, которые все сподвижники Дзержинского, к 37 году, 20-летию, как метлой будут выметены

А.Венедиктов Мы знаем, когда был последний день?

Э.Радзинский Да.

А.Венедиктов Ой.

Э.Радзинский Дело в том, что, как напишет Симонов через четверть века… Я до сих пор не знаю, это Симонов, член ЦК, довереннейшее лицо, видевший Сталина бесконечное количество раз, член комиссии по сталинским премиям, описавший тоже куски совершенно очаровательной игры Иосифа Виссарионовича во время этих присуждений. Он пишет: «Сейчас, через 25 лет, я не знаю, как же это произошло это умирание». И действительно, ведь никто тогда не знал, что дело было на даче. Считалось, что он умер в Кремле. И ходили эти замечательные легенды. Мы должны… Я помню эту главную легенду, что охрана сообщает Хрущеву, что Иосифу Виссарионовичу плохо, он потерял сознание. Они все едут туда – Берия, Маленков, Хрущев, — и видят распростертого на полу Сталина. Но вдруг они видят, что он уже начинает шевелиться и слышат первые слова. И Хрущев бросается к нему и начинает его душить. И они его задушили. Это была одна из бесчисленных легенд о смерти Сталина, потому что страна знала уже, что приезжали на дачу, что были эти застолья и так далее. Как я рассказывал уже, я в 89-ом году должен был опубликовать записку Юровского о гибели царской семьи. Это должна была стать первой публикацией. Кроме того, у меня уже были показания неопубликованные ряда охранников – не охранников, а охраны Ипатьевского дома, которые участвовали в расстреле. И я тоже собирался это дело опубликовать в «Огоньке», как и первое. И я ходил в Музей революции, у них был архив, и там, занимаясь документами о расстреле царской семьи, я нашел, меня совершенно поразивший, кусочек из воспоминания Рыбина. Оказалось, что за год до вот этой записи Симонова Рыбин собрал всех, кто был в ту судьбоносную ночь на даче Сталина, охранников, и взял с них показания. Это были Старостин, как написано, главный охранник. Сейчас я уберу слово «охранник», чтобы было ясно. Дело в том, что у Сталина была охрана, была наружная охрана вокруг дачи, была охрана вдоль забора, была охрана перед забором и так далее. Но внутри дачи была тоже охрана. Это были так называемые, они себя называли, прикрепленные. Сотрудники для поручений при Иосифе Виссарионовиче Сталине. И читая, я понял, что их, видимо, было трое. И Рыбин в этих показаниях они пишут. Старостин – я почитал, ничего интересного. «Сталин долго не выходил из своих комнат, и уже после семи мы стали беспокоиться. И послали Лозгачева узнать, что с ним произошло. Он долго не хотел ходить, потому что не было звонка из комнаты, но потом пошел и нашел товарища Сталина на полу. Дальше я бы уже прекратил, но… Дальше были показания Лозгачева. И второго прикрепленного Тукова. И там было то, что, меня, конечно, совершенно изумило. Оказывается, в этот день, с изумлением пишет Лозгачев, Иосиф Виссарионович отдал распоряжение, которого никогда не отдавал. Он сказал: «Я иду спать. И вы тоже идите спать. Больше вы мне не понадобитесь». Такого, — пишет он, — мы никогда не видели. И дальше шло показание Тукова – точно такое, как показание Лозгачева, с той же фразой. Такого распоряжения мы никогда не слышали. Поэтому я понял, что, возможно, я сумею написать не только о гибели царской семьи… а последнего царя. А о гибели первого царя, большевицкого. И это как-то входило в то, чем я собирался заниматься. Но для этого я решил встретиться с Лозгачевым. Самое удивительное, что я нашел его телефон. Нормально, в телефонной книге. Я позвонил, и мне было безумно смешно тогда. Я понял, что он боится. Уже перестройка четыре года – он боится. Он начал говорить, что он занят, так далее. Я бы бросил. Я ленивый, я бы даже обрадовался, что… я потом еще раз позвонил. По-моему, на третий раз я себе дал слово, что я освобожусь от этой миссии. Я ему позвонил и он согласился. Тогда я не понимал, что странно не то, что он отказывается, а странно, что он согласился. Я ведь не знал, что они все были под подпиской неразглашения о том, что происходило на объекте. Они не называли, у них не было слова «дача». Слово «дача» было засекречено, было только «объект». И он получал пенсию в это время от той организации, которой он обещал эту, видимо, обязанность и клятву. Это же присяга. Но он согласился. Вы знаете, мы с ним встретились в метро, в начале «Кутузовской», по-моему. Он там жил, в этих домах, которые к Олимпиаде строились. Он был маленький, очень крепкий. Иосиф Виссарионович любил небольших людей, у него и Ежов был не очень большой, прямо скажем… Да и Власик был тоже. И мы пошли к нему домой. И дальше я попросил, я попытался, хотел записать его с магнитофоном, и он сразу среагировал. И он разрешил записывать ручкой. И мы начали.

А.Венедиктов Эдвард Станиславович, вот на этой замечательной ноте мы прервемся до следующего раза. И начнем в следующий раз с этого разговора.

Э.Радзинский Нас убьют.

А.Венедиктов Нет, они будут ждать и терпеть.



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире