23 февраля 2020
Z Интервью Все выпуски

Последние дни Сталина


Время выхода в эфир: 23 февраля 2020, 16:04

А.Венедиктов Эдвард Радзинский в эфире «Эха Москвы». Добрый день, Эдуард Станиславович.

Э.Радзинский Добрый день.

А.Венедиктов А у вас что, не добрый, что ли?

Э.Радзинский Нет, радость встречи снова.

А.Венедиктов На такие мрачные темы. Грозный, Сталин, Сталин, Грозный…

Э.Радзинский Не-не. Дело в том, что да-да, и Петр грозный, и Сталин грозный, но радость встречи не отменяет.

А.Венедиктов Вы говорили о том, что, готовясь к этой передаче, вы придумали сюжет.

Э.Радзинский Я не придумал сюжет. Я раньше, когда я просыпался утром, я как бы, будто бы по записной книжке, на самом деле, к сожалению, ее нет, проходил по возможным сюжетам. Сегодня проснувшись, я решил, что слово «поэт» меня очень возбудило. Дело в том, что восьмого термидора, числа во Франции, за день, до 9 термидора, когда весь террор рухнет и Робеспьер отправится туда же, повезли поэтов.

А.Венедиктов Куда? На гильотину?

Э.Радзинский Да. Это был Андре Шенье, или, как его называл Пушкин, Андрей Шенье, и его друг, другой поэт. И они по дороге…

А.Венедиктов По дороге на гильотину?

Э.Радзинский На гильотину. Они думают о чем? Что читать?

А.Венедиктов Господи.

Э.Радзинский Они будут вслух перед этим концом. И они придумывают читать «Андромаху» Расина. И вот в этом упоительном звучании французской речи их доставляют до эшафота, и тот, поднимая, говорит «а все-таки в ней что-то было».

А.Венедиктов В голове.

Э.Радзинский Да. После этого я думаю, что следующий сюжет, бесспорно, это Гумилев, которого допрашивают русский Андре Шенье, как он так и назывался, и мои мучения, потому что я помнил стихотворение, которое читал. Я оставил за дверью отцу Алеша. Я все время его хотел найти, это стихотворение. «Замученный мир малярией горел, Прибалтики снежной покров оттаивал кровью, когда на расстрел пошел террорист Гумилев»… Дальше я не помнил, но помнил концовку. «Быть может, новый Пушкин в новом сне споет нам о втором Шенье – о Николае Гумилеве». То есть сюжет продолжается. И дальше он совсем удивителен. Ведь что перепутал Гумилев? Он перепутал человека, который его допрашивал. Он все время, как поэт, имел образ. Пушкина допрашивает Николай I, и он его спрашивает: «Вы бы были на Сенатской площади?». «Да!» — с гордостью говорит Пушкин. «Я был бы!». И этого достаточно. И тот будет в расчет государям, и тот на вопрос этого несчастного следователя, участвовал ли он в этом таганском деле, с гордостью говорит, что участвовал. Только он не понимает, кому он говорит. Перед ним сидит человек, для которого он – классовый враг. Это совершенно… и его заканчивает. Но сюжет не заканчивается. Потому что дальше я бы закончил – два Мандельштама. Это Осип Мандельштам и иммигрант, тоже поэт, Николай, по-моему, Мандельштам, живущий в Париже. И конец их мы помним. Ту торжественную гильотину, почти фантастическую гильотину, в звуках поэзии. И вот здесь Освенцим, куда доставляют этого несчастного Николая Мандельштама, поэта, и наш, не Освенцим.

Э.Радзинский: Если начинать биографию Иосифа Виссарионовича, ну откуда мы начнем? Конечно, Туруханск

А.Венедиктов Не Освенцим.

Э.Радзинский Где умирает этот несчастный, причем описание невероятное, ужасное, как из носа что-то льется, он не может, его нету уже, потому что пеллагра – то есть истощение предельное, которое бывает у собак, которые подыхают от голода на этих теплых решетках. Разве не террор? Причем я же не говорю, что также умрет человек, который хотел накормить Россию Вавилов? И вот этот сюжет, это поэтический сюжет.

А.Венедиктов А как же зарифмовать резолюцию товарища Сталина, кто дал им право арестовывать Мандельштама? Безобразие.

Э.Радзинский Она рифмуется абсолютно, потому что страна, где ничего не делалось – сдох уже к тому времени, не дышит, человек спрашивает со всей его искренностью, потому что Гронский, который потрясающе точно… это один глава, партийный глава нашей культуры, подготавливающий первый съезд писателей и придумавший, видимо, социалистический реализм как метод. Он обожал Иосифа Виссарионовича. И он рассказывает. Он был великий актер, говорит он. Великий.

А.Венедиктов Удивительно.

Э.Радзинский Он общается с человеком со всей искренностью. Он к нему добр, он пленителен, он все, потом доводит его до двери, провожая, открывает дверь, и говорит, закрыв: «Какая сволочь». Как актер ему нужен зритель – это Гронский. Он не понимает.

А.Венедиктов Ему нужен был Фейхтвангер. Он же Фейхтвангера обаял!

Э.Радзинский А Ромен Роллан? Которому он говорил, что готов просто служить. Он все время его успокаивал. Но там была, промелькнула одна фраза, которая для меня была драгоценной абсолютно. Вы понимаете, если начинать биографию Иосифа Виссарионовича, ну откуда мы начнем? Конечно, Туруханск. Для меня. Потому что всю предыдущую биографию…

А.Венедиктов Мы не знаем на самом деле.

Э.Радзинский Мы не просто не знаем. Дело в том, что когда было его, готовилось 50-летие, его секретарь замечательный, которого он похоронит в кремлевской стене, Товстуха, он как бы был глава комиссии и ему поступали документы все время. Он просил документы прежде всего о том таинственном прошлом Иосифа Виссарионовича. Они же не вернулись.

А.Венедиктов Это 29-ый год.

Э.Радзинский Да. Все исчезли. Исчезли… в объятиях Товстухи. Так вот, если начинать по правде говорить об Иосифе Виссарионовиче, я бы начал ее, конечно, в Туруханске. Человек, который лежит. Я 10 раз это пытался рассказывать. Он лицом к стенке и он перестал даже за собой мыть посуду. Его ставят на пол, и с диким шумом из-под кровати выбегает собака Тишка, про которую он потом будет рассказывать и вылизывает эту тарелку. Ему 38 лет. И он подводит итоги, он не может их не подводить. Значит, вождь партии сообщил, что при нашей жизни нам революцию не увидеть. Буквально перед революцией, как и положено проницательному вождю. Одновременно он немножко забыл его фамилию, этого чудесного грузина.

А.Венедиктов Как его там?

Э.Радзинский Жи? Джи? Как зовут фамилию Кобы? Дзи? Джи? Почему ему нужна фамилия та? Коба просит сапоги. Сапогами называются фальшивые паспорта, на которые он, как бы надев на себя, улетит из этого чертового Туруханска. И у него профессии никакой, жена умерла, где сын – не знает, и, к тому же, у него такое ощущение, что Малиновский, который непонятно кто – наш или двойной агент Ленина, потому что Ленин пользовался провокаторами и объяснял это Анжелике Балабановой к ее ужасу. Поэтому, может, ему кажется – я уверен, — что им пожертвовали. И он лежит – конец света. Проходит 8 каких-то жалких месяцев, и этот конченый человек сидит в Кремле и он член правительства великой империи, которая ими захвачена. Вы понимаете, что в этой должно быть голове? А его биография – да как… его биография. По одним данным, 7, по другим – 8 арестов, 6 раз убегал. То есть каторга, ссылка, тюрьма. Тюрьма – каторга – ссылка – и так далее. Весь запас этого человека, с которым он выходит в это правление, это насилие, чудовищное насилие. И вы знаете, я думал, что он это забыл, сразу отринул во время разговора с Роменом Ролланом. Это мне безумно понравилось. Ромен Роллан начал говорить, он же приехал для этого, о том, что надо выпустить французского писателя, а на самом деле – Кибальчича, — Виктора Сержа, который находился как троцкист, сосланный в Оренбург, в очень дурных условиях. И тут вдруг Иосиф Виссарионович: «Какие дурные его!.. Вот я жил в Туруханске, там…». Он не сказал, но если бы знал, сказал нашу формулу. 12 месяцев зима, остальное – лето. Я жил там – и ничего! И вот здесь я понимаю, что когда он арестовывал и Зиновьева, и Каменева, он же вспоминал, как он там жил в этом, и все они жили в этих Парижах, в Ротонде, занимались этими спорами про Маркса и Энгельса, а он жил там – он, который был явно боевик, который добывал в свое время деньги, которого называли «левая нога Ленина» за любовь к Ильичу. И поэтому когда я пытался писать его биографию, я знал, что в Февральскую революцию выходит совсем другой человек. Притом дальше, вот здесь мы тоже должны остановиться, обязательно. Вы понимаете, он идеально, вы правы, чувствовал собеседника, моментально. Он растворялся в нем с огромной радостью, как любой диктатор – как Наполеон и кто угодно. И в Ромене Роллане – неважно, он сразу становился свой. И когда ты это чувствуешь – такая радость. И он все время разыгрывает, он драматург и режиссер. Он разыгрывает.

А.Венедиктов И актер.

Э.Радзинский Прежде всего. Симонов, который его знал, он об этом говорил, что он был замечательный актер. Он его поражал. А еще бы не поражать! У меня есть две сценки, которые я готов рассказывать день и ночь. Это приезд Барбюса в Россию. Вы знаете, что Барбюса не хотели пускать, потому что у него были троцкистские дела, статьи и так далее. Он был приглашен на юбилей Горького. И Гронский сообщает Сталину, что Барбюса не будет. И Сталин говорит: «А кто позволил им транжирить бесценный капитал?». Барбюса привозят в Москву. Барбюса сажают в Большом театре. Сцена. На сцене – президиум. В первом ряду Иосиф Виссарионович. Доклады идут про великого Горького, про которого Иосиф Виссарионович замечательно сказал, когда он решил передать имя Горького Московскому художественному театру, то Гронский заметил, что это, в общем-то, театр Чехова. На что Иосиф Виссарионович, не сказав ему, что он дурак, сказал, что «Чехов умер, а Горький – его надо привязать канатами тщеславия». Он знал, что это то, что привязывает интеллигенцию крепче всего.

А.Венедиктов Тщеславие.

Э.Радзинский Канатами тщеславия. Канатами! И вот сидит Барбюс, который этого не знает. «Сейчас мы его привяжем». И к нему в темноте подходит Гронский и просит следовать за ним. Вы понимаете, что Барбюс, который знает, что люди здесь, троцкисты, исчезают напрочь… Я думаю, с большим трудом и ужасом поднялся и идет за этим Гронским или кем-то. Его ведут. Ведут куда-то, в какую-то тьму. Они проходят очень долго, долго, долго… И выталкивают. И он вдруг в свете Юпитеров, на сцене, и Иосиф Виссарионович поднимается и начинает хлопать. И весь зал.

А.Венедиктов Ну конечно, а как же!

Э.Радзинский: Значит, точная фраза – что каждый раз Иосиф Виссарионович удивлял нас неожиданностью решения

Э.Радзинский Не понимающий, кто этот маленький, черненький, неизвестный человечек вскакивает. И он слышит, что такое наши продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию. Вот это и дальше действие продолжается, Иосиф Виссарионович берет Барбюса и сажает на свое место. А сам скромно отсаживается в последний ряд. И Барбюс напишет все лучшее о вашей судьбе. В руках этого человека с лицом рабочего, головой ученого, в одежде простого солдата. И формула гениальная. «Сталин – это Ленин сегодня». Это Барбюс. Барбюс – наш, мы его взяли!

А.Венедиктов Канатом тщеславия.

Э.Радзинский И Ромен Роллан тоже наш, мы его уговорим, что – к вашим услугам. Все время. А как он там, я уже забыл, кого, он во время революции. И понимаете, он же с самого начала хозяин, когда, я уже забыл, кому-то надо уехать, и он говорит, что надо к Дзержинскому, но не надо к Сталину.

А.Венедиктов А, было тогда, я тоже такое помню. Что такое было.

Э.Радзинский Как инструкцию Караулову 18-го года. Ленинское, у кабинета Ленина охранник. Он должен для охранников в любое время дня и ночи, без докладов, в кабинет могут войти двое. А есть уже как бы, ну… официальная линия вождей.

А.Венедиктов Вертикаль.

Э.Радзинский Троцкий за Ленином. Троцкий, Зиновьев, дальше идут Каменев и так далее. И наш как бы вроде в конце. Значит, два человека имеют право в 18-ом году входить в кабинет Ленина без доклада – Троцкий и Сталин. Вы понимаете… И это еще до всего, до всех секретариатов, до всего. Поэтому когда все эти глупости, что Ленин пост генерального секретаря технический – да забудьте! Пост генерального секретаря – это больной Ленин, который понимает, что НЭП и что они его сведут с ума дискуссиями просто. И он придумывает гениальную вещь. Он придумывает пост генсека. Для чего? А до этого, мы помним, есть это решение партии, что никакой оппозиции. Оппозиционная фракционная деятельность – исключение из партии моментальное. Все голосуют – и Троцкий, главный функционер, все. А теперь для этого нужно что? Большинство на съездах, чтобы решение не отменялось. Иосиф Виссарионович, пока все гуляют, очаровательное письмо Бухарина Зиновьеву из Кисловодска. Все пишут: «Огромная власть сосредоточилась в руках генерального секретаря. Не худо бы поделиться». Как он хохотал, наверное. Но он им ответил так, что… он ответил: «Пока вы там, как бы, отдыхаете, я здесь собака в жаркой Москве тружусь. Да я сейчас уеду и никаких разногласий у нас с тобой – работать надо!». А как учил нас Достоевский, в России работать кому ж охота? Поэтому они отдыхают.

А.Венедиктов Они отдыхают.

Э.Радзинский А он с Кагановичем, тоже фигура абсолютно неописанная, абсолютно, то есть вот действительно челюсти крепкие. Удивительно. И он целиком его. Вы знаете, там чудовищные мемуары, это изложение краткого курса, но там есть одна точная фраза, абсолютно. И одно идеально описанное действо. Значит, точная фраза – что каждый раз Иосиф Виссарионович удивлял нас неожиданностью решения. И второе – он рассказывает, что было. То есть были посланы ответственные инструктора по всем провинциальным ячейкам партии. И они перетряхнули партию. Они имели право доклада, что не годится этот, и, как делали часто, они сами становились…

А.Венедиктов Отстранения.

Э.Радзинский Да. И они сами часто становились, более того, органы НКВД и так далее – они не имели права отказать им в показе всех документов. То есть они еще контролировали.

А.Венедиктов Люди, назначенные Сталиным.

Э.Радзинский Все.

А.Венедиктов Все.

Э.Радзинский И следил Сталин, как… Вы знаете, он работящий, но в конце жизни. Он, видимо, очень любил показать, что делать, но вот это усидчивое… В нем есть… На самом деле, он импульсивный человек. И эта трубка, которую он придумал, сдерживающая, это гениальное же было.

А.Венедиктов Как мячик в руке.

Э.Радзинский И он ее долго раскуривает. Это полчаса. Курит-то быстро. Он раскуривает этот табак «Герцеговина Флора», он раскуривает эту трубку и появляется образ взвешенного политика. В то время, как те все кричат привычно, потому что, это же любая партия – это склока.

А.Венедиктов А уж революционная партия.

Э.Радзинский А это кафе. И орут одновременно. А этот – слушает. И вот эти стихи, которые я обожаю, Твардовского. «Глаза, склонившиеся к трубке знакомый людям всей земли, и эти занятые руки, что спичу с трубою свели. Они крепки и сухощавы, и строгой жилки бьется нить – в нелегкий век судьбу державы и мира им пришлось вершить».

А.Венедиктов Эдвард Радзинский у нас в эфире, и мы продолжаем после новостей.

НОВОСТИ/РЕКЛАМА

А.Венедиктов Эдвард Радзинский у нас в эфире и мы движемся дальше.

Э.Радзинский И вы знаете, вот, продолжая эту тему его ощущения человека – очень интересно для меня. Вы знаете, есть то, что я вам сейчас рассказывал, в принципе…

А.Венедиктов Ну Туруханск, мы поняли. Туруханск.

Э.Радзинский: Обычно был съезд «кто кого съест», а это нет. Это съезд славы, который он щедро назвал «съезд победителей»

Э.Радзинский Я говорил все это не раз. А вот это – абсолютно, это меня поразило. Вы знаете, это 13-ый год. Он проехал всю страну, хотя, как бы, скажем, оперативки для него должны были лежать во всех жандармских отделениях, он же все время убегал. Как правило, русскими документами, он с речью его и лицом, он все-таки сумел проехать, изумляя всех нас, в Вену. В Вене он остановился у человека по фамилии Трояновский. Это будущий наш дипломат знаменитый, посол в Соединенных Штатах, его сын будет бессменный посол. И его сын написал мемуары. И в мемуарах есть один замечательный кусок. Значит, я проверил, где они жили в Вене. Они жили в трех шагах от парка Шенбруннского дворца. Неплохой район, хотя очень далеко от центра. И Иосиф Виссарионович стал там тоже жить, потому что у него… И, как вы знаете, засел чудесный грузин, который засел за написание вот этого божественного труда – «Марксизм и национальные вопросы» или что-то. Ленину очень, вы знаете, нравилось, потому что он там просто излагал все ленинские мысли. Одновременно он написал, правда, Малиновскому письмо. «Дружище здесь занят какой-то ерундой», — написал Иосиф Виссарионович. Но Ленин знал, я уверяю вас, если была встреча, он бы понял, что он целиком во власти марксизма и национального вопроса. Но он занимался одной вещью. В благодарность. А он был тактичен. Он выводил девочку, будущую жену Куйбышева, нашего знаменитого революционера, который с ней будет обращаться чудовищно, по-хамски, но это потом, — он эту маленькую девочку выводил в парк. И кормил ее, видимо, конфетами, сладостями, ну чтобы она гуляла. И однажды, о чем пишет Трояновский, он предложил маме, он предложил ей: «А давайте оба позовем вашу дочку? К кому она пойдет?». И она пошла к Иосифу Виссарионовичу.

А.Венедиктов Ай молодец, ай красавчик.

Э.Радзинский Он красавец. Все его отношение. Причем, уверяю вас, такой же был у Победоносцева, такой же был и у Ленина. Они знают, что толпа крайне проста. И Иосиф Виссарионович сказал замечательную фразу, замечательную. Он сказал, что люди обкатываются легко, как камешки в океане, и политик должен это обязательно учитывать. И вот такой образ, понимаете. И поэтому для меня невероятно было всегда важно, когда он решил уничтожить сначала партию, а потом практически всю прежнюю жизнь. То есть создать монолит, как он называл, морально-политическое единство советского общества.

А.Венедиктов А когда?

Э.Радзинский: 34ый год, конечно. Ну… мы начнем этот год со съезда.

А.Венедиктов Съезд победителей.

Э.Радзинский Обычно был съезд «кто кого съест», а это нет. Это другой съезд. Это съезд славы, который он, ну, щедро назвал «съезд победителей», хотя имел право назвать «съезд победителя», потому что вся оппозиция… причем какие тонкости. Бухарин этому несчастному залу, который не очень понимал, говорил о каким-то парфянских стрелах отравленных, которые он, Бухарин, пускал. Иосиф Виссарионович избавил от них нашу родную партию. А каков Зиновьев, который же там бросил лозунг, который полетел в вечность. «Партия великого, партия Маркса и Энгельса, Ленина и Сталина». Это там. А это великий стратег мирового рабочего движения, это десятилетие под именем Сталина – Каменев, профессор. Тот самый Каменев, который – а он это помнит – в Ваченске, в Туруханске, по-моему…

А.Венедиктов В ссылке в той же сибирской.

Э.Радзинский Он, когда Иосиф Виссарионович тоже пытался вступить в философскую дискуссию, тут же его обрывал, потому что его мнение ему было неинтересно. Эти люди зла не забывают. Любого. То есть, у мальчика, у которого был шестой, у которого срослись пальцы и который не мог купаться, это Иосиф Виссарионович.

А.Венедиктов Публично купаться, чтобы не видели.

Э.Радзинский Да. И которого за это папа называл дьявольским копытом. Вы понимаете, у него эта жажда совершенства, комплекс, победа над комплексом неполноценности, он же еще маленький, у него еще, к ужасу, будет эта рука. И я видел, и вы знаете, эту фотографию первую, которую в детстве. Он на последнем ряду, но он вытягивает голову, он старается быть выше всех. Поэтому все охранники потом, все будут маленькие. И тот, к которому мы перейдем – Лозгачев – тоже маленький. Не терпел.

Э.Радзинский: Тюрьма стала называться «дом отдыха инженера и техника» в народе

А.Венедиктов Это как раз понятно.

Э.Радзинский И вот этот человек, конечно… безумно все это интересно, интересна психология. Вы понимаете, его психология. И вот, 34-ый год, съезд. Он все это слушает и потом, как мы с вами знаем, к нему приходят ведущие съезд и начинаются выборы в руководящие органы. Иосиф Виссарионович демонстративно кладет свой бюллетень не глядя. Причем выборы эти без выборов, там же количество кандидатов равно количеству членов.

А.Венедиктов Членов ЦК.

Э.Радзинский Но если кто получит больше 50, что невозможно, то избран не будет. И к нему приходят и сообщают ему, что все, кто его славили, они, конечно, молодцы, но из них то ли 160, то ли 300, по разным делам, голосуют против. Более того, неважно сколько. Больше всех против голосовали за Сталина, потом Молотова, потом Кагановича. То есть все его, съезд демонстративно отверг. Ну что он должен был подумать?

А.Венедиктов Лицемеры.

Э.Радзинский Нет. Он подумал… лицемеры – это понятно.

А.Венедиктов Это обычно.

Э.Радзинский Да. В общем, двурушники. У него был другой термин – вечный. Что это никогда не будет, они его никогда не признают Лениным. Никогда. Вождем они его не признают. Но это второе. А первое… А может, и второе. А второе – самое главное – он подумал: «какие ничтожные, жалкие люди». Во времена Нерона находился тот, кто и в Сенате вставал, зная, что убьют, и говорил, то есть выступал, и никакое это сталь, железо, это, как писал Маяковский, взваливал съезда советов… Нет, ни стали, ни железа – ничего! Есть партийные люди, которые обременены любовницами, квартирами, все склоками, все, о чем ему доносит Иегода. Потому что Иосиф Виссарионович все время читает эти донесения. То есть уничтожить их ничего не стоит.

А.Венедиктов Людишки.

Э.Радзинский: В 27ом году, когда он их выслал, как быстро все исправились, написали письма, отреклись и приехали. И в этот момент он понял, что просто надо выбирать, а ведь это же он не придумал публичный процесс. Мы же с вами знаем, что все эти публичные, «шахтинское дело» и так далее бесконечны с тех пор, как он вошел во власть 27-го года. Они шли, и тюрьма стала называться «дом отдыха инженера и техника» в народе. Причем здесь принята же Конституция будет. Вот сейчас, сразу, здесь построена основа социализма, как объявят этот съезд. Причем этот социализм… вот я одного не понимаю. Неужели, это же удивительный социализм. Поразительный. Где крестьянство прикреплено к земле. Может я чего-то тоже пропускаю? Рабочий класс, который гегемон, он почему-то «попробуй уйди с производства, у тебя трудовая книжка». Или «попробуй сделай – у тебя будет в Конституции право собраний, митингов и шествий, но попробуй». Наш народ – он же жил, откликаясь анекдотами. Любимый анекдот этого времени: приходит тетя к юристу, адвокату, и говорит, «я хочу знать, имею ли я пр-». «Имеете». Имеете право. Ага. «Значит, я могу?..» «Не можете», — говорит. Вот весь эпиграф к этому. Народ счел, он все понимал и со всем соглашался. Поэтому и дальше. Но дальше – открытие. Вы знаете, настоящее. Здесь я просто… он открыл великую вещь, что, оказывается, рабский труд – очень производителен.

А.Венедиктов Ну это открытие.

Э.Радзинский Конечно, открытие. И все эти мысли о том, что античное общество погибло, потому что рабский труд был – как производителен! Как они работали! Это же не придумать. Стройте коммунизм, который воздвигается при помощи рабского труда. То есть коммунизм – когда это николаевская казарма, как ее объявят небезызвестные нам революционеры, это вот прямо. И вот этот строй нравится. Ну, нравится, наверное. Это прекрасно.

Э.Радзинский: Народу не надо объяснять, почему нет того-то. Мы – единственная осажденная крепость социализма

А.Венедиктов Энтузиазм. Время – вперед.

Э.Радзинский Вы знаете, да. Время – вперед. И вот под этими гремящими лозунгами, ведь он построил моментально индустриализацию. Ну почти моментально, действительно, в стране, которой там дальше идут. Он построил. Да. Но за кратчайший срок. Но ему надо было все время доказывать, что срок должен быть кратчайший. Для этого он придумывал, ведь в чем процесс-то? Все процессы должны были доказать, что империалисты замышляют против нас войну. И Иосиф Виссарионович сам пишет показания Кондратьеву и Чуянову, которые почему-то… Кондратьев, он, как он пишет, уходит от главной мысли, которая очень важна. Когда Франция замышляет на нас напасть. И обязательно, что если не нападет тогда-то, то, наверное, нападает тогда. И Кондратьева просят провести сквозь строй. Это, наверное, было интересное мероприятие для Кондратьева, потому что он сразу заговорил. И все, согласился. Поэтому процессы уже были. Как их сделать он знал. Так что, он предложил партии большевиков, которая проводила вместе с ним те процессы, говоря словами нашего классика, «угодно на себе примерить». И вот в 34-ом году он увидел одну интереснейшую вещь летом. Летом состоялось убийство Гитлером всех, кто привел его к власти. Всю верхушку штурмовиков, да бог с верхушкой, там же был Рем, открывший Гитлера, который был больше, чем… я не знаю.

А.Венедиктов Больше, чем Каганович.

Э.Радзинский Больше, чем Каганович, будем считать, здесь не было – Ильич уже умер, тот, кто привел Иосифа Виссарионовича, уже не было. Троцкий не приводил его. Поэтому убили Рема, убили всех, и что Германия? Один народ, одна партия, один фюрер. Моментально лозунг. И Гитлер стал всемогущим вождем. Это произошло.

А.Венедиктов Сталин за этим следил.

Э.Радзинский Да. Он не мог не следить. Он только за этим и следил, это же был, впервые появился по правде враг. Ведь до этого же он знал, что эта Веймарская республика, эти, как англичане, и Гитлер называл презрительно «люди с зонтиками», что они нападут. Он все знал. Он правильно, он создавал – эта атмосфера давала возможность опасности, дает возможность быть вождем. Все время. То есть народу не надо объяснять, почему нет того-то, того-то, того-то. Мы — осажденная крепость. Мы – единственная осажденная крепость социализма. Мы в этом море отвратительного капитализма, где потом, вот уже когда мы дойдем до нашего времени, как он сказал эту замечательную фразу, что «самый последний советский человек свободный от цепей капитализма на голову выше самого высокопоставленного буржуазного тщедуша».

А.Венедиктов А, вот? Совсем хорошо стало.

Э.Радзинский Который обремененный этими цепями, несчастный. Несчастный все время волочет эти цепи. И это так. И это действительно… зачем надо было раньше, то теперь стало понятно, зачем теперь. Потому что Гитлер объявляет и, по правде, все в это верят, и Бухарин, который будет сидеть, будет писать, почему… Там поразительно. Он же Сталину объясняет, почему он, Сталин, должен был его посадить. Он пишет 43 письма любви к Сталину. И потрясающе, я их хочу как-нибудь прочесть вслух, где-нибудь, стихи, которые он пишет там. То есть… ясно, что условия у него не самые плохие, если человек пишет стихи. Но почему то, что он с ним сделал, это поразительно. Поразительно. И то, что Бухарин, который собирался и которому это прелестная – это надо же – несчастная Анна говорила: «Только не лги на себя». И он заставлял ее день и ночь читать это письмо к съезду. Попав туда, пишет ей: «Не беспокойся, меня обхаживают», — пишет он, — и как они с ним замечательно, с почтением обращаются. Он справедливо пишет, потому что он ожидал того, о чем он слышал. Что снимут пояс, начнут придерживать штаны, начнут говорить «кто ты такой?».

А.Венедиктов Издеваться, унижать.

Э.Радзинский Унижать – не просто унижать, а раздавить. Первое – давили сразу. Надо раздавить человека сразу. Никто не давил. Никто там, когда она пришла, сидит этот Коган, по-моему, следователь, и говорит ей – он ее принял – «Вот чай с сахаром. Николай Иванович – такая сладкоежка, мы здесь беседуем с ним». И она злобно говорит: «Так может быть, он попал в санаторий?».

А.Венедиктов Анна Юрьевна понимала.

Э.Радзинский Да. А тот говорит ей: «Если вы будете так продолжать – больше не встретимся». Но они больше не встретились по другой причине. Потому что ей позвонили, что товарищ Коган уехал в длительную командировку. Когана отправили туда же. Так вот. В 34-ом году, уже в конце, происходит вот… вы знаете, я все время думал. Ну, вот все эти споры, сколько он расстрелял, там же, как бы, цифры предлагают те организации, которые все это производили. Ну не в этом дело. А вот почувствовать по правде, что это такое? И вот в 34-ом году 21 декабря, как мы с вами знаем, был день рождения Сталина. Другое дело, что это был вымышленный день рождения.

А.Венедиктов Бывает.

Э.Радзинский Это очень интересно и понятно, почему. Он на год и 3 дня, по-моему, изменил свой день рождения, и все прогрессивное человечество вместе с нашей страной справляло бог знает чей день рождения. Но это неважно. Вот 21 декабря они собираются. 1 декабря, как мы помним, убит Киров. Мысль, которую он действительно сказал, потому что там, эту фразу, когда Киров сообщил, что его обольщают и просят стать генсеком, он сказал: «Прогнал всех», — сказал Иосифу Виссарионовичу. И тот действительно сказал: «Этого я тебе никогда не забуду».

Э.Радзинский: Когда Киров сообщил, что его обольщают и просят стать генсеком, он сказал: «Прогнал всех»

А.Венедиктов И не забыл.

Э.Радзинский Вы знаете, он не то что… для него человек… Если серьезная проблема, то человека не должно быть. Это правда. И когда там ужасается дочь, слыша по телефону, как он распоряжается по поводу убийства Михоэлса, она просто не понимает, что это человек из революции. Что для него жизнь – это не жизнь. Кулика — будущего маршала, которого он хочет сделать маршалом, но у него не та жена. Ну вот не та. Она плохо себя ведет, у нее любовник. Ну не может быть у маршала такой жены. А Кулика знает царицу.

А.Венедиктов Да, с гражданки, с 19-го года.

Э.Радзинский Да. Он занимался, этот фейерверкер, занимался уже артиллерией. Это всегда, в революцию, тот, кто был ничем, становится всем. Но что делать? Иосиф Виссарионович моментально распорядился. И бедный Кулик, который не понимает, куда исчезла его жена, все время надоедает этим органам. Говорят: «Ищут». Но не нашли. Кулик потом женится на подруге своей дочери. Ну, потом его расстреляют, вы знаете.

А.Венедиктов Уже после Второй мировой.

Э.Радзинский Да. Его расстреляют в 50-ом году, по-моему, когда будет расстрелян Гордов, Рыбальченко, генерал-лейтенант. Там уже… наше время.

А.Венедиктов Еще дойдет до этого.

Э.Радзинский Еще да. Впереди – следующий эфир.

А.Венедиктов И о том, что случилось 21 декабря 34 года, мы поговорим в следующий раз.



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире