Корреспондент― Во-первых, я вас поздравляю с тем, что в итоге получилось все-таки уехать. Я так понимаю, к этому долго стремились. Расскажите, как долетели, все ли позади, можно ли с уверенностью говорить, что на данном этапе эта история закончена?

А.Феруз― Да, я думаю, закончена. Выпустили меня через таможню. Я сел беспрепятственно в самолет улетел. Прилетел, вышел. И здесь пересек границу. Сейчас вот друзья встретили. Мы вместе едем в город, который изначально был готов принять меня. Завтра пойду в местное миграционное управление уже получать немецкие документы о том, что мне Германия предоставила статус беженца.

Корреспондент― Расскажите, пожалуйста, если это не секрет, какие у вас планы? Там, в Германии будете ли вы продолжать заниматься журналистикой, и вообще, планируете ли вы оставаться, жить в Германии или это какое-то временное место, куда вы приехали?

А.Феруз― На данный момент я не знаю, что будет. Таких дальних планов нету. Но я первым делом хочу начать изучать язык, хочу одновременно устроиться работать, и есть какие-то новые идеи. Я хочу продолжать развиваться как журналист. Возможно, будут поступать еще и получать какое-то дополнительное образование, и будут продолжать свою журналистскую деятельность.

Корреспондент― Скажите, пожалуйста, я, насколько помню, вы писали книгу, находясь, собственно, в учреждении, где вы пробыли последние полгода. Будете ли вы ее публиковать, готова ли она, будете ли вы ее выпускать?

А.Феруз― Да. Есть два варианта дневника. Это первый вариант, который изначально я писал. Он более подробный, и разные моменты есть… И вот второй вариант дневника, которые более сокращенный, который сложили в виде маленькой книжечке, она уже издана. И, возможно, в ближайшее время будет презентация, но пока еще точно не знаю, не могу ничего сказать по поводу дневника.

Корреспондент― А вот две версии – это одна пожестче и одна помягче, или почему это?

А.Феруз― Да.

Корреспондент― И, собственно, та, которая пожестче – вы ее теперь не хотите публиковать?

А.Феруз― Я сейчас думаю. Просто за период, что я там находился я как журналист собрал большую информацию про систему, где содержат мигрантов, и мне очень важно поделиться, как использовать эту информацию. То есть хочется, чтобы был результат и именно какой-то продолжительный, хороший. И я с коллегами буду советоваться и думать, как делать, что сделать… Но как бы не буду себя цензурировать. Есть разные идеи и некоторые из них иногда противоречат и не совсем совпадают друг с другом. И пока я не знаю, что я буду делать, как я буду делать. В ближайшее время, думаю, как-то определюсь с дневником и с другими делами.

Корреспондент― Смотрите, теперь возвращаясь, к началу всей этой истории, точнее, ее российской части. Как вам кажется – у вас было много времени, чтобы все это обдумать, поразмышлять – случайно ли к вам пришли сотрудники полиции, или это, может быть, связано с вашей деятельностью, либо с запросом от Узбекистана – как вы сейчас думаете, почему это произошло?

А.Феруз― То, что со мной происходило, допустим, в СМИ писали, куда-то вывозили… ну, то, что со мной происходило как бы публике, общественности известна одна десятая часть. Очень многие вещи мы – я имею в виду «Новую газету» и я – мы были вынуждены молчать в каких-то местах, потому что боялись ухудшения, и были большие риски…

Пока я думаю, я не могу рассказать, но я хочу просто сделать вывод. Мой вывод: всё, что со мной происходило за последний год, начиная с 16 марта 17-го года, моего первого задержания, это всё было связано исключительно с журналистикой, то есть с моей журналистской деятельностью. Это не было связано с какой-то моей прошлой жизнью или еще с чем-то. Здесь очень много моментов, которые доказывают, что это было связано с журналистикой, ничем больше.

Корреспондент― А какие-то люди из тех, кто вас задерживал или кто содержал, или тот, кто общался, говорили вам напрямую – не те, кто оценивали, а те, кто делали какие-то действия, — они говорили вам напрямую, что это связано с вашей журналистской деятельностью?

А.Феруз― Да, конечно. За весь период, когда возили в суды, где-то там опрашивали, если что-то происходило, всегда меня спрашивали, чем я занимался и где я занимался. То есть, когда 16 марта впервые задержали, они взяли у меня расписку, чем я вообще в Москве занимаюсь. Они знали, что я сотрудничаю с «Новой газетой», они знали все мои публикации, и были вопросы именно связанные с моими публикациями или моей деятельностью вообще. То есть там не было каких-то вопросов, чтобы они расспрашивали меня про мою прошлую жизнь: откуда я, что я, про моих родственников или еще что-либо. Когда меня где-то опрашивали, пытались что-то узнать обо мне, их всегда интересовала та честь моей жизни, то есть чем я занимаюсь в последние годы в Москве, что пишу, как пишу и так далее.

Корреспондент― И последний, наверное, такой вопрос нашего блиц-интервью. Как вы думаете, когда все начиналось в отношении вас, я имею в виду в России – задержание и прочее, — все происходило весьма стремительно и достаточно безрадостно. То есть многие вас поддерживали и поддерживают до сих пор, но у многих было ощущение, что практически неукоснительно идет эта машина, и что вас депортируют в итоге в Узбекистан.

В какой-то момент все переломилось, и сильно изменилась риторика тех, кто говорил о вашем деле, подключились, например, уполномоченные по правам человека – Татьяна Москалькова. Как вам кажется, почему это произошло – вот этот перелом? Это общественное давление или система стала справедливая и поняла, что ошиблась, или это просто какая-то случайность – как вы сами расцениваете?

А.Феруз― Мне кажется, тут сработали все механизмы, то есть это какая-то цепочка. Тут какую-то отдельную часть – общественное давление, либо публикацию, переговоры, которые вела «Новая газета», либо Татьяна Николаевна Москалькова, либо решение СПЧ – мне кажется, тут сложно отделить и сказать, что именно из-за этого они не сделали то, что они хотели. Мне кажется, тут совокупно всё вместе сработало. Что-то отдельно, без другого, мне кажется, бы не сработало. Это мое мнение.